Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

Обдумав случившееся, он давно уже начал подозревать, что проныра Ронни отнюдь не случайно, не по дружбе с донной Розой смастрячил Мазуру удостоверение полицейского шпика. Вероятнее всего, задумал очередную комбинацию, быть может, хотел подобраться к алькальду, к кокаиновой тропинке – опять-таки, чтобы выслужиться, выломаться из роли мелкого участкового.

Мазур даже добросовестно построил в уме несколько таковых комбинаций – исключительно для того, чтобы убить время и занять мозги. Потому что наступил не самый сложный, но самый поганый момент, когда приходилось просто ждать, тупо выжидать несколько часов, сгорая от нетерпения перед последним броском домой. Дождаться пресловутого «часа волка», он же – час быка, он же – время между собакой и волком. Середина ночи, когда клонит в сон часовых и вахтенных, когда слабеет рвение у ночных полицейских патрулей, а мирные граждане засыпают особенно крепко – как безмятежно дрыхнувшая в соседней комнатке Кристина…

Он сидел на тесной кухоньке, не зажигая света, возле притворенного окна. За окном простиралась влажная теплая темнота, кое-где пронизанная желтыми огоньками светящихся окон, цепочками уличных фонарей и фарами редких машин – и никто не ловил обнаглевшего австралийца, никто не пытался проникнуть в домик, а это свидетельствовало, что поработал он хорошо: хвосты обрубил, следов не оставил, а те, что остались, никоим образом не вели к союзу нерушимому республик свободных. Все следы, все прегрешения и скудные улики отягощали лишь некоего беспутного авантюриста с непроизносимой фамилией, которому через пару часов предстояло растаять навсегда. Точно, хорошая работа. Даже с перевыполнением социалистических обязательств – в виде микрофильмов…

Взглянув на часы, он понял, что время пришло. Тихонько встал, накинул холщовую куртку с бесценным содержимым подкладки, прошедшую с ним все здешние огни и воды, застегнул на пуговицу внутренний карман, отягощенный футляром с микрофильмами. Проверил оружие. Распахнул обе створки окна.

Слепящий электрический свет залил кухоньку совершенно неожиданно для него, но он не растерялся, действовал привычно – отпрянул от окна к стене, выхватил пистолет.

И чуть опустил дуло, когда увидел, что держит под прицелом Кристину в небрежно запахнутом халатике – в руках у нее не было ничего и она вовсе не выглядела только что проснувшейся… Морщась от досады и нетерпения, Мазур криво усмехнулся за отсутствием толковых реплик.

– Ты куда? – спросила она растерянно.

– Ухожу, – сказал Мазур.

– Куда?

– Какая тебе разница? – сказал он мягко. – В пространство. Насовсем. Я не хотел устраивать голливудских прощаний, знаешь ли… В общем, прощай. Лучше тебе побыстрее отсюда уехать, не годится торчать тут одной с кучей бриллиантов в кармане. В этом милом городке и за десять долларов глотку перехватят, а у тебя целое состояние.

На лице у нее было странное выражение, которого Мазур не мог понять, как ни пытался.

– Я подумала было… – сказала она растерянно. – Но камни на месте, все до одного… Джонни, что случилось?

– Да ничего, – сказал Мазур. – Совершенно ничего. Я просто исчезаю навсегда и ничего тут не поделаешь. Такова жизнь. Приходится…

– Ты что, все-таки шпион?

– Милая, ты неглупая девочка, – сказал Мазур. – Очень даже неглупая. К чему эти дурацкие вопросы и ненужные тебе сложности? Привыкай к роли молодой миллионерши… По крайне мере тебя я ничем не обидел, а? И ни в чем перед тобой не виноват. Так что…

Он нетерпеливо пошевелился, давно уже убрав пистолет.

– Бог ты мой… – сказала Кристина, и невероятная тоска в ее голосе заставила Мазура, уже положившего было руку на подоконник, остаться на месте. – А я-то думала, дура, а мне-то показалось…

Мазур смотрел на нее внимательно и цепко. В глазах у нее стояли слезы, а лицо было горестным, как у ребенка, которого вдруг обманули так несправедливо и жестоко, что хуже и представить невозможно.

