Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

– Да брось, – сказал Мазур. – Тут другое. Мое настоящее имя и фамилию ни одна собака не способна выговорить, только-то и делов. Я, знаешь ли, исландец. Представляешь, где это?

Рано или поздно можно было нарваться на вопросы о национальной принадлежности и точном местоположении далекой родины, – так что следовало заранее озаботиться железной легендой. А она была не просто железной – из закаленной вольфрамовой стали. Слишком дикое совпадение получится, слишком невероятное стечение обстоятельств выйдет, если в этих местах встретятся нос к носу два исландца. Чересчур уж далека страна Исландия, чересчур уж мало в ней народу, чересчур уж редко покидают тамошние уроженцы свою суровую родину, не говоря уж о том, что исландский язык за пределами сего острова знает разве что пара-тройка заросших пылью и паутиной, забытых профессоров, узких специалистов… Железная легенда.

– Ага, ну да! – обрадованно подхватил Пьер. – Понятно, чего уж там. Был я в Рейкьявике пару раз, в семидесятом и вроде бы в семьдесят восьмом, точно не помню… Ну да. Ты, конечно, какой-нибудь Свернискорееноснасторону Брюквакнорресон…

– А в лоб? – лениво предложил Мазур.

– Ладно, ладно, извини… Пошутить нельзя? Ага, бывал я в Рейкьявике. Слушай, ну у вас и девки…

– А что?

– Да дело в том, что их попросту нету! Порт есть, кабаки есть, а девок, считай, почти что и нету. По пальцам пересчитать можно. Что за страна?

– Вот такие у нас девки, – сказал Мазур с законной гордостью истого исландского патриота. – Умеют себя блюсти.

– То-то ты и рванул из своей Исландии?

– Скучно там, скучно, – сказал Мазур. – Что поделать? Поманили более веселые места…

– Понятно. Сам такой. Однажды шагнул в сторону от скучного, размеренного бытия буржуазии – и понеслось… Слушай, это даже и неприлично как-то – встретились двое белых людей, европейцев, нашли друг друга в этой чертовой глуши – и сидят всухую…

Тут только Мазур сообразил, что пришелец высмотрел-таки торчащее из мятого ситца горлышко бутылки. Жадничать не было причин, наоборот, неожиданный источник информации требовал установления с ним самых добрых отношений – и Мазур извлек бутылку на свет божий, протянул ее Пьеру:

– Ладно, твоя тут ровно половина. За знакомство и возможную дружбу, приятель…

Пьер сноровисто открутил пробку, присосался к горлышку, задрав донце бутылки к синим небесам, – и ухитрился, прохвост этакий, высосать ровнехонько половину, что свидетельствовало об огромной алкогольной практике и несомненном питейном благородстве.

– Твое здоровье, Джим! – с воодушевлением произнес Пьер, возвращая бутылку. – Ну вот, жить стало гораздо веселее… Джонни у нас, понимаешь ли, три года как вляпался в какую-то долбаную малайскую секту, а они спиртного не принимают совершенно, так что на шхуне нет ничего покрепче зубных капель, да и те давно втихомолку оприходовали… – Раскинувшись на траве рядом с Мазуром, он блаженно потянулся. – Слушай, раз ты здешний, просвети-ка… Наши тут бывали не раз, но я-то впервые… Что нужно дать вон той киске, чтобы она со мной прогулялась куда-нибудь в лес?

Мазур посмотрел в ту сторону, куда указывал новый знакомый. И ледяным тоном произнес:

– Между прочим, лягушатник хренов, ты имеешь в виду мою законную жену. Рыло сверну на сторону вмиг… и не вздумай хвататься за свой ржавый ятаган, иначе кранты тебе наступят моментально… Усек, выкидыш обезьяний?

Он и в самом деле изменил позу так, чтобы при необходимости мгновенно припечатать оскорбителю в зубы ногой, в то же время рвануть у него из ножен паранг.

– Да ну, Джим, ты чего! – с искренним раскаянием воскликнул Пьер, лежа на спине и выставив перед собой руки. – Кто ж знал… Я ничего такого не имел в виду… Брось, ладно?

