Текст книги "Пиранья. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

Появился Кацуба – на видавшем виды «лендровере», судя по виду, помнившим еще Черчилля в роли премьер-министра. Раритетом управлял толстяк с густой бородищей и совершенно стертым языком, определить его национальность с ходу не представлялось возможным, но по-английски болтал бегло.

В дальний путь тронулись, практически не привлекая к себе внимания, без толпы провожающих. Только тетка Дора помахала с крыльца, громко помянула Сан-Кристобаля (сиречь святого Христофора, старинного покровителя странствующих и путешествующих), потом крикнула вслед:

– Buen viaje, muchachos![26]

Индейцы же в полном соответствии с национальной традицией смотрели вслед «лендроверу» философски-отрешенно: были белые, и не стало белых, к добру это или к худу, quien sabe?

Машина ловко петляла меж лачуг, хижин, палаток, дощатых домиков и бесчисленных «бокаминас». Понемногу начинался трудовой день, кого-то опускали в сырую глубину с помощью скрипучего ворота, как все они здесь, хлипкого и ненадежного, кто-то, пытаясь придать себе энтузиазма, прочищал глотку виски прямо из горлышка, кто-то готовил еду на коптящем примусе, совершенно таком же, на каком бабушка Мазура лет сорок назад варила варенье. Убытие странников никто не считал событием мирового значения – большинство и ухом не повело.

А вот на выезде из поселка их взорам нежданно-негаданно предстал советник мэра по культуре, его светлость герцог. Он явно поджидал именно их – махнув рукой, шагнул навстречу.

– Ну? – неприязненно спросил Мазур, сидевший рядом с водителем.

Герцог откашлялся, прочищая горло, приосанился – насколько это было возможно для субъекта в штопаных джинсах, мятой клетчатой рубашке и грязных кроссовках – и сказал:

– Господа, мне было бы очень неприятно, сохрани вы о нашем поселке дурные воспоминания...

– Помилуйте, с чего бы вдруг? – картинно изумилась Ольга. – Вы здесь так любезны и гостеприимны, а ваши обычаи исполнены романтики и гуманности...

– Мисс, это был розыгрыш, – сказал герцог. – Согласен, весьма дурацкий, особенно с вашей точки зрения... Выражаясь высокопарным языком чистой науки, маргинальные сообщества порой не знают удержу в своих шутках и розыгрышах, придавая им определенную жестокость. С тем, что мы маргиналы, никто здесь не возьмется спорить, даже не зная этого слова...

– То есть?

– Мы скверный народ, мисс, – сказал герцог. – С беспутным прошлым, неприглядным настоящим и туманным будущим. Порой попадаются такие индивидуумы, что решительно отказываешься понимать, каковы же были намерения Творца... Однако, мисс Ольга, мы все же не настолько оскотинились, чтобы в с е р ь е з принуждать приличную девушку выбирать кого-то из здешних Калибанов... Простите, это был не более чем розыгрыш. Отличное средство сбивать спесь с самоуверенных столичных фанфаронов, явившихся с брезгливым любопытством поглазеть на нас... Самое интересное, все почему-то мгновенно начинают верить, что мы выдвигаем э т и требования всерьез – понятно, чего же еще ожидать от питекантропов, роющихся в кротовьих норах... Вы бы видели иные сцены – и на колени падали, и пачкой крупных купюр трясли... – Он поклонился Мазуру. – Что ничуть не умаляет вашей решительности и смелости, полковник. Вы-то думали, все всерьез... Согласен, это жестоко, но почему мы должны были лишать ребят зрелища? Немного подрались, получили по морде, дали по морде... Я не хочу унижаться, клятвенно заверяя на коленях, что с вами сыграли шутку, но поверьте, так оно и обстояло... Во всем этом были и свои положительные эмоции, не так ли? Показать себя настоящим мужчиной в глазах столь очаровательной женщины – что может быть приятнее?

Машина была без крыши, а дверцы – разболтанные. Потихонечку Мазур стал прикидывать, удастся ли ему пнуть дверцу так, чтобы она чувствительно хлопнула этого титулованного скота по организму, но герцог, очевидно, прозорливо предугадав такой вариант прощания, стоял на безопасном отдалении. Швырнуть в него было нечем, а стрелять не станешь...