До него только теперь дошло. Что на сей раз здоровая профессиональная паранойя его чертовски подвела. Что никаких потаенных замыслов у Кристины не было. Что эта дуреха…

В голове у него пронеслось множество самых разнообразных мыслей. Он подумал, что в него давненько уже не влюблялись всерьез – но сейчас это вызывает скорее досаду, чем мужскую гордость. Он подумал, что, не окажись таким идиотом, все проведенные с ней дни были бы определенно другими – ничего не изменилось бы, произошли бы те же самые события и не лишенные приятности сцены, но он смотрел бы на девушку совершенно другими глазами и совершенно другие чувства испытывал бы. Он подумал, что не стоит себя винить за подозрительность – как-никак был на работе.

А потом подумал, что с этим побыстрее надо кончать – как-никак это жизнь, а не цветная пленка синематографа, и времени у него нет, а расслабляться не позволительно…

– Забудь все побыстрее, ладно? – сказал он мягко. – Собственно говоря, я тебе попросту приснился. Меня никогда и не было, вот ведь какая штука… Прощай.

И ловко перемахнул наружу, в высокую влажную траву. Оглянулся не удержавшись, увидел ярко освещенную кухоньку и очаровательное печальное женское лицо, словно сошедшее с картин Боттичелли. Но это уже осталось в прошлой жизни, а прошлая жизнь была миражом, и он, отвернувшись, поднял из травы мопед, покатил его к задней калитке. Оказавшись на темной улице, ударил ногой по педали, вскочил на тарахтелку и выжал газ, насколько удалось.

Лучик жиденького света от небольшой фары с грехом пополам освещал дорогу – а там он вылетел на оживленную, ярко освещенную улицу. И погнал по ней, выжимая из японской безделушки все, что мог: пародия на Джеймса Бонда, супермен на мопедике, тающий призрак, незваный гость с другого конца света. Несколько раз попадались полицейские патрули, пешие и моторизированные, но джигит на тарахтящей двухколеске выглядел настолько своим, здешним и безобидным, что никто ему не препятствовал. Следовало только держаться подальше от тротуара – а то примут за моторизированного «сумочника», прицепятся профилактики ради…

Мазур не оглядывался – и ему казалось, что все, мимо чего он пролетает, дома и люди, фонари и фонтаны, тут же тает без следа, превращается в туман, в дым, потому что никогда не суждено этого увидеть вновь, а значит, оно как бы и не существует более…

Не было ни эмоций, ни чувств – затаились где-то под спудом, придавленные тренированной волей. Он действовал, как не рассуждающий механизм: добрался до одного из бесчисленных деревянных причалов, где оставил осиротевшую «Креветку», поднялся на борт, прошел в рубку, выбрал якорную цепь и включил двигатель. Отойдя в море на пару кабельтовых, повел суденышко параллельно берегу, держа курс на акваторию порта. Он прекрасно знал, где стоит «Заря» – еще сегодня утром проскочил на мопеде в порт, пристроившись в колоне идущих на загрузку машин, повертелся возле трапа сухогруза под австралийским флагом, задав вахтенному пару пустых вопросов, а по дороге высмотрел «Зарю»…

Ни погони, ни преград – благодать, да и только. Крайне просто проникнуть в гражданский морской порт, это вам не военная база – хотя и на самые охраняемые базы мы умеем проникать, учены на совесть…

Ночной покой, тишина и безмятежность. Справа, в открытом море, шло параллельным курсом какое-то большое судно, судя по цепочкам светящихся иллюминаторов, пассажирское. Оттуда доносилась музыка. Слева, как ни в чем не бывало жил своими буднями порт – в холодном свете фонарей виднелись краны, где-то грохотала лебедка, на пирсе с могучим грохотом разворачивался грузовик…

