Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

Когда вертолет лесной охраны оторвался от грешной земли, окруженный упругим ветром, тяжело воспарил в сизый рассвет и, чуть опустив нос, с могучим лопотаньем винта целеустремленно унесся навстречу розовой полосочке восхода, Мазур, как множество раз уже случалось в бурном прошлом, попытался утешить себя нехитрой истиной: это не навсегда. Это – на время, любая операция, независимо от ее исхода, – не навсегда. Навсегда бывает только смерть, а это, как ни крути, совсем другое дело, потому что покойник уже ни в чем не участвует…

В ушах еще стояло тарахтенье вертолетного движка – часовой перелет на винтокрылом агрегате к приятным впечатлениям ни за что не отнесешь. Очень уж прочно вертолет ассоциировался у Мазура с работой и проистекающими из нее неприятностями и хлопотами, ни разу в жизни не случалось отправляться на вертушке по каким-нибудь мирным надобностям…

Он без нужды поправил ремень автомата, окинул взором свое немногочисленное воинство, зараженное присутствием двойника, как раковой опухолью. Воинство, стоя в позе «вольно», ждало приказов отца-командира. То есть четверо спецназовцев из местного центра и Катя с рацией на спине стояли выжидательно, несуетливо, как и положено имеющим представление о дисциплине людям в погонах. Зато Лаврик, как и полагалось стороннему интеллигенту, высокопробному шпаку до мозга костей, вертелся, как карась на сковородке, сунув руки в карманы и глуповато ухмыляясь во весь рот.

Как ни присматривался Мазур, вынужден был признать, что старый знакомый, сподвижник (а временами, увы, и персональный палач) безукоризнен в исполнении очередной роли. Новехонький камуфляж, хотя и подходивший по размеру, сидел, как на корове седло, пушистая бороденка вызывающе топорщилась, являя собой сущее надругательство над воинской дисциплиной (черт-те сколько лет унеслось с тех пор, как борода дозволялась в РККА), а уж этот восторженно-глуповатый вид… Мазур поневоле ощутил нечто вроде мимолетного умиления: старые кадры, изволите ли видеть, свое дело знали и комедь ломали так, что актерам следовало бы сдохнуть от зависти…

«Вряд ли наш крот Лаврика расшифровал, – пронеслось в голове у Мазура. – Никак не может этого быть. Против нас сейчас работают сухопутчики, цивильные, а так уж сложилось, что досье на нас на всех копятся главным образом в морской разведке по ту сторону Атлантики. Обмен информацией меж конторами, конечно, имеет место, но, как и повсюду, являет собою очень уж громоздкий и сложный процесс, так что… Или нет? Или Лаврик ошибается и кому-то из этих заранее известно?»

Он смотрел на свое воинство в непритворной задумчивости, старательно обегая взглядом Катю – из-за всей сложности и противоречивости чувств, вызванных ее присутствием. Четверо самых обыкновенных спецназовцев как на подбор, не старше тридцати пяти, с безупречным послужным списком и отличными характеристиками. Мужики как мужики. Вот только один из них, в чем уже не имеется никаких сомнений, и есть казачок засланный, падло ссученное, предатель, тварь… И в то же время – ювелир, мастер, волчара, от которого Мазур в той гостиничке-борделе, что греха таить, едва успел увернуться. Прогрессор из новых, бля… А если их двое? Может же их оказаться двое? Хотя Лаврик во всеоружии своего жизненного опыта и уверяет, будто лишь один из четырех… Гадай не гадай, все равно не вычислишь сейчас, в данную конкретную минуту. Зато в другом можно быть уверенным – уж на базе-то точно есть второй, он сидит себе за столом, паскуда, у него тоже отличный послужной список, не подкопаешься…

Бессмысленно ломать голову, пытаясь вычислить. Над другим стоит задуматься: какая у кротов задача. Имеют ли они сейчас некое поручение? Или им велено выполнять свои обязанности как ни в чем не бывало? Плохо верится что-то, даже посредственный аналитик моментально сопоставит два факта: что где-то возле границы обретается Гейша и что в том же самом направлении вдруг ни с того ни с сего двинулась группа спецназа. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два… Да, но ведь нужно еще снестись, доложить во всех деталях, нужно, чтобы где-то далеко отсюда оценили новость и приняли решение, а на все это нужно время… Удалось опередить или противник готов?