Мазур видел, что новый знакомый и в самом деле откровенно напуган нешуточной перспективой получить по сусалам. Положительно, первые впечатления не обманывают, этот болтун не из мачо, а из тихих шестерок, озабоченных лишь тем, чтобы прозябать на определенном уровне, не пытаясь играть в супермена…

– Нет, ну, Джим…

– Ладно, проехали, – великодушно сказал Мазур.

– Ну, ты счастливчик! – не без лести сказал Пьер. – Какая девочка, спасу нет…

Мазур скупо улыбнулся с горделивым видом собственника.

– Мне на таких никогда не везет, – грустно сказал Пьер, косясь на горлышко бутылки. – Не поверишь, но мы с Аленом Делоном однажды две недели пользовали одну и ту же девку…

– Чутье мне подсказывает, что не в Бельвиле…[5] – хмыкнул Мазур.

– Это точно. Во Вьетнаме, сто лет тому назад… – печально признался Пьер. – Я с ним служил в одном взводе, с Аленом Делоном. Только в шестьдесят пятом, когда удалось к нему прорваться, он меня не соизволил ни узнать, ни вспомнить, нувориш чертов… Видел бы ты этот взгляд, исполненный ледяного презрения… аристократ, чтоб его… Шпана марсельская… а вот поди ж ты, выбился…

Он залез пятерней в распахнутый ворот несвежей армейской рубашки, вытянул тонкую золотую цепочку и показал Мазуру то, что на ней болталось. Мазур, чтобы рассмотреть, нагнулся поближе. Точно, французская медаль за кампанию в Индокитае, красивая цацка: три слона держат на спине нечто вроде пагоды, вокруг надписи «Индокитай» обвилось с полдюжины кобр, вместо прозаического ушка – литой дракон. Бронзовая регалия уже изрядно потерлась, но все равно смотрелась внушительно.

С понимающим видом Мазур поцокал языком. Вообще-то, импортные бичи склонны выдумывать себе героические биографии с тем же пылом и фантазией, что их российские собратья. Благо такая вот медаль номера не имеет и фамилию на ней не гравируют. Вполне может оказаться, что куплена она у старьевщика где-нибудь в Макао, а то и сперта у настоящего хозяина – соответственно, и вся история с Делоном выдумана от начала и до конца. С другой стороны… Почему бы и нет? Кто его знает, вдруг и в самом деле торчал с молодым Делоном в одном окопе, а потом стежки разошлись, один подался в мировые знаменитости, другой – в безвестные бродяги. Так уже бывало, мой славный Арата…

– В бульварные газеты нужно было продать всю эту историю, – посоветовал Мазур.

– Думаешь, я без тебя тогда не догадался? Пару тысяч франков срубить удалось, не больше. Знаешь, что мне сказал их главный? Что на его памяти уже человек сорок трахали во Вьетнаме одну девку с Делоном. Вот если бы ты, милейший, сам с Делоном трахался в перерыве меж боями, а вас бы еще в это время охаживал плеткой мазохист-вьетнамец – это стоило бы настоящих денег…

– Ну да, журналисты… – с пониманием сказал Мазур. – Давно ты в этих местах?

– Лет десять. Иногда кажется, что никакой Франции на свете и нет вовсе. Ничего нет, только море, эти макаки и дурацкие пальмы, от которых тошнит уже…

Совершенно правильно истолковав надрывные нотки в голосе, Мазур взял бутылку:

– Зато от пальмовой водки, я подметил, тебя не тошнит нисколечко? Все твое, у меня есть еще запас… За прекрасную Францию!

– Бывал? – спросил Пьер, в два счета разделавшись с остатками водки.

– Не довелось.

Мазур, естественно, не мог рассказать этому субъекту, что он, хоть и никогда во Франции не бывал, начертит моментально, хоть посреди ночи разбуди, точнейшие схемы кое-каких прибрежных военных объектов, о которых не всякий француз знает. К чему загружать человека совершенно не нужной ему информацией? В конце концов, согласно французским правилам, такому вот Пьеру самому не полагается знать о кое-каких уголках его прекрасной Родины…

– Значит, это ты с нами поплывешь? – спросил Пьер.

– То есть?