Словно бы смутившись, герцог продолжал:

– Мне, право же, неловко, ребята посовещались и решили: если встанет вопрос о компенсации морального ущерба...

И вытащил из нагрудного кармана целую пригоршню черных опалов, ограненных, матово сверкающих в мозолистой ладони.

Ольга, приподняв бровь и глядя ему в глаза, на чистейшем английском со светским произношением посоветовала, не теряя времени, запихнуть камни в известное место, мало того, назвала это место, применив отнюдь не литературный эпитет.

Аристократический прохвост выдержал марку. Не моргнув глазом, промолвил:

– Боюсь, не смогу выполнить ваше любезное пожелание, мисс, хотя и сознаю, насколько погрешил этим против этикета... Счастливого пути!

Водитель, сидевший с таким видом, словно терпеливо ждал конца представления, с ужасающим хрустом переключил передачу, и машина покатила прочь. Дорога, извивавшаяся меж поросших редким лесом буро-желтых холмов, представляла собою скорее неглубокую канаву, засыпанную сухой землей, «лендровер» выл, выбрасывал из-под колес фонтаны пыли, его заносило то влево, то вправо – но, в общем, вперед они продвигались довольно быстро, хотя приходилось ежесекундно следить за тем, чтобы язык не угодил меж зубов, иначе сам себе откусишь половину. Как будет чувствовать себя в конце пути твоя собственная задница, лучше не думать...

– Притормози-ка, – сказал Кацуба. – Получил пятьсот баксов? Держи еще сотню, чтобы за руль сел я.

– А на кой? – изумился бородач.

– А блажь у меня такая, – сообщил Кацуба, извлекая зеленую бумажку.

Бородач покрутил головой, но в конце концов взял деньги и слез, пошел вокруг капота на место пассажира, бормоча:

– Ладно, будь ты хоть шизофреник, баксы все равно не в дурдоме печатали...

Мазур старался смотреть в сторону. Было отчего – вдруг почувствовал себя последним идиотом, шутом...

– Это еще что такое? – спросила Ольга негодующе, уставившись на него. – Это из-за их идиотского розыгрыша? Ну и что? Ты же думал, что все всерьез, и я так думала... Ну-ка, подними голову, человек с комплексами!

Притянула его голову, звонко расцеловала в губы, не обращая внимания на спутников. Величественно махнула рукой:

– Вперед, Михаил! – и прошептала Мазуру на ухо: – Если и дальше станешь комплексовать, следующую ночь будешь спать один... Все нормально.

Дальше дорога стала немного получше, под колесами был сплошной камень, колея поднималась в гору очень долго, потом столь же долго опускалась – и вновь принялась вилять, как политик, объяснявший, почему он не в состоянии выполнить свои предвыборные обещания.

Украдкой поглядывая на Ольгу, Мазур понемногу успокоился – и зорко следил за правой обочиной, держа на коленях СЕТМЕ с последним полным магазином. Он видел, что Кацуба, вертя баранку, в то же время уделяет не меньше внимания левой обочине. Видимо, их настроение понемногу передалось Ольге – посерьезнела, притихла, бросила на обоих пытливые взгляды, в конце концов демонстративно расстегнула кобуру, вынула «беретту», звонко загнала патрон в ствол и осведомилась:

– Я вас правильно поняла, мои рыцари?

– Совершенно, – сквозь зубы бросил Кацуба.

Она вложила пистолет в кобуру, но не стала ее застегивать, передвинула на живот. Толстяк проворчал:

– Герильеро тут вообще-то не шалят так уж чтобы особенно...

Однако и сам передернул затвор «винчестера» с раскрашенным в маскировочные цвета ложем, примостил меж колен – то ли поддался общему настрою, то ли с самого начала считал, что береженого бог бережет.

* * *

...Однако двое, стоявшие посередине дороги, отнюдь не прятались, наоборот – едва увидев машину, вразвалочку двинулись навстречу, ленивой отмашкой приказывая свернуть к обочине. Оба в табачного цвета форме здешней полиции, перетянутые ремнями в рюмочку, высокие фуражки с затейливой эмблемой, короткие итальянские автоматы «спектр», начищенные сапоги... Поодаль стоял на обочине черный мерседесовский джип – надежный натовский вездеход.