Увидев наконец «Зарю» метрах в двухстах по левому борту, Мазур, держа одной рукой штурвал, проворно разделся, выключил двигатель и вышел на палубу. Выбросил за борт оба пистолета, взял в зубы пластиковый пакет с трофеями и «солдатиком» перемахнул через фальшборт. Погрузился с головой, в два сильных гребка оказался на поверхности. «Креветка», замедляя ход, по инерции шла прежним курсом, вскоре ей предстояло врезаться либо в пирс, либо в борт одного из стоявших под погрузкой судов, но это не могло нанести особого ущерба ни пирсу, ни кораблю, так что нельзя сказать, будто Мазур на прощанье особенно уж набуянил…

Он плыл по спокойной темной воде, накрепко зажав в зубах пакет, дыша носом. Водичка была совсем не та, что в открытом море, возле маленького живописного острова: лицом он то и дело врезался в скользкие, жирные пятна, оставлявшие на губах противный привкус мазута, воняло гнилью, еще каким-то дерьмом, повсюду плавали отбросы вроде кожуры от фруктов, тряпок и прочей дряни. Ну, что поделать – зато погони нет ни морем, ни по воздуху, а это искупает все неудобства…

«Заря» вздымалась над ним высоченной стеной. Достигнув якорной цепи, Мазур стал карабкаться по ней проворно и бесшумно, ни разу не поскользнувшись. Подтянулся на руках, перевалился через борт, выплевывая воняющую мазутом жижу, чувствуя себя грязным с головы до пят. Тут же к нему бросилась фигура в белом и, выставив перед собой продолговатый предмет, что-то грозно и непреклонно скомандовала по-испански, а потом продублировала по-английски:

– Стоять, не дергаться! Руки вверх!

– Отставить, – послышался рядом знакомый, насмешливый голос, молвивший на языке родных березок: – Это не диверсант, это, как я понимаю, капитан Мазур наконец-то соизволил домой вернуться…

…В каюте было сухо, светло, тепло и уютно – дом родной, чего уж там. Плавучий кусочек советской суверенной территории, откуда Мазура не могла извлечь никакая сила, самая могучая и злокозненная. И он сидел, расслабляясь совершенно телом и душой, уже содравший с себя мощными струями душа всю грязь портовой акватории, со стаканом дегтярно-крепкого чая в руке, чувствуя восхитительнейшую опустошенность. «Это – привал, – лениво, вновь и вновь повторял он про себя, как заведенный. – Это – привал…»

Капитан первого ранга Самарин по кличке Лаврик, наоборот, трудился в поте лица – сидя напротив, он аккуратненько подпарывал бритвенным лезвием подкладку куртки, извлекал оттуда невесомо-плотные листочки микросхем, способных сэкономить Советскому Союзу массу времени, трудов и денег, складывал их стопочкой, но стопочки никак не получалось, получалась кучка.

– Все? – спросил он, поблескивая своим знаменитым пенсне.

– А тебе что, мало? – устало спросил Мазур. – Сколько было, все принес, не жадничай… Как там с остальными?

– Да все в порядке с остальными, – рассеянно отозвался Лаврик, тасуя листочки, как карты. – Трое уже на «Петропавловске», ты только что заявился, двое давным-давно перешли границу на северо-западе, прямым ходом идут на точку, они на контакте… Все путем, вам легче, вы свое отпахали. А мне, горемычному, предстоит работать, как трактору «Беларусь». Безопасность – она обязывает, старина, дорогой мой Кирилл Степаныч. Мне вот, как человеку наученному горьким опытом многолетнего отпора проискам и поползновениям, совершенно ясно, что где-то по пути вас, конечно же, поймало в цепкие щупальца ЦРУ. И вербануло в два счета, играя на ваших всегдашних слабостях, как то: золото, вино и бабы. И предстоит вас теперь, дражайший, изобличать долго и упорно с присущим мне, старому волку контрразведки, блеском…

Его подчиненный – новый какой-то, молодой, незнакомый Мазуру – преданно и настороженно торчавший за правым плечом шефа (то есть там, где и полагается по уставу быть ангелу-хранителю), слушал это ошарашено, потом лицо его приняло ожесточенное, служебное выражение, и правая рука потихонечку поползла под белоснежный морской кителек…