– Джонни говорил со старостой, я слышал, – трепались-то, понятное дело, на пиджине. Староста объявил, что с нами поплывет белый, его родственник, а Джонни это пришлось совсем не по нутру, но куда ему было деться…

– Ну да, я, – сказал Мазур наудачу.

– Поосторожней с Джонни. Скотина редкостная. Упаси боже, я не хочу сказать, что он тебя непременно полоснет ночью по глотке парангом и скинет за борт… Но он из тех типов, от которых нож в спину получить можно в любую минуту…

– Обязательно учту, – сказал Мазур.

– В таких поганых местах белые люди должны держаться заодно, что бы там ни было. Слишком много вокруг этих двуногих макак, и очень уж они тут обжились… Смекаешь?

– А как же, – лениво сказал Мазур.

– Остальные – народ безобидный, – продолжал Пьер. – Только вон тот сукин кот с флейтой… Стучит Джонни на всех и каждого. А остальные, в общем, ничего.

«Красиво ты мне всех и вся закладываешь, лягушатник, – подумал Мазур не без делового одобрения. – Точно, ты у них недавно, и тебе у них не особенно нравится, а деться-то, надо полагать, и некуда. Слабакам и неудачникам везде трудненько, а уж в этих краях… Вот и ищешь себе вожака. Ну что же, учтем…»

Конечно, этого обормота мог и подослать к нему Джонни-гаваец ради каких-то своих коварных целей, но верится в это плохо. Опыт подсказывает, что склониться следует к первому варианту, – слабак ищет нового вожака, которому готов продать старого. Учтем, благо начали уже укладываться в голове кое-какие планы. Ах, какая шхуна, пальчики оближешь…

Пьер малоинтересен, с ним все, как на ладони. Другое дело – здешний китаец, почтенный Фын…

Прибыли у него мизерные, это даже Мазуру быстро стало ясно. Учитывая патологическую лень местных жителей, много на них не заработаешь. Ну, китайцы, в общем, славятся как раз умением копить по зернышку, по крошке, по мелкой монетке…

Дело в другом. Четыре дня назад Мазур, лениво шатаясь по опушке леса, приметил интереснейшую зеленую жилочку, мастерски вплетенную в крону дерева и тянувшуюся в хижину китайца. Засек ее именно потому, что был блестяще натаскан на поиски подобных отлично замаскированных штучек – антенн для рации приличной мощности.

Как ни в чем не бывало, он прошел мимо. И через пару часов вновь появился в тех местах. Антенны уже не было. Тогда он, притворяясь, будто мается скукой вовсе уж смертно, забрел к китайцу, встретившему довольно радушно, посидел у него часок за пальмовой водочкой, степенно потолковал о жизни.

У Фына стоял на полочке отличный транзистор, вовсе не нуждавшийся в антенне. Значит, рация. Значит, китаец выходил в эфир – благо пеленгаторов в радиусе пары сотен морских миль, надо думать, не имеется.

Вот и начинаешь строить версии: связано это как-то с нежданным появлением Мазура или нет? Если связано, если старина Фын доложил о новом лице, пройдет ли это донесение незамеченным или им заинтересуются? Черт, в этой области постоянно ощущаешь себя любителем, как-никак всю сознательную жизнь из тебя готовили не разведчика, а спецназовца…

К ним подошла Лейла и, полностью игнорируя Пьера, с лучезарной улыбкой сказала Мазуру:

– Отец тебя зовет…

Пьер уставился на нее тоскливо, с безнадежным вожделением. Кивнув ему, Мазур встал и направился к резиденции вождя. Навстречу ему прошел гаваец Джонни, окинув не то чтобы враждебным, но и никак не дружеским взглядом.

Любезный тестюшка выглядел озабоченным. Он разлил по стаканчикам водку, старательно выглянул в каждое по очереди окно и, убедившись, что посторонних ушей поблизости не имеется, тихо спросил:

– Джимхокинс, я хороший родственник?

– Прекрасный, – сказал Мазур. – Я тебе очень благодарен, Абдаллах.

– Вот и хорошо, вот и прекрасно… Есть серьезное дело… насквозь семейное.