Мазур быстро огляделся. Лес редкий, засады вроде бы нигде не видно, разве что следует обратить особое внимание на те вон бугорки и могучий поваленный ствол – если и можно где-то укрыться, то только там...

Передний, до которого было метров пятнадцать, что-то энергично рявкнул по-испански, придерживая правой автомат. «Лендровер» медленно притормаживал...

Да-дах!

В полуметре от уха Мазура бабахнула Ольгина «беретта» – и еще раз, и еще! Мазур успел заметить, как ближайший полицейский, словно подсеченный в коленках, заваливается навзничь с дырой во лбу, как второй метнулся в сторону, но тут же жутко и оглушительно взвыл мотор, машина прямо-таки прыгнула вперед, снесла второго, как кеглю... Мелькнуло его искаженное лицо, слетела фуражка...

Сграбастав левой Ольгу за шею и свалив ее себе на колени, пригнувшись, Мазур свободной рукой поднял винтовку и открыл огонь по пятнистым фигурам, рванувшимся из-за того самого ствола, толстенного, зелено-замшелого. Он не старался попасть – просто очередью на полмагазина прижал к земле, заставил рухнуть за дерево. Они палили в ответ в белый свет, как в копеечку, задрав стволы вертикально в зенит...

После короткого замешательства подключился бородач – от ствола полетели щепки. Уловив краем глаза шевеление слева, Мазур развернулся к тем бугоркам, второй длинной очередью опустошил магазин, швырнул винтовку за борт, подхватил с пола автомат покойного Лопеса и, крутясь вправо-влево, принялся поливать огнем.

Вывернувшись из-под его руки, Ольга распрямилась и, держа пистолет обеими руками, вступила в игру. Грохота хватало – но Мазур ни разу не отметил характерного свистящего шуршанья пуль в опасной близости, прицельно по ним не стреляли, и то ладно, лишь бы не было второй засады, по классическому способу «первый-второй», применявшемуся гангстерами на Кубе еще с полсотни лет назад...

Должно быть, нападавшие не были знакомы с творческим опытом кубинских гангстеров. «Лендровер» несся на пределе дряхлых силенок, временами казалось, что все четыре колеса на миг отрываются от земли, а может, так оно и было, людей швыряло, мотало, колотило о жесткие борта, за спиной все еще заполошно трещали автоматы, послышался отчаянный крик ярости...

Мазур уже знал, на что способен Кацуба за рулем, но сейчас напарник превзошел сам себя, виртуозно швыряя машину на узкой извилистой дороге. Над головой просвистела разлапистая ветвь, они едва успели пригнуть головы, Кацуба вновь вырулил на середину дороги и давил на газ.

Они остановились, промчавшись километров десять. Кацуба внимательно оглядел остальных:

– Никого не зацепило? Бог миловал... Где-то тут был сосуд... – Достал из сумки полупустую бутылку «Гордона», в два поворота скрутил пробку и жадно хлебнул из горлышка, передал соседу.

Бородач, оросив горло, покрутил головой:

– Надо же, а я эту развалину за пятьсот баксов продать хотел, совсем было собрался... Черта лысого я ее теперь толкану...

Кацуба послал Мазуру многозначительный взгляд. Тот опустил ресницы, показывая, что понял. Индеец с запиской – вполне возможно, и не подозревавший о характере услуги, как оказалось, едва не угробил всю честную компанию, сам того не ведая. Была поблизости какая-то группа, и она незамедлительно устроила засаду. Их вовсе не хотели убить – иначе в два счета порезали бы автоматными очередями из укрытия, машину можно услышать издалека, звук мотора в здешней глуши далеко разносится. Да и во время шальной перестрелки хоть у одного да наверняка была возможность всадить очередь прицельно – а на машине ни царапинки. Положительно, кто-то получил приказ, строжайший: брать живьем, непременно живьем... Нельзя сказать, что эта мысль особенно утешила. Иногда остаться живым – как раз во сто раз хуже...