– Отставить, – сказал Мазур равнодушно. – У вашего командира всегда было специфически извращенное чувство юмора…

– Отставить, – покосился и Лаврик на своего напрягшегося орла. – Это я так шутю на радостях… но ты, Кирилл, и в самом деле очень уж долго болтался по континенту. На полную катушку, поди, попользовался всеми здешними удовольствиями? Винишко, экзотика, девочки темпераментные…

Обижаться на него было бессмысленно – во-первых, Лаврика не переделаешь, и никуда от него не деться, а, во-вторых, чертов особист далеко не всегда торчал в безопасном тылу, случалось вдвоем хаживать по лезвию… И обязаны кое-чем друг другу, чего уж там.

– Ну, разумеется, – сказал Мазур. – Больше тебе скажу: я даже в борделе работал, недолго, правда…

– Не шлюхой, надеюсь?

– Обижаешь. Главным вышибалой.

– Ну, это ты потом напишешь, – сказал Лаврик бесстрастно. – Сам понимаешь, писать тебе оперу потолще «Войны и мира»…

– Понимаю, – сказал Мазур с грустной покорностью судьбе.

– Жмуров много?

– Ерунда, – сказал Мазур. – В пределах средней нормы.

– Стареем, – кивнул Лаврик. – В сентиментальность впадаем, жмуров кладем не штабелями, а через раз… – он повернулся к своему молодому кадру. – Обрати внимание, Вадик: за иллюминатором тишина и благолепие, город дрыхнет себе совершенно нетронутым. Душевный все-таки человек капитан Мазур – а ведь мог на прощанье городишко и с четырех концов запалить, с него станется… Ладно. Неси все это к Реброву, пусть радиограмму пошлет, а то меня дергают что ни час…

Молодой собрал микросхемы с величайшим тщанием и бережностью, словно тончайший старинный фарфор, вышел за дверь с видом просветленным и гордым от сознания своей причастности к таким вот играм.

– Новый? – кивнул ему вслед Мазур.

– Ага, – сказал Ларик. – Натаска на пленэре… Вроде бы будет толк. Что ты озираешься?

– Портрета не вижу, – сказал Мазур. – Ты ведь, насколько я понимаю, замполитом тут числишься? Сиречь первым помощником, ежели на гражданский манер? Что ж у тебя в каюте портрета генсека нету? Это, Самарин, как ни крути, политическая близорукость, должен тебе заявить со всей нелицеприятностью, как член КПСС члену… И вообще, у тебя водки нет?

– У меня-то? – хмыкнул Лаврик, проворно распахивая шкафчик. – Обижаешь. Ром местный пойдет?

– А чего ж…

– Ты мне политическую близорукость не шей, – сказал Лаврик, проворно расплескивая по стаканам и высыпая в качестве закуски с полдюжины конфеток. – Портрет отсутствует не по причине аполитичности, а ввиду полного отсутствия оного. Нету еще портретов, чтоб ты знал… Не успели нарисовать и распространить.

Мазур так и застыл со стаканом в руке:

– Я тебя правильно понял?

– Ага, – сказал Лаврик, щурясь через пенсне. – Должен вам с прискорбием сообщить, как член члену, что партия и народ осиротели. Помер товарищ Черненко, пока ты на берегу развлекался. Такие дела. Генеральным секретарем у нас пару дней как Михаил Сергеевич Горбачев, так что портретов получить не успели. Вообще, Кирилл, я давно уже подметил тенденцию: как только отправишься ты куда-нибудь на задание, тут и очередной генсек помрет… Право слово, тенденция. Если так и дальше пойдет, придется тебя невыездным сделать, так оно для генсеков спокойнее будет…

– Погоди, – сказал Мазур. – Горбачев? А это еще кто? Что-то я такого и не припомню…

– Да он недавно там, – сказал Ларик. – Ставропольский, пятьдесят четыре года…

Мазур так и вылупил на него глаза:

– Скоко?