Мазуру отчего-то пришла на память классика: «Дело чрезвычайно важное, Швейк, осторожность никогда не бывает излишней…»

– Ты бывал когда-нибудь в Катан-Панданге? – спросил тесть.

– Не приходилось, – осторожно ответил Мазур.

– Ну, все равно… Ты ведь много бывал в других городах… Я так думаю, везде одно и то же… Понимаешь, я себя непривычно чувствую в городе. Я там плохо все понимаю, хотя многое такое же…

– Переходите уж сразу к делу, староста, – сказал Мазур. – Все равно выполню любое поручение моего дорогого тестя…

– Понимаешь, я не верю Джонни.

– Рожа у него и в самом деле не особенно честная, – сказал Мазур.

– Понимаешь… Шхуна иногда плавает за земляными крокодилами. Есть такой зверь… У Джонни есть шхуна. Пенгава хороший охотник, и у него есть добрый знакомый, лесной надсмотрщик, который при нужде закрывает глаза… Манах хорошо умеет разделывать земляного крокодила на пару с Пенгавой. Китаец в Катан-Панданге покупает жир для лекарства, кости, зубы, шкуры… Деньги назад привозит Джонни…

– Ну все, я понял, – сказал Мазур. – Ни Пенгава, ни Манах не разбираются в тамошних порядках и тамошних деньгах. Никто не мешает Джонни сунуть себе в карман малость побольше, чем предусмотрено договором…

– Вот видишь, зятек, ты моментально понял… Дальше объяснять?

– Не надо, – сказал Мазур. – Мне нужно присмотреть, чтобы Джонни нас не обсчитал. Верно?

– Вот именно.

– А он меня не выкинет за борт?

– Не рискнет, – уверенно сказал староста. – Я про него кое-что знаю достаточно, чтобы усложнить ему жизнь… Не рискнет. Мы с ним поговорили, ему это не по нутру, но он понял, что никуда не денется… Конечно, и ты можешь в Катан-Панданге сбежать с деньгами… но я все же надеюсь, что ты умнее. Разве тебе здесь плохо? После меня тебе останется гораздо больше, я обязательно придумаю что-то такое, после чего остров достанется тебе… – Он сейчас выглядел усталым и старым. – Джимхокинс, не убегай, а? Дела идут хорошо, Лейла ходит счастливая…

– Не убегу, – сказал Мазур, открыто и честно глядя ему в глаза. – Мне самому здесь нравится.

– Завтра утром шхуна отплывает… Ты там будь осторожнее. Я тебе сейчас кое-что дам…

Он тяжело встал, прошел в угол и долго возился там со шкафчиком, стуча чем-то деревянным и гремя железным. Вернулся с двумя свертками, положил перед Мазуром на циновку. Свертки тяжело стукнули, один тут же изменил форму, словно в нем было что-то сыпучее.

Развернув второй, Мазур тихонько присвистнул. Внутри, в густейше просаленной тряпке, покоился добротный и надежный британский револьвер, «Веблей-Марк-три». Их перестали выпускать после сорок пятого, но револьвер по самой своей природе – штука долговечная, если ему обеспечен надлежащий уход. Этот «британец» хранился в идеальных условиях. И патроны во втором свертке были прямо-таки залиты топленым оленьим салом. Хороший револьверчик, небольшой, под одежду прятать удобно… Мазур, взяв торопливо протянутую старостой тряпку, наскоро обтер пушку, откинул вниз ствол, крутанул барабан. Машинка была в полном порядке. Положительно, любезный тестюшка – мужик интересный, постоянно о нем узнаешь что-то новое…

– Это, сам понимаешь, на крайний случай, – сказал староста. – Мне Джонни еще нужен. Пока найдешь другое подходящее судно и другого компаньона… Но если вдруг он решит что-то против тебя предпринять… Лучше и тебе быть с оружием. Я смотрю, ты его очень ловко осмотрел…

– Приходилось иметь дело с чем-то похожим, – ответил Мазур уклончиво. – А вам?

– Джимхокинс, зятек, знал бы ты, что здесь творилось в ту, большую войну, когда пришли йапонцы… Да и после войны всякое бывало. Полицейские далеко, до них не докричишься, вот и приходится полагаться исключительно на себя.