– Надо же, на что старушка способна... – все еще качал головой бородач, пребывавший в легком шоке. – А я ее за пятьсот баксов собирался толкнуть Лысому Ковбою...

Отобрав у Мазура бутылку, Ольга храбро сделала изрядный глоток. Не рассчитав сил, поперхнулась, конечно, раскашлялась, пришлось как следует похлопать по спине. Убедившись, что с ней все в порядке, Мазур проворчал:

– Незачем было высовываться, амазонка... – и вдруг сообразил, что испытывает нечто вроде гордости за боевую подругу.

– Ну-ну, – сказал Кацуба. – Если бы не наша очаровательная спутница, еще неизвестно, как развернулись бы события... Как вам в голову пришло? Как догадались, что...

– У них форма была не та, – сказала Ольга. – Форма городской, муниципальной полиции, которой совершенно нечего делать здесь, в глуши. У сельской жандармерии петлицы не черные, а синие, без канта, только с пуговицей. И кокарда другая. И шеврон на левом рукаве другой. Наконец, у сельской жандармерии вообще нет мерседесовских вездеходов – только «Игуасу» и «Штайр», и, коли уж патруль в форме, машина непременно должна носить все опознавательные знаки... Недавно было сообщение, что герилья напала на полицейский участок в Барралоче – видимо, там и разжились городской униформой...

Кацуба присвистнул, покрутил головой:

– Сеньорита, я в восхищении...

– Я вам упорно пытаюсь доказать, что меня не стоит считать тепличным цветком, а вы столь же упорно не верите... – легонько вздохнула Ольга. – Мой кабальеро, я по долгу службы много ездила по стране, по глухим уголкам, немало повидала... Достаточно, чтобы отмечать мгновенно столь грубые несообразности. А вы обратили внимание, что они, собственно, все время палили поверх голов?

– Чего ж удивительного, – буркнул бородач. – Насчет выкуп требовать они мастера, насобачились... Давайте отсюда убираться, а? Еще следом пустятся...

Часть вторая
Об ушедших и мертвых

Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит, как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?

Екклезиаст, 6,12

– Асиенда Куэстра-дель-Камири, главный управляющий, – раздался голос, определенно исполненный выжидательности.

«Хесус», – вспомнил Мазур. Маленький человечек с лицом крайне печального суслика, которому загулявшие офицеры шутки ради шваркнули в нору гранату, отчего суслик остался и без дома родного, и без душевного спокойствия...

– Это вы, Хесус? – спросил Мазур.

– Да. Прошу прощения...

– Это полковник Савельев, – с барственной небрежностью сказал Мазур. – Из России. На правах старого знакомого хотел бы засвидетельствовать свое почтение донье Эстебании...

* * *

На том конце провода, очень похоже, перебирали в памяти всех полковников, каких довелось встречать. Потом Хесус осторожненько начал:

– Прошу прощения, сеньор полковник, но я никак не могу вспомнить, где слышал вашу фамилию...

– Ледовитый океан, – охотно подсказал Мазур. – Теплоход «Федор Достоевский»... – В трубке послышалось нечто, напоминавшее жалобный писк, но Мазур напористо продолжал: – В свое время ваша хозяйка приглашала меня в гости, я проездом оказался в Барралоче и решил воспользоваться любезным приглашением... Надеюсь, сеньора в добром здравии?

– Конечно, сеньор, – машинально ответил Хесус.

Бог весть отчего, но у Мазура возникло впечатление, что печальный суслик, с л и ш к о м хорошо вспомнив, при каких обстоятельствах произошло их знакомство, собрался бросить трубку. Очень уж затянулась пауза. Нет, вновь раздался голос:

– Я очень надеюсь, сеньор полковник, на сей раз ваша поездка... гм, связана с более мирными обстоятельствами?

– Ну разумеется, Хесус, старина, – сказал Мазур. – Я просто-напросто путешествую с друзьями, очаровательными и мирными людьми, так что можете смело обо мне доложить.

Снова пауза, покороче. И наконец:

– Переключаю на сеньору...

– Влад? – жизнерадостно заорала в ухо Мазуру донья Эстебания так, словно они расстались не далее как вчера. – Куда вы запропастились? Вы в России сейчас?