– Повторяю по буквам. Пятьдесят четыре.

– Охренеть… – сказал Мазур. – Это ж пацан, по тамошним по меркам. Мир перевернулся, не иначе… Пятьдесят четыре? Лаврик, что у нас в отечестве деется?

– Все правильно деется, – ухмыльнулся Лаврик. Наклонился к нему и понизил голос. – По точным данным – человек Андропова… Понял?

Мазур сидел в совершеннейшем обалдении, зажав в руке нетронутый стакан, переваривая эти сногсшибательные новости.

– Слушай, Лаврик… – вымолвил он наконец. – Но это же… Это ж черт знает что… Пятьдесят четыре всего… Человек Андропова… Что, кончилось болото? Звиздец маразматикам?

– Тихо, тихо, – сказал Лаврик, машинально обернувшись на дверь. – Не ори, как больной слон… Не нашего ума дело, не по нашим погонам. Но если интересуешься моими личными впечатлениями, то могу тебе по секрету сказать, что лично я, знаешь ли, воспрянул. Пятьдесят четыре года, человек Андропова – это, знаешь ли, внушает нешуточный оптимизм. Юрий Владимирович не стал бы наверх толкать всякую шелупонь… Дернем за перемены к лучшему?

– Дернем, – сказал Мазур с непритворным воодушевлением. – За Михаила… как там его?

– Сергеевича.

– За Михаила Сергеевича! – сказал Мазур.

И молодецки осушил налитый до половины стакан, не поморщившись. Блаженное тепло разлилось по телу, и будущее казалось не то чтобы прекрасным, но, безусловно, радостным, а все недавнее прошлое, все пережитые на суше треволнения, все лица и улицы, все схватки и женские объятия уже таяли в памяти, как сон или туман – в том числе и женщина с картины Боттичелли, имевшая глупость всерьез влюбиться в привидение. Где-то на донышке души ощущалась печальная заноза, но это, он знал, ненадолго: такая уж судьба выпала, не имел он права ни на прошлое, ни на воспоминания…

* * *

…Он получил Красную Звезду – как и остальные пятеро живых вкупе с шестым, обозначенным «посмертно».

А вскоре в стране начались нешуточные перемены, и начались они с того, что карающий меч единственно верного учения, ненадолго оставив в покое чудище империализма, обрушился, молодецки рассекая воздух, на гидру пьянства и алкоголизма…

* * *

Красноярск, май 2003.

Александр Бушков
Пиранья. Флибустьерские волны

«На эти прекрасные острова стекался самый разный народ – от безграмотных мужланов до беспутных отпрысков знатных родов. При всем несходстве две вещи объединяли их: они молчали о своем прошлом и громогласно уверяли, что обеспечат себе великолепное будущее. Все до одного, они самозабвенно верили, что Фортуна ослепительно им улыбнется. Что ж, надо признать, с одним из тысячи такое все же иногда случалось...»

Д. Вейзенмюллер «Разыскания о флибустьерских временах».

Часть первая
Люди скучной профессии

Перед лицом мелькнул продолговатый грузик, прикрепленный на коротком лине к болтавшемуся на водной глади буйку. Капитан третьего ранга Кирилл Мазур по прозвищу Пиранья целеустремленно и неспешно, как проделывал это сто раз, уходил на глубину. Последним из трех, как и полагалось командиру. Далеко не всегда командир обязан красоваться на лихом коне впереди строя.

Пеший-Леший и Мозговитый погружались сноровисто, почти синхронно. Мазур наблюдал за ними совершенно спокойно. При всей своей недолговечной, но накаленной неприязни к Мозговитому он вынужден был признать, что этот навязанный ему штатский спец умеет обращаться с аквалангом и под водой определенно не новичок, надо отдать ему должное.