Мазур повернул голову – Лаврик приближался к нему, все так же глуповато ухмыляясь, с медвежьей грацией кабинетного интеллигента, впервые в жизни оказавшегося в тайге, да еще в высоких армейских ботинках. Остановившись в двух шагах, Лаврик громко, нахально осведомился:

– Кирилл Степанович, а что, мне какого-нибудь пистолета так-таки и не полагается? Вон, даже у девушки кобура…

Жлоб, так его и растак. Мало ему тех двух пушек, что под одеждой упрятаны, одна кобура под бушлатом, вторая на ноге, на щиколотке… Но ничего тут не попишешь, приходилось усердно поддерживать игру, и Мазур недовольным тоном старого служаки, без всякого энтузиазма воспринимавшего этакий вот штатский довесок к группе профессионалов, ответил громко:

– Во-первых, это не девушка, а радист с воинским званием… Во-вторых… Вы пистолет когда-нибудь в руках держали?

– Не приходилось что-то…

– Вот именно, – проворчал Мазур. – Давайте-ка сразу внесем ясность. Кирилл Степанович остался дома. Пока мы болтаемся по этим живописным местам, я для вас – либо товарищ контр-адмирал, либо товарищ командир, усекли? Чтобы расставить все по местам, давайте-ка определимся раз и навсегда…

Он взял Лаврика под локоть и повел его в сторонку с видом непреклонным и чуточку брезгливым. Лаврик послушно семенил рядом. Когда они отдалились достаточно, заговорил первым, спросил шепотом:

– Ты что на Катьку так таращишься? С этакой романтической жалостью? Ни к чему чуйства разводить на задании.

– Я просто не пойму, зачем нам девушка в рейде…

– Не девушка, а военнослужащий радист, как ты сам только что вслух констатировал, – сказал Лаврик. – Ишь, жалельщик… Нечего было ее трахать, коли уж на то пошло. На каждую юбку кидаешься, орел ты наш…

Мазур угрюмо промолчал. Не оправдываться же было: «Не виноват я, она сама пришла…» Положим, именно так и обстояло, но этакое оправдание унизительно для мужской и офицерской чести, каковые понятия, впрочем, неразделимы…

– В общем, ты мне изволь работать без всяких чуйств, – сказал Лаврик непреклонно.

– А я и намерен, – сказал Мазур. – На душе только пасмурно…

– Ничего, переживешь.

– Переживу, – согласился Мазур. – Слушай, ты уверен, что он – один? Что их не двое?

– Процентов на восемьдесят, – сказал Лаврик, не раздумывая. – Ну и что? Живем по прежнему принципу: держимся так, словно весь мир идет на нас войной. В Катьке я могу быть уверенным, потому что это мой кадр. В тебе – тоже. А вот во всем остальном и во всех остальных… Для надежности поостережемся. Пошли?

Они возвратились к остальным – Мазур с довольным видом отца-командира, вразумившего-таки растяпистого штафирку, Лаврик – с унылым и пристыженным видом истого интеллигента, столкнувшегося с холодной непреклонностью милитаристской машины. Бросив беглый взгляд на свою команду, Мазур распорядился:

– Двинулись.

С картой он не сверялся и хитрый приборчик «джи-пи-эс» не доставал – и без того прекрасно помнил как предписанный маршрут, так и заочно знакомую местность. И уж конечно, прекрасно помнил полученный приказ, не отличавшийся какой-то особенной сложностью. Через четыре с лишним километра будет распадок, а в распадке – старенькая охотничья избушка. Обосновавшись там, следует выйти на связь с центром и в случае подтверждения первоначального приказа так в избушке и оставаться, ожидая связного. Вот и все инструкции, не блещущие особенной сложностью.

Одно немаловажное дополнение: еще до того, как капитан второго ранга Чеботарь, неприметный служака тайной войны, эти нехитрые инструкции озвучил, Лаврик предупредил настрого: любые приказы, исходящие не от него, Мазур может со спокойной совестью проигнорировать, руководствуясь исключительно собственными думами и насущными потребностями…

Такая вот ситуация, нельзя сказать, чтобы особенно оригинальная. Кто-нибудь помоложе стал бы непременно задаваться вопросами: почему это нельзя направиться прямо к раскопу? Какого черта нужно торчать в избушке, теряя время на сеансы радиосвязи? Что такого ценного может сообщить связной, и на кой черт он вообще нужен?