Окончательно избавившись от импровизированной, но надежной смазки, Мазур, зарядив револьвер, подумал и сказал:

– Можете раздобыть какие-нибудь штаны? Всем хорош саронг, но вот оружие прятать под ним чертовски неудобно…

Именно так назывался знаменитейший в свое время фильм, на который Мазур с пацанами, как и многие, ходил раза четыре – в те благостные времена, когда взрослая жизнь казалась невообразимо далеким и совершенно неразличимым миражом… Впрочем, как неоднократно подчеркивалось, во главе уже и тогда браво стоял лично Леонид Ильич Брежнев, в те поры бодрый и крепкий.

Прекрасный был фильм: жуткие проворные динозавры, белокурые красотки в сексуальных обрывочках звериных шкур… Даже и не сказать теперь, что тогда больше завораживало – динозавры или Рэчел Уэлч. Пожалуй, динозавры. Красоток охваченные смутным томлением пацаны и без того уже навидались и на улице, и в кино, и на гнусного качества игральных картах – а вот динозавры были гораздо экзотичнее, как ни выпирал из синтетических шкур смачный бюст очаровашки Рэчел. А уж как красиво мочил главный герой того, самого омерзительного ящера, собравшегося слопать дите…

Мазуру в свое время доводилось пролистать пару книжек, чьи авторы на полном серьезе уверяли, будто человек, по их глубочайшему убеждению, был современником динозавров. Теперь он искренне надеялся, что книжки врут. После того, как сам два дня охотился в компании сообщников на самых настоящих, если рассудить, динозавров. Ну, по крайней мере, современников динозавров…

Они часа полтора уже торчали на дереве, в развилке огромных сучьев, покрытых мелкими колючими иголками – мягкими и гибкими, но все же довольно неприятными для седалища. Как называлось это экзотическое растение с гроздьями мелких желтых плодов, Мазур не знал, да и не стремился узнать, лавры естествоиспытателя его нисколько не прельщали, хотелось одного – побыстрее отсюда убраться. И задница страдала от колючек, и надоело смертельно это нежданное сафари, особенно та его часть, что следовала непосредственно за убиением буайядарата, а если проще – знаменитого комодского варана, обитавшего, как оказалось, не только на Комодо, но еще на паре-тройке близлежащих островов (на одном из коих они в данный момент и браконьерствовали)…

Если правы авторы околонаучных книжонок, древним людям оставалось только посочувствовать. Окажись человек современником динозавров, охоться он на ящеров, на его долю непременно выпадали бы и тягостные труды по разделке добычи. А уж что это такое, Мазур убедился на собственном опыте.

Основная часть работы, к счастью, падала на Пенгаву с Манахом, и в самом деле виртуозно разделывавших тушу с помощью острейших парангов и пары ножиков поменьше. Однако на долю всех остальных тоже выпало немало неаппетитных трудов, главным образом там, где никакой особенной квалификации не требовалось, – скажем, среза?ть ящерье мясо с костей и управляться с потрохами. Мясо и потроха выбрасывали, а вот все остальное – шкуры, кости, жир – старательно упаковывали в целлофановые мешки для неведомого китайца в Катан-Панданге. Даже Гаваец Джонни, явный микродиктатор, пахал наравне со всеми, чтобы побыстрее закончить и смыться отсюда. В этих условиях Мазур, хотя и представлял здесь собственную персону старосты, вынужден был работать, как все.

Легко – или, наоборот, трудно – представить, как через двое суток выглядела их одежда и как они воняли. Ядрено. Но все же не так гнусно, как валявшийся на поляне дохлый олень-приманка. От дерева до приманки было метров сто пятьдесят, но амбре раздувшейся под тропическим солнцем туши долетало и сюда с неудачным порывом ветерка, ничуть не мешая туче ворон, коршунов и еще каких-то голошеих стервятников…

Ф-ффф-ф-руххх! Воздух моментально наполнился шумом и хлопаньем крыльев – птички-трупоеды без различия породы взмыли к кронам, да так и остались там, чертя в небе огромные круги.

Причина столь поспешного бегства была ясна Мазуру, за эти двое суток нахватавшемуся немало чисто прикладных знаний о комодских варанах.