Вода была чистейшая и прозрачная, солнце просвечивало ее чуть ли не до дна, покрытого густыми высокими зарослями какой-то экзотической подводной флоры. Мазур понятия не имел, как называется это колышущееся мочало, о чем нисколечко не сожалел. Мелкая рыбья сволочь лениво разбрызгивалась в стороны и тут же вновь сбивалась в стайки, не особенно и пугаясь троицы царей природы. Рыбы покрупнее степенно отплывали, такие же непуганые. Поблизости до сих пор так и не объявилось ни одной акулы, что было исключительно приятно. Ни у кого из них не имелось при себе серьезного оружия, разве что ножи и опереточные остроги – такими уж оказались правила игры. Всего лишь искать то, что обронили другие. И потому вроде не следовало бы ждать, что навстречу выплывут столь же безмолвные и целеустремленные ребята, настроенные на драку до последнего. А впрочем, не надо зарекаться, ничего еще неизвестно. Законные хозяева потери могли в конце концов добраться в эти места, пуститься на поиски аквалангистов...

Они погружались, размеренно колыша ластами, не оставляя за собой пузырьков воздуха, и Мазур уже видел на дне нечто темное, инородное, никак не походившее на творение природы. Была в нем некая правильность очертаний, которую могли придать человеческие руки. Вот только... Вот только этот высокий, странный, покосившийся предмет, судя по первым наблюдениям, пролежал на дне долгие годы, а значит, никак не мог оказаться тем, что они старательно искали вторую неделю. Издали видно, что эта загадочная штука покрыта плотным слоем известковых отложений, коралловой коркой, или как там эта гадость еще именуется по-научному. Короче говоря, если попросту, загадочная штука слишком долго тут валялась, заросла толстенной коростой.

Высотой она была не меньше человеческого роста, сверху торчало нечто вроде обломанной трубы, справа виднелось нечто вроде бака или бочонка, слева – что-то напоминавшее толстое колесо, и еще какие-то кривые штуки...

Достав нож, Мазур поскреб то, что больше всего напоминало обломанную трубу. Взвилось облачко мути, вскоре раздался противный скрип – наточенное лезвие скользнуло по металлу.

Его подчиненные торчали рядом, из-за масок нельзя было разобрать выражения лиц, но и так ясно, что все поголовно ощутили нешуточное разочарование. Очередная пустышка. На морском дне столько хлама, в том числе и металлического, заставляющего чуткую, но безмозглую электронику срабатывать...

Глядя на Мозговитого, Мазур выразительно, демонстративно пожал плечами. Тот сделал яростно движение рукой, выражавшее нешуточную досаду. Мазур вторично пожал плечами, еще энергичнее, красноречивым жестом показал на непонятный предмет: мол, чем богаты... Сам должен понять, штафирка чертова, что именно на эту штуку сработала аппаратура и ничего другого в окрестностях не сыщется.

Похоже, Мозговитый наконец осознал нехитрую истину. А Мазура вдруг осенило. Он догадался, что это за морское чудо. Паровая машина с какого-то невезучего судна, затонувшего здесь не менее ста лет назад – очень уж древней она выглядела, пожалуй, тут не сотней лет попахивает, а временами, скажем, Крымской войны. Все деревянные части давным-давно сгнили, рассыпались, уничтоженные морской водой, осталась только машина...

Но у него не было ни малейшего желания изображать из себя подводного археолога, его в силу профессии и специфики задания интересовала главным образом современность. И потому он преспокойно подал сигнал к подъему – а остальные двое охотно повиновались, тоже не склонные к долгому любованию антиквариатом.

Над головой появился овальный темный силуэт днища, Мазур двумя сильными гребками изменил направление, пропустил вперед подчиненных и последним вынырнул на поверхность рядом с кормой суденышка. Ухватился за планшир, мгновенно обретя прежний вес, став тяжелым и неуклюжим в первые секунды, перевалился через борт на корму. Выплюнул загубник, снял баллоны, пояс с грузом, ласты, ни на кого не глядя, принялся стаскивать желто-черный гидрокостюм.