Однако Мазур всю свою сознательную жизнь, фигурально выражаясь, прошагавший строем, давно привык не ломать голову над такими вот загадками бытия. Приказы принимаешь такими, какие они есть, и точка. Выполняешь их… или не выполняешь, имея другой приказ, отданный заранее. В любом случае вопросы типа «почему?» и «зачем?» тебя волновать не должны. Потому что – перпендикуляр…

…Плохо только, что действительность, как ей и полагается, сплошь и рядом заставляет отказываться от устоявшихся привычек.

Мазур, достав все-таки карту, стоял на склоне так, чтобы его не было видно снизу. Распадок, открывшийся взору, в точности походил на свое изображение: крутой спуск по гребню, этакому бутылочному горлышку, внизу, на ровном месте, не особенно и живописно протекает ручеек, стиснутое двумя косыми склонами пространство не столь уж и обширно, вдали виднеется та самая избушка, невеликое строеньице из потемневших от времени бревен, с двускатной крышей и застекленными оконцами…

Всего и делов – спуститься по склону, прошагав метров триста, войти в распадок, до избушки еще с полкилометра… Всего делов.

Вот только он не мог себя заставить сдвинуться с этого самого места. То, что он чувствовал, было слишком неуловимым, чтобы оформиться в слова, – тот самый инстинкт зверя, что, надобно вам знать, и кой-кому из людей свойствен. Из тех людей, что сделали ремеслом убийство себе подобных…

Поколебавшись, он все же помахал Лаврику, подзывая к себе. В конце-то концов, мало ли о чем командир может советоваться со штатским довеском именно в этот момент, подчиненных такие вещи не должны касаться вообще…

– Ну и? – тихонько спросил Лаврик. – Почему стоим?

– Потому что я не могу кинуть гаечку, – ответил Мазур.

– То есть?

– Классику помнишь? Зона, гаечки бросают перед собой… Так вот: не могу я кинуть гаечку, в точности как герой романа…

– А если без лирики?

– Если без лирики… – повторил Мазур. – Если без лирики, то давненько я не видывал столь великолепных ловушек. Идеальное место для толковой засады. Стрелки могут располагаться вон там и там… Когда группа втянется в распадок…

Он покосился на собеседника, плохо представляя, чего же ожидает. Но Лаврик, что характерно, выглядел не просто спокойным – довольным. А это уводило мысли в строго определенном…

– Ты что, – совсем уж тихо спросил Мазур, – тоже предполагаешь…

– Ни хрена я не предполагаю, – ответил Лаврик мгновенно. – Я просто доверяюсь твоему богатому и бесценному опыту… ну, и своему гораздо более скромному тоже. Не хочешь кидать гайку – не кидай. Усек?

– Да чего уж, – удовлетворенно вздохнул Мазур. – Пускать всех или как…

– А в одиночку ты уже и не можешь? – прищурился Лаврик. – Постарел? Сходи один, а мы с радисткой Кэт приглядим за ребятками на случай… неожиданностей.

Кивнув, Мазур размашистыми шагами направился назад, к своим орлам-орлицам, в настороженных позах стоявших там, где их застиг жест отца-командира. Коротко распорядился:

– Привал. Ждите вон там. Я скоро вернусь. Что бы ни происходило, не вмешиваться.

Как и следовало ожидать, никто не задал ему ни единого вопроса и не попросил уточнений. Хорошо все-таки иметь дело с военными людьми – они и не ожидают, что командир им что-то объяснит, а тот, кто сейчас сгорает от желания все же задавать вопросы и просить уточнений, сделать этого не в состоянии, поскольку не может выйти из роли…

Передвинув поудобнее свою бесшумную трещотку, Мазур уверенно направился в чащобу. Оказавшись среди деревьев, резко сменил направление и двинулся к заранее намеченной точке – бесшумный, как призрак, но гораздо более опасный. Не было никаких особенных эмоций и чувств, он делал то, что и прежде, а точные географические координаты (то бишь раскинувшаяся вокруг любимая Отчизна) были, как всякий раз, несущественной подробностью, не имевшей ровным счетом никакого влияния на ход событий.