– Не совсем, – сказал Мазур. – В Барралоче.

– В Баче?! Не разыгрываете? Я немедленно высылаю за вами лимузин...

– Боюсь, это разрушит мои планы, – сказал Мазур осторожно. – Я собирался к вам на днях...

– Так-так-так! – воскликнула она. – Кажется, догадываюсь. У ваших «планов» наверняка чудесная фигурка и огромные глазищи? Знаю я вас, моряков, особенно военных... Влад, я умею, хоть для женщины это и считается невозможным, логически мыслить. Сейчас в Баче храмовый праздник, ярмарка, все прочее... В самом деле, идеальное время для прогулок рука об руку... Хвалю, команданте! В таком случае, вы правы, машину за вами посылать не следует... Но, как только кончатся праздники, я вас непременно жду! Вместе с «планами».

– Со мной еще и Мигель... – осторожно сказал Мазур, ободренный ее тоном, – не похоже, чтобы рассчитывала на возобновление т о г д а ш н и х отношений, в голосе ни малейшего разочарования.

– Ну разумеется, прихватите и Мигеля! Нет нужды объяснять вам дорогу, всякий покажет. – Она замялась. – Сеньор полковник, я хочу сразу же познакомить вас с некоторыми новыми... обстоятельствами. На моей асиенде сейчас пребывает в качестве гостя некий кабальеро, и мне не хотелось бы вспоминать кое-что из прошлого, особенно в его присутствии...

– Может быть, мне вообще не нужно приезжать? – спросил Мазур.

– Да что вы! – энергично возопила она. – Только попробуйте уехать из Баче, не завернув ко мне, – выставлю на дорогах вооруженных пеонов, велю им силой привезти и вас, и Мигеля, и вашу неизвестную спутницу! Я не из тех, кто забывает старых друзей, Влад! Просто... у него серьезные намерения, у меня, кажется, тоже, и вряд ли стоит вспоминать об иных безумствах, как бы они ни были приятны... Понимаете?

– Ну конечно, – сказал Мазур. – Донья Эстебания, офицеры российского военного флота не способны скомпрометировать даму, даю вам честное слово!

– Вот и прекрасно! Как только сможете, приезжайте. Я сейчас же предупрежу охрану, они будут знать, а на Хесуса не обращайте внимания, бедняжка всегда был трусоват и до сих пор кричит во сне, вспоминая теплоход... У меня собирается небольшое общество, я устраиваю асадо, очень возможно, завершится все официальной помолвкой, так что вы окажетесь почетными гостями. Дайте слово офицера, что приедете.

– Слово офицера, – сказал Мазур.

– Я буду ждать! Передайте привет Мигелю! До скорого!

– До скорого, – сказал Мазур, все это время державший трубку на некотором отдалении от уха.

Повесил трубку и вышел из высокой застекленной будки. Кивнул Кацубе:

– Тебе большой привет. Готова принять в любое время.

– Вот и прекрасно... Ну, я вам не буду мешать, гуляйте себе, развлекайтесь...

– Опять что-то задумал? – спросил Мазур. – Хвосты будут?

– Честное слово, не знаю, – тихо и серьезно сказал Кацуба. – Я так подозреваю, что будут, нужно же узнать, не сели ли на хвост янки. Пока возле гостиницы не вертелись, но кто знает. В Баче у них наверняка стационар, а Франсуа запропастился куда-то, обормот...

Подошла Ольга, в простеньком на вид зеленом платье, расшитом белыми листьями и алыми цветами, даже на неискушенный взгляд Мазура было ясно, что эта простота стоит немалых денег.

– Михаил с нами?

– У него дела, – сказал Мазур.

– Жаль, – усмехнулась она без всякого сожаления. – Пошли?

Взяла Мазура под руку, и они двинулись к выходу. На плече у нее висела кожаная сумочка в индейском стиле, по размерам подходящая для... Приостановившись, Мазур запустил указательный палец свободной руки под длинный ремешок сумки, приподнял ее, покачал на весу и тут же убедился, что угадал.

– А чего же ты хотел? – пожали плечами Ольга. – В этих местах пошаливает герилья, меры предосторожности вполне разумные... Ты-то свой взял.