На небе сияло клонившееся к закату солнышко, совсем неподалеку красовался безымянный и необитаемый островок, напоминавший пышный пучок петрушки. Океан романтично простирался до горизонта. Небольшое, но надежное одномачтовое суденышко под названием «Ла Тортуга», что по-испански означало всего-навсего «Черепаха», дрейфовало на восточной окраине Карибского моря. Того самого, что прославлено в известной песне про бригантину. «В флибустьерском дальнем синем море...» Так вот, это – здесь. Флибустьерское дальнее синее море – это как раз Карибское. Именно его воды бороздили и пенили герои книг, которыми Мазур зачитывался в детстве – и Джим Хокинс, и капитан Флинт, и капитан Блад, и персонажи «Наследника из Калькутты», и много кто еще. То самое море. Здесь и в самом деле обитали когда-то в превеликом множестве не книжные, а самые настоящие пираты, здесь брали на абордаж груженные золотом по самую палубу галеоны, здесь обнаглевшая вольница не просто перехватывала «золотые караваны», а брала штурмом немаленькие города, здесь пролили море крови и выхлебали море вина, здесь благоденствовала без всяких законов пиратская столица Порт-Ройяль, пока ее не смахнуло к чертовой матери жуткое землетрясение.

Вот только Мазуру сейчас было решительно не до романтики и богатейшей событиями бурной истории Карибского моря и всех до единого здешних островов. Он просто вынужден был стать приземленным до вульгарности, поскольку его прислали сюда не любоваться красотами природы и не болтаться праздным туристом по местам боевой и трудовой пиратской славы былых времен. Задание на него повесили ясное и конкретное, но время поджимало, а похвастаться пока нечем. Из-за специфики предприятия не дождешься даже пресловутых «некоторых успехов», какими всегда при некотором опыте можно на какое-то время утихомирить начальственный гнев.

Во всем этом деле попросту нет промежуточных стадий, «некоторых успехов», «продвижения в определенном направлении». Либо они отыскали наконец эту штуку, либо не нашли ее до сих пор. Именно так и выглядит диспозиция...

Он стащил наконец гидрокостюм, бросил его у борта и присел рядом на корточки, чувствуя себя премерзко. Викинг, как человек опытный, давно уже понял, что очередное погружение снова не принесло ни малейших успехов, – и деликатно отвернулся, глядя в море. Равным образом и Крошка Паша, повернувшись спиной, возился в крохотной рубке, чем-то гремя без всякой надобности... Над суденышком, над сверкавшим в лучах заходящего солнца миллиардом искр флибустьерским дальним синим морем витало тоскливое уныние, и хуже всех было Мазуру, отцу-командиру. В подобных случаях командира покусывают двойные угрызения совести: как-никак на месте топталось не какое-то абстрактное, а вверенное именно ему подразделение. Таковы уж нюансы и тонкости. Плевать, что нет его личной вины. Его подразделение не могло похвастаться успехами, и точка. Впору тоскливо взвыть.

Он решительно поднялся, делая вид, что просто отдыхал минутку. Негоже подчиненным лицезреть полководца, изображающего собою аллегорическую фигуру пессимизма, повернулся к рубке и, как ни в чем не бывало, четким командным голосом распорядился:

– Возвращаемся в порт.

Команда была совершенно не уставная, но следовало учесть, что все они изображали совершенно штатских типов, не имевших никакого отношения ни к советскому военно-морскому флоту, ни вообще к Советскому Союзу. А посему Крошка Паша столь же неуставным образом кивнул, выбрал якорь, включил движок и круто переложил штурвал. «Ла Тортуга», развернувшись куцым бушпритом к норд-норд-весту, легла на курс, которым наверняка проходил в стародавние времена какой-нибудь флибустьер.

Мазур так и стоял у планшира, бездумно глядя в море. Слева показались какие-то морские птицы, опять-таки неизвестные ему по именам, но уж безусловно не чайки и не альбатросы. От безнадежности – и из присущего морякам суеверия – он охотно взялся бы погадать по их полету, будет ли удача, но представления не имел, как именно это делали древние эллины.

Рядом объявился Мозговитый, постоял немного молча, не поворачиваясь к Мазуру, глядя в том же направлении. Потом произнес обычным своим сварливым тоном, удивительным образом вмещавшим всю вселенскую скорбь:

– Вообще-то у нас хватило бы времени, чтобы отработать еще один квадрат.