К вонючей туше приближался обладавший острейшим нюхом дракон. Люди еще не видели его в высокой траве, но летучие пожиратели падали среагировали проворнее и шустро уступили место крупнейшему хищнику острова. Ага, теперь уже явственно слышится характерный скрип травы о чешуйчатую шкуру, постукивание хвоста, шорох высоких жестких стеблей, раздвигаемых могучим телом…

Пенгава встрепенулся, положил на ветку ствол своего карабина, оснащенного самодельным глушителем, величиной и диаметром схожим с натуральнейшей самоварной трубой. Пенгава, один из немногих в поселке трудоголиков, был, как уже понял Мазур, интуитивным механиком вроде отечественного Левши, неизвестным миру самородком. Все его самодельные охотничьи приспособления, корявые и громоздкие, несмотря на убогий внешний вид, блестяще выполняли те задачи, для которых были предназначены. Равным образом и глушитель непонятного устройства работал почти так же, как те его цивилизованные аналоги, к которым привык Мазур за годы службы. Выстрел получался практически неслышным – да вдобавок лесной охотник умудрялся точно попадать в уязвимую точку даже при наличии «самоварной трубы» на стволе, до предела затруднявшей прицеливание. Уж Мазур-то понимал это, как никто другой. Оставалось лишь предаваться философским размышлениям о том, как смешно устроена наша жизнь: в этой экваториальной глуши зарывал несомненный талант в землю отличный снайпер, способный к тому же перемещаться по джунглям, как бесплотный дух, любой спецназ оторвал бы этого парня с руками, – но ручаться можно, что сам Пенгава, дитя природы и человек во многих отношениях первобытный, категорически отказался бы от столь почетной службы, ненужной ему и непонятной, лежавшей за пределами его мировоззрения и жизненного опыта. «А может, он, хотя и первобытный, счастливее всех нас? – пришла Мазуру в голову крамольная мысль. – Что ему большая политика, соперничество сверхдержав и суета разведок? Что ему цивилизация? Другой жизни он не знает и не хочет, на свой лад невероятно счастлив, не то что мы – хамло и нахал Джонни, советские спецназовцы и разноплеменные подданные мадам Фанг и даже, подумать страшно, товарищ Андропов… Бог ты мой, а ведь завидно… И кому я завидую? Дикарю с острова, не знающему ни одной буквы ни единого алфавита, никогда в жизни не носившему обуви, не видевшему телевизора и асфальта… Но он-то счастлив, как он, должно быть, счастлив, не подозревая о том…»

Вот что делают с человеком десять дней, прожитые в качестве полноправного и даже высокопоставленного члена первобытного племени – на острове, где жизненные ценности просты и незатейливы, где мужское бытие состоит из откровенного безделья, где провизия чуть ли не сама прыгает в рот с ветки или огородика, где никогда не бывает снега и чистейший воздух отроду не опоганен индустриальными вонючими дымами… Разумеется, капитан-лейтенант Мазур был слишком крепко закален и на совесть вышколен, чтобы пренебречь долгом и Родиной или хотя бы погрузиться в стойкую меланхолию, но в потаенных уголках его души, он знал точно, навсегда осталась некая заноза, смутная печаль по другой жизни, неожиданно открывшейся в самый непредвиденный момент. И, конечно, Лейла… Он не строил иллюзий и знал, что никогда больше ее не увидит, при любом раскладе он не собирался возвращаться на остров – долг, служебные обязанности, офицерская честь, Родина-мать… Он не мог ни о чем сожалеть, он был «морским дьяволом» – но в закоулках души навсегда поселилась саднящая, устоявшаяся тоска…

Дракон приближался. Трава шелестела все громче, все ближе. И Мазура на несколько мгновений словно бы насквозь продуло, как порывом неземного ветра, трудноописуемым, пугающим, тягостным, ни на что прежнее не походившим чувством. Что-то полыхнуло в глубинах сознания секундным промельком древнейшей памяти. Тут и страх, и омерзение, и что-то еще, неописуемо древнее, быть может, и не человеческое вовсе…

На поляне, под ярким солнцем, во всей красе и тупой мощи объявился дракон. Могучий и завершенный, как гениальная скульптура, – коричневое массивное тело, крючкообразные когти, плоская голова гигантской ящерицы в чешуйчатой броне… Раздвоенный язык на миг выбросился клейкой лентой, исчез в пасти.