Правда, было на сей раз еще кое-что… Он не хотел об этом думать, но вынужден был помнить.

Если засада все же обнаружится, это означает, что о их визите сюда враг знал заранее. Отсюда вытекает вовсе уж незатейливое умозаключение: кто-то из причастных к их отправке – еще одна ссученная тварь, а поскольку причастных можно пересчитать по пальцам одной руки, выбор невелик, господа, выбор невелик… И не стоит по этому поводу скорбно заламывать руки, не стоит сокрушаться мысленно о падении нравов. Как ни цинично звучит, дело житейское. Ихние немаловажные персоны работают на нас, а поскольку природа не терпит пустот, то процесс этот – обоюдоострый. Даже в старые, полузабытые советские времена среди подлых иноземных шпионов оказывались и полковники, и генералы, так что не стоит ни сокрушаться, ни ужасаться подобно благонамеренной старой деве, впервые в жизни раскрывшей порнографический журнал. Бывает, что уж тут. И еще не факт, в конце-то концов…

Итак? Профессионал – а против нас играют профессионалы, люди чужого государства – вряд ли поставит перед собой задачу захватить кого-то из группы в плен ради пресловутого экстренного потрошения. Речь может идти только о ликвидации тех, кто опасно много знает, – и Мазура, и, очень может быть, оборотня, одного из четверки. Он тоже чересчур уж много знает и, в отличие от загадочной Гейши, является не более чем местным, вербованным туземцем, а это подразумевает совсем другое отношение, совсем другой финал. Очень уж много наш оборотень наворотил, с точки зрения холодного профессионализма, пора принять меры, уменьшить количество опасных свидетелей до необходимого минимума…

Отсюда закономерно вытекает следующий вопрос: каким образом?

Ответов не так уж много, варианты небогаты. Либо дать группе спуститься в распадок и порезать ее огнем на поражение. Либо проделать то же самое, когда все войдут в избушку. Либо… Ага, есть еще и третий вариант, тоже не самый глупый, – а вот четвертого и всех последующих, безусловно, нет…

Он двигался быстро и целеустремленно, все время оставаясь бесшумным невидимкой. Сначала прикинул, где, с точки зрения профи, могут разместиться стрелки при первом варианте, – и, наметив с полдюжины точек, выбрал с учетом этого маршрут по склону.

Шел «челноком», спускаясь все ниже и ниже. Пользуясь расхожим штампом, обратился в зрение и слух – но что поделать, если именно так и обстояло… Чужому регулярному спецназу здесь взяться неоткуда; если засада есть, состоит она, вероятнее всего, из типичных представителей местного криминала – но и эти наверняка хорошо знают тайгу, значит, как встарь, жизнь опять-таки зависит от зрения и слуха… От мастерства. А тебе уже не тридцать и не сорок, что характерно…

Вот только жить хочется даже сильнее, нежели в беззаботной почти юности, – долго живешь, привык уже, как выражались классики, хорошо представляешь, сколько всего теряешь с жизнью, и…

Он замер, глаза нехорошо сузились, кончики пальцев коснулись рукояти ножа, подвешенного на груди слева, почти над сердцем.

Ага. Вот он, комитет по встрече гостей.

Впереди, метрах в сорока, пошевелился некий предмет, своими очертаниями никак не ассоциировавшийся ни с фауной, ни с флорой, а исключительно с той тварью, что отчего-то именуется по-научному гомо сапиенс.

Человек, как и следовало ожидать, располагался на склоне спиной к Мазуру, лицом к распадку, он довольно грамотно выбрал позицию – за огромным выворотнем, корявыми корнями поваленного толстенного кедра. Вот только… Над ним стояло прозрачно-сизое облачко.