– Боюсь, что нет, – с величайшим терпением сказал Мазур. – Не успели бы. У меня ясный и недвусмысленный приказ: не задерживаться в этих местах, возле того островка, в темное время. Там шныряют контрабандисты, а с ними сталкиваться не стоит.

– Контрабандисты? – покривил губы Мозговитый. – Полагаете?

– Я ничегошеньки не полагаю, – тем же ровным тоном сказал Мазур. – Я всего-навсего скрупулезно следую полученным инструкциям. Охотно верю, что вы привыкли к другому стилю общения, к дискуссиям, обсуждениям и спорам, но у военных, уж не взыщите, все обстоит совершенно иначе. Я делаю то, что мне приказывают. И ни за что не сделаю того, что мне приказано не делать.

– Понятно, – протянул Мозговитый, удивительным образом ухитрившись вложить в эту нехитрую реплику массу оттенков, все, как один, неприятные для Мазура.

Однако больше ничего не сказал, и на том спасибо – стоял, опершись на планшир, уныло глядя в море и временами печально вздыхая, словно тень отца Гамлета. Явно демонстративно, в адрес Мазура. Как будто Мазур украдкой работал на ЦРУ и делал все, чтобы сорвать поиски.

С этим типом, приданным, засекреченным инженером из какого-то засекреченного института, у Мазура не заладилось с самого начала. И дело тут было отнюдь не в том, что Мозговитый, как его про себя окрестил Мазур, был штатским, а остальные истоптали дюжину пар сапог и истрепали дюжину пар погон. Дело в самом Мозговитом. Он оказался не только невероятно занудным, но и чертовски правильным. Изволите ли знать, он, не будучи ни военным, ни разведчиком, тем не менее совершенно точно знал, как следует себя вести советским спецназовцам, выполняющим вдали от Родины серьезное задание. И, с его точки зрения, Мазур вел себя совершенно неправильно – о чем Мозговитый пару раз с кислой миной заявлял вслух, а чаще всего демонстрировал молча неприкрытое удивление. Особого вреда от этого не было, но настроение портило регулярно, как Мазуру, так и остальным.

Что поделать, они молча терпели. За годы службы приходилось сталкиваться со сподвижничками и похуже, навязанными свыше. Хорошо еще, что этот насквозь правильный субъект не стремился пока что устраивать политинформации и партийные собрания и не порывался до сих пор написать от имени всей группы письмо с одобрением исторического антиалкогольного указа...

Покосившись вбок, на молчавшего Мозговитого, – было в его безукоризненном профиле нечто древнеримско-фанатичное – Мазур сказал без выражения:

– Кто его знает, быть может, мы работали бы ревностнее, знай точно, что именно ищем...

– Я же вам объяснял. Объект блюдцеобразной формы с выступающими частями, больше всего напоминающими овальные баллоны, несколькими винтами и линзами.

– А конкретнее?

– В данный момент это все, что вам следует знать, – сказал Мозговитый без тени превосходства, с тем же занудством. – Думаю, вы и по такому описанию сможете отличить наш объект от старой железной рухляди... Или я неправ?

– Вы совершенно правы, – сказал Мазур, охваченный несбыточными мечтаниями: как славно было бы влепить молодчику в ухо...

И тут же подумал, что сейчас он, вполне может оказаться, был все же несправедлив к собеседнику. Не исключено, что Мозговитый просто-напросто прошел не менее суровый инструктаж, нежели Мазур. Не исключено, ему категорически запрещено делиться какими бы то ни было подробностями. Так частенько бывает: каждый знает ровно столько, сколько ему, по мнению вышестоящих, положено, и точка. А это несколько меняет дело. Но все же не делает Мозговитого более приятным спутником, его характер – это нечто врожденное, а никак не следствие секретных инструктажей...

«А, плевать, – подумал Мазур. – Когда-нибудь и эта экспедиция кончится, как другие до нее. Мне с ним не детей крестить».