Какие, к черту, рыцари-драконоборцы. Все легенды – не более чем поэтические преувеличения, бессильные мечты млекопитающего в несбыточном реванше. Любой рыцарь в самой сверкающей броне, увешанный до ушей Экскалибурами и Дюрандалями, рядом с этим мрачным и изящным чудовищем показался бы глупой куклой…

Хорошо еще, что на свете есть огнестрельное оружие. Старый, но надежный карабин, пусть даже не в собственных руках, а в руках соседа по ветке, чудесным образом вернул Мазуру душевное спокойствие, как в прошлые разы. Пенгава, казалось, перестал дышать, прикидывая траекторию пули.

Деревянной походкой механической игрушки ящер приближался к смердящей туше, бдительно оглядывая окрестности, – но не усмотрел ни врагов, ни конкурентов. Собратьев не было, птицы кружили высоко, даже давешние макаки примолкли, попрятавшись где-то по кронам.

И все равно дракон неторопливо, степенно, величественно сделал несколько кругов вокруг туши. Остановился в профиль к охотникам. С величайшим трудом Мазур подавил желание ткнуть Пенгаву локтем в бок и поторопить словесно – не стоит мешать профессионалу, он и сам знает, что делает…

И все равно выстрел раздался совершенно неожиданно для него – точнее, глухой щелчок, словно переломили об колено толстую живую ветку, и тут же Пенгава, молниеносно передернув затвор, нажал на курок вторично.

Мазур в пятый раз наблюдал это, и всякий раз мысленно аплодировал со знанием дела.

Дракон повалился набок, как сшибленный детским мячиком картонный силуэт, лапы с невероятно кривыми и огромными когтями еще сучили в воздухе, еще подергивался длиннющий хвост, но главное было сделано: в башке у ящера сидели две качественных английских пули, старые добрые «семерки», способные моментально покончить с первобытными страхами притаившихся на колючей ветке приматов…

Не прошло и минуты, как означенные приматы, слезши с дерева, с оглядочкой двинулись к поверженному дракону, стараясь держаться подальше от хвоста, – возможны были предсмертные конвульсии, ящеры твари живучие: даже если мозг пробит пулями, остальные части тела еще долго не признают этот печальный факт и дергаются совершенно самостоятельно…

С другой стороны приближались еще четверо: Джонни с верным батаком и Пьер с Манахом, лица у всех были заранее унылые от предстоявшей неаппетитной работки.

– Ну что, наследный принц? – бросил Джонни, таращась на Мазура без всякого дружелюбия. – Договоримся, что это последний? Сколько здесь можно торчать?

Мазур с безразличным видом пожал плечами:

– Как хочешь, я не настаиваю…

– Осторожней! – бросил Джонни своему верному прихлебателю. – От хвоста подальше… В общем, это последний. Хватит с нас пяти. Сидеть в случае чего твой тесть не будет, он-то выкрутится… Знаю я его, прохвоста старого.

– Ну, я-то здесь, с тобой, – пожал плечами Мазур с видом кротким и наивным. – Добросовестно несу свою долю риска…

Гаваец фыркнул и отвернулся. Нельзя сказать, что они были на ножах, но присутствие Мазура капитана определенно не устраивало, и он, не ляпнув пока что ничего такого, за что следовало незамедлительно начистить ему морду лица, все же старательно изощрялся в мелких подковырках. Пожалуй что, Абдаллах был прав, и гаваец изрядно его обсчитывал на выручке от ящеров, – очень уж Джонни был не по нутру явный соглядатай на борту шхуны. Ну, будем надеяться, не настолько, чтобы оформить означенному соглядатаю совершенно случайное падение за борт или какой другой несчастный случай, – как-никак с ними Манах и Пенгава, которым тестюшка тоже кое-что пошептал на ухо… Плевать, обойдется. Пусть себе исходит желчью. Комодские драконы – чересчур экзотический товар, чтобы обсчитывать партнера при их реализации столь вульгарно, как будто речь идет о какой-нибудь битой птице…

В джунглях Мазуру вдруг почудилось некое неправильное шевеление, и он повернулся в ту сторону, автоматически стиснув гладкую деревянную рукоять паранга. Долго всматривался. Нет, то ли почудилось, то ли осмелевшая макака сквозанула со всей прыти.