Мазура невольно передернуло от брезгливой досады: курить в засаде?! Прекрасно зная, что с минуты на минуту появится дичь?! Точно, тут и не пахнет какими бы то ни было конторами с угрюмой приставкой «спец»: цивильная шпана, и никак иначе…

Замерев, он довольно долго наблюдал за устроившимся в засаде субъектом и в конце концов убедился, что тот пребывает в полном и совершеннейшем одиночестве, если не считать пристроенного рядом старого доброго ручного пулемета, «Дегтярева» образца сорок четвертого года, давным-давно снятого с вооружения, но от того не потерявшего ни убойности, ни надежности. Отличная машинка, хотя и отсюда видно, воронение изрядно вытерлось, а приклад выщерблен и поцарапан. Все равно самая подходящая штука для того, чтобы резануть из засады по невеликой группе незваных пришельцев…

Ну что же, ситуация выглядела знакомо и где-то даже примитивно – ясен расклад, ясны собственные действия…

Выждав еще немного, чтобы продумать и рассчитать все до конца, Мазур бесшумно двинулся вперед, перемещаясь от ствола к стволу. Беззаботно щебетали пташки, мир состоял из напряженной тишины, пахнущей смолой и таежной свежестью…

Ну вот и все.

В прыжке Мазур сбил незнакомца в мох, перехватил ему глотку так, чтобы исключить любое нарушение тишины, а для пущей убедительности приблизил к глазам лезвие ножа, легонько провел острием по горлу. Шепотом сказал:

– Молчать, падло. Глотку раскрою. Что глаза пучишь, леших никогда не видел? Живу я тут…

Присмотрелся. В его крепких и отнюдь не дружеских объятиях оказался невысокий сухопарый мужичок, примерно ровесник, с обветренным, дубленым лицом деревенского жителя, сроду не маявшегося ни интеллигентными комплексами, ни особенной сентиментальностью. Корявые пальцы украшены не менее чем полудюжиной бледно-синих наколок в виде перстней – ага, сиделец с приличным стажем…

– Молчать, – сказал Мазур тем же наработанным шепотом, тихим, но внятным. – На мои вопросы отвечать кратко и тихо-тихо, иначе… Кровь пущу, как из хряка. Все ясно? Если ясно, мигни.

Пленник, зло скалясь, опустил веки.

– Вот и ладушки, – сказал Мазур. – Здешний житель?

– Ну, – тихонечко отозвался пленник.

– Чем промышляем в этой жизни?

Молчание. Мазур провел острием по горлу – легонечко, так, чтобы саднило, чтобы боль ощущалась, спокойно повторил:

– Чем промышляешь, сволочь?

– Травку жнем, – сообщил пленник. – Ну, и возим…

– Понятно, – сказал Мазур. – А пулемет зачем? Травку косить?

– Ну, это…

– Нас ждешь?

– Кто тебя знает, может, и вас… Слышь, мужик, мы люди маленькие, нам приказано…

– Вот совпадение, – сказал Мазур, осклабясь. – Я тоже человек маленький, и мне тоже приказано… Конкретно? Избушку пасете?

– Ну…

– А что должны сделать, когда мы туда войдем?

Пленник замялся, сверкая глазами.

– Слушай, ты, выкидыш, – сказал Мазур неприязненно. – Я тебе не мент и не прокурор и вовсе не обязан твою милость арестовывать по всем правилам. Перехвачу глотку от уха до уха да здесь и брошу. Даже держать не буду, сам сдохнешь… Ну?

Собеседник нехотя протянул:

– Наше дело маленькое. Вызвал Резаный, приказал… Мы и пошли.

– Босс ваш местный?

– Ну. Сказал, что утром на вертолете прилетите… вы.

– Кто именно?

– Он не говорил, а я не спрашивал, – огрызнулся пленник. – Нам без надобности знать, кто вы там – туристы или мусора… Сказано было, что прилетит несколько рыл. Пойдут в избушку. Когда там бахнет, нужно подчистить, если кто-то останется снаружи живой. И все дела. Наше дело маленькое. Раз велено обеспечить покой и тишину…

– Сколько тут еще народу?

– Двое. По ту сторону распадка. С «Калашниковыми».

– Надо же, как вы тут, в глуши, обожаете трещотки… – проворчал Мазур.

– Жизнь такая. Глухомань.

– Ага, простой и бесхитростный народ, дети гор… – понятливо кивнул Мазур. – Ну вот что… Если ты мне свистишь, из живого ремней нарежу, коли все пойдет не так… Повторяю вопрос: сколько тут еще вас, жнецов?

– Говорю, двое, на той стороне… Дело такое, что многолюдство как бы и ни к чему…

– Пожалуй, – вынужден был согласиться Мазур. – А что должно в избушке бахнуть?