– Ну что, корсары? – невесело усмехнулся Джонни. – За работу пора?

Пьер тоскливо вздохнул: они стояли в аккурат возле смердящей оленьей туши, и не было возможности перетащить тяжеленного ящера куда-нибудь подальше, пока он был в целости.

– Давай-давай, хаоле, – усмехнулся Джонни. – Доставай ножик и – за работу… ч-черт!

Он шарахнулся с похвальной быстротой – хотя ему самому, как тут же выяснилось, ничего не грозило. Остальным, присевшим от неожиданности, – тоже. Только батак, испустив дикий вопль, взлетел в воздух, словно сбитая кегля – и далее, корчась в высокой траве, орал не переставая так, что хотелось зажать уши.

Драконий хвост взметнулся еще раз, но уже гораздо более вяло, взмах получился слабеньким, лишь примявшим траву. Лапы задергались и засучили. Батак истошно орал.

– Говорил же идиоту… – Оскалясь, Джонни, осторожно обойдя хвост ящера, полез в траву, заворочался там. – Не ори ты так, тварь, кому говорю! (Вовсе уж нечеловеческий вопль.) Лежи спокойно, дай посмотреть, макака хренова!

Видна была лишь его спина в грязной и пропотевшей рубахе. Батак дико вопил, заслоненный от них высокой жесткой травой, она в том месте шуршала и качалась, словно под порывами ветра, – это бедняга, надо полагать, катался в шоке по земле.

Негромко треснул выстрел из кольта, и все стихло, успокоилась трава, оборвался вопль. Почти сразу же гаваец выпрямился, пошел к ним, кривясь, застегивая потертую кобуру. Остановившись в двух шагах, ни на кого не глядя, он сказал ровным голосом:

– Обе ноги переломало. Открытые переломы, кровища… Куда его было девать? Все равно сдох бы еще на шхуне. Предупреждал же… Что таращитесь? Работенка у нас такая, люди взрослые… Долю поделим на всех. Или у тебя, наследный принц, гуманность играет и в дележе участвовать не будешь?

– Отчего же, – спокойно ответил Мазур. – Я, как все, и не ищи ты во мне особенного гуманизма…

Он и в самом деле не был так уж потрясен. Печальная участь, конечно, но этот парень хорошо знал, на что шел. Рассуждая с профессиональным цинизмом, гаваец, хотя он и гад ползучий, был в чем-то прав. Открытые переломы, кровотечение… Батак все равно был не жилец, даже если бы они дружно сошли с ума и повезли его прямиком в ближайшие цивилизованные места, где найдутся хирурги и лекарства.

Он заставил себя остаться над происшедшим. Потому что был здесь чужим, и эти маленькие трагедии, эти жизненные сложности его совершенно не касались, перед ним стояла другая задача – во что бы то ни стало вырваться отсюда к своим. В конце-то концов, покойный батак по кличке Чарли был обыкновенным мелконьким «джентльменом удачи», а не угнетаемым трудящимся, эксплуатируемым иностранными колонизаторами или местными компрадорами… Плоховато вписывался покойный в идеологические схемы, которыми Мазуру предписывали руководствоваться партия и правительство, идущие ленинским курсом… Ну и слава богу. Мало мы навидались?

– Ну что? – спросил приободренный гаваец, видя, что открытого протеста подчиненных не последовало, а парочкой хмурых взглядов можно пренебречь. – Без прочувствованной панихиды обойдемся, и уж тем более без торжественных похорон? За работу, дармоеды! Время…

– Нивин майяль! – азартно и ожесточенно рявкнули поблизости.

Встрепенувшись, они обернулись в ту сторону. И слаженно подняли руки – даже команду на совершенно неизвестном языке нетрудно понять, когда она подкреплена нацеленной тебе в лоб солидной десятизарядной винтовочкой…