– Понятия не имею. Не наше дело. Сказано было ясно и четко: как только в избе рванет, выскакивать и подчищать… если будет такая надобность. Вот тебе и вся правда, хоть режь меня… Соврешь тебе, шустрому… Себе дороже.

– И тут ты прав, – сказал Мазур. – Врать мне нельзя, боком выйдет.

– Эй, давай как-то договариваться, что ли…

– Пожалуй, – кивнул Мазур.

И, не изменившись в лице, недрогнувшей рукой сделал легкое, почти неуловимое движение. Всего-то переместил в пространстве лезвие ножа сантиметров на десять, что для его собеседника имело самые печальные последствия.

Ну, а что прикажете делать? Устраивать комедию с пленным, который, откровенно говоря, ни с какого боку им в этой ситуации не нужен? Женевскую конвенцию соблюдать с гуманным обхождением и трехразовым питанием?

Мазур, хозяйственно прихватив пулемет, отступил прежним маршрутом, не оглядываясь и не ощущая ни тени эмоций. Если сокрушаться по всем, кто пытался его убить, если смотреть на них как на живых людей с богатым внутренним миром и неповторимой душою – превратишься из нормального волкодава черт-те во что. Жизнь наша проще и грубее – либо ты, либо тебя, а вот третьего допускать никак нельзя. Опередил, и точка…

Группа дисциплинированно ждала его на прежнем месте. В ответ на немой вопрос в глазах Мазур сказал, не теряя времени даром:

– Впереди засада, вот ведь какая штука, дамы и господа. А потому – слушать внимательно, если что-то непонятно, переспрашивать тут же без ложной стыдливости…

* * *

…Прежней волчьей цепочкой они вышли к намеченному Мазуром месту – к той точке на склоне, откуда отлично просматривалась невеликая избушка. Стояла прежняя тишина, нарушаемая лишь беззаботным щебетом и цоканьем разнообразной таежной мелочи, летающей и бегающей по ветвям. Отсюда, разумеется, никак не удавалось рассмотреть остальных двух, притаившихся на противоположном склоне, – но Мазур и не собирался гоняться за ними по всему лесу, сами высунутся, голубчики, когда…

У него зародилась еще одна нехорошая догадка. Пуганая ворона куста боится, и все же… Давно подмечено: лучше переборщить в доведенной до абсурда бдительности, чем, боясь показаться смешным, пропустить плюху. Боязнь показаться смешным – как раз то чувство, которое на задании следует решительно исключить с самого начала. Чтобы не последовать в край Счастливой охоты за теми, кто этим нехитрым правилом пренебрег, вот взять хотя бы Васеньку Атланта, всем Васенька был хорош, волчара и профи, а вот поди ж ты, не проверил коровью лепешку, лежавшую в неправильном месте, то ли побрезговал, то ли побоялся смешки за спиной услышать. Меж тем мина, под лепешкой спрятанная, как раз на таких вот и была рассчитана – брезгливых, смешков боявшихся. И ладно бы одного Васеньку по африканским чахлым кустам разметало в виде неудобосказуемых ошметков – с ним вместе еще троих прихватило, Васеньке вверенных, на его профессионализм полагавшихся…

Одним словом, он не боялся показаться смешным. Когда Катя уже готова была включить рацию, перехватил ее руку, решительно снял широкую лямку с девичьего плеча и непререкаемым тоном распорядился:

– Поставь сюда.

И указал на поваленный ствол в зеленой коросте старого мха, косо перегородивший склон. Катя, к его удовольствию, повиновалась без малейших дискуссий.

– Всем залечь, – распорядился Мазур. – Товарищ научный консультант, это вас тоже касается! Ну, сеанс…

Поневоле вдыхая прелый запах полусгнившего ствола, он слушал, как Катя кратко докладывает все, что следовало: мол, прибыли, расположились в указанном месте, сиречь в избушке, в соответствии с инструкцией ждем дальнейших указаний…

– Принято, – обернулась она к Мазуру с серьезным и сосредоточенным лицом. – Рация на приеме…

Чуть приподнявшись, Мазур ловким движением сорвал у нее с головы черные наушники, схватив за плечо, повалил в мох, а сам рассчитанным движением сильным толчком отправил рацию за дерево, слышно было, как она кувыркается вниз по склону… Наплевать, если он ошибся, ничего с ящиком не сделается от этих кувырков, он и не на такие…

Близкий взрыв залепил уши тягучим воздухом, словно пробками. Щекой, лицом, всем телом залегший за поваленным стволом Мазур ощутил сотрясение замшелого дерева – это в него шлепнула взрывная волна, когда рвануло то, что поначалу считалось просто рацией, не более чем рацией… И практически одновременно – второй взрыв, несказанно более мощный, гораздо дальше, внизу, в распадке, на месте незатейливого охотничьего приюта…

Он нарочно устроился так, чтобы видеть нужные лица. И был, пожалуй что, удовлетворен…

Но не было пока что времени думать над этим. Он вскочил, пригибаясь, кинулся вниз по склону, предварительно подав тем четверым недвусмысленный приказ посредством нехитрого действа.

Там, внизу, в распадке, двое в камуфляжных бушлатах осторожно приближались к месту, где пару минут назад стояла избушка, а теперь громоздилась лишь куча непонятных обломков. Они шли медленно-медленно, выставив автоматы, явно опасаясь нового взрыва, а еще, конечно же, озадаченные тем, что так и не увидели, как дичь входит в избушку, но избушка тем не менее рванула…

Мазура эти пешки нисколечко не интересовали в качестве «языков», а пленных брать, как уже отмечалось, было бы в высшей степени глупо, поэтому он, застыв лицом, отдал короткий приказ:

– Огонь!

Справа и слева от него приглушенно заработали бесшумки, и те двое, не успев заорать, не успев толком удивиться, повалились наземь – как десятки других до них, на других континентах, под другими созвездиями…

– Вадик, Миша, – быстро распорядился Мазур. – Зачистить там все… В темпе!

Двое двинулись вниз по склону. Мазур подождал еще немного – на случай, если покойничек соврал и там были еще и другие, если ребят понадобится прикрыть. Нет, тишина…

В сопровождении оставшейся двойки он двинулся вверх по склону. Без особой злости подумал: вот и пришли кранты господину капитану второго ранга В.П. Чеботарю, вот и пришел ему полный и окончательный амбец. Никто другой просто не мог бы все это устроить, заминировать избушку и засунуть в рацию компактный, но мощный заряд из хитрых спецназовских арсеналов. Значит, Чеботарь. Ну, а сигнал мог послать стопроцентно свой, ни о чем таком и не подозревающий радист Центра – старший по званию просто-напросто приказал ему отправить сигнал на такой-то частоте, не посвящая, разумеется, в детали и последствия. Случалось подобное, знаем…

Ну что же. Пока не зашевелится цепочка, пока не выяснят судьбу бесславно погибшей троицы местных уркаганов, пока у Чеботаря не зашевелятся подозрения – не убежденность еще, просто подозрения! – группа может считаться мертвехонькой, что в данной ситуации только на руку. Ах, как много можно наворотить, пока тебя считают мертвым, какие горы свернуть, господа мои…

И еще одно накрепко отложилось у него в памяти – физиономия спецназовца Вадика, опытного служаки, немногословного и несуетливого, как и его друзья.

Очень примечательным было выражение, непроизвольно возникшее на сей физиономии. Гораздо больше, нежели вполне естественного изумления, было непроизвольной, неприкрытой, неконтролируемой обиды.

Рано пока что делать заключения и утверждать со стопроцентной надежностью, но эта обида… Ну разумеется, наш крот никак не предполагал и думать не мог, что хозяева решили надежности ради списать в убытки и его. А следовало бы подумать раньше, соколик мой, следовало бы. Пора бы знать, что слишком много знающие пешки, вербованные подметки, обречены. Особенно в таких вот делах. И разнесло бы тебя в клочки вместе с нами со всеми, и надежнейшим образом были бы обрублены кое-какие концы…

Когда они собрались все вместе, Мазур, поочередно обведя их взглядом, сказал без особых эмоций:

– Ну что же, такие дела… Очень советую не ломать над всем происшедшим голову – не до того. Все тут люди взрослые, имеют кое-какое представление о сложностях жизни. Уходим по маршруту, нам, если помните, работать и работать… – Он сурово уставился на Лаврика. – Вопросы, товарищ научный консультант?

– Да нет, какие тут вопросы… – испуганно и растерянно пробормотал бородатый интеллигент.

– Вот и отлично, – сказал Мазур. – Шагом марш…