– Ты только на улице не устраивай вестерна.

Она прищурилась:

– Между прочим, если бы я не устроила вестерна тогда, на дороге, еще неизвестно, как повернулись бы события... Согласен?

– Согласен, – признал Мазур. – Умолкаю. Кстати, что такое асадо?

– Примерно то же самое, что у гринго именуется «пати», – только у нас это происходит гораздо веселее, с жарким, музыкантами, танцами...

Худой портье в сверкавшей галунами ливрее, но с грязными ногтями распахнул перед ними дверь.

– Нас приглашают на асадо, – сказал Мазур. – К донье Эстебании Сальтильо.

– Ого!

– Ты ее знаешь?

– Парой фраз перебросилась как-то в столице на приеме. Вряд ли она меня помнит, но общих знакомых много. Она из нашего круга, – сообщила Ольга безмятежно, как о самой привычной вещи. – Некоронованная королева здешних мест. Где ты ухитрился с ней познакомиться?

– В России. В туристической поездке.

– Та-ак... – Ольга приостановилась. – Признавайся честно, ты с ней спал? Вулканический темперамент Эстебании – притча во языцех... – Она фыркнула: – Замялся, затоптался, засопел... Значит, спал.

– Я же не спрашиваю...

– Прелесть ты моя... – Ольга приподнялась на цыпочки, мимолетно чмокнула его в щеку. – Я же тебе не сцену ревности устраиваю – какая дура ревнует к прошлому? Просто интересно.

– Ну... – покаянно сказал Мазур.

– Понятно. Хвалю. Я, к сожалению, по молодости лет не могла знать эту старуху в годы ее расцвета, – не удержалась Ольга от исконно женской шпильки, – но наслышана о бешеных романах с пальбой из винтовок по коварно изменившим кавалерам, скачками на полудиких лошадях, дуэлями на опушке... Много там было всякого. Но если она вздумает к тебе лезть... Я ей покажу, что некоторые традиции ее молодости вовсе не умерли с бегом лет...

«А ведь покажет, выпади такой случай», – подумал Мазур с законной гордостью счастливого обладателя сокровища. И поторопился сообщить:

– Вот уж что мне никак не грозит... Она говорила, готовится помолвка, у нее там жених...

– Ну, это другое дело. Наша пресловутая южноамериканская ревность, мой кабальеро, – отнюдь не поэтическое преувеличение. Таковы уж мы, коронадо...

Мазуру, хотя он и успел уже привыкнуть, все же временами приходилось делать над собой некоторое усилие напоминать себе самому, что эта светловолосая красавица с сине-зелеными глазами – здешняя. Что ее родина – вот эта взбалмошная и экзотическая страна, а никакая не Россия. Что ее русский, при всем богатстве, отдает некой искусственностью: неудивительно для правнучки эмигранта – основателя династии.

* * *

...Оглушительную музыку он услышал издали – варварскую какофонию тромбонов, дудок, барабанов и литавр. По главной улице валил людской поток, обойти его не было никакой возможности, как и втиснуться в ряды, и они остановились у стены старинного здания, рядом с другими зеваками.

– Немножко опоздали, – прокричала ему на ухо Ольга. – Мадонну уже пронесли в собор, я в прошлом году видела, а тебе было бы интересно... Ничего, еще есть на что посмотреть... Плата Лабрада!

– Что?

– Смотр серебра! Смотри хорошенько!

Посмотреть было на что. Звяканье, лязганье, высокий звон, бренчанье даже заглушало варварскую музыку – и исходило оно от груд серебра, которым шествующие были увешаны от каблуков до пяток.

Больше всего было индейцев, но мелькали и гачупинос, и вполне европейские лица.

Шагали люди в самых настоящих кольчугах, смастеренных из большущих, старинных монет, а мелкие серебрушки унизывали ленты на шляпах, тройными ожерельями пригибали шеи, звякали на сапогах. Шагали люди, увешанные блюдами, мисками, тарелками, жбанами, кувшинами, чайниками, поварешками, щипцами для орехов, вилками, ложками, ножами, лопаточками для тортов, кофемолками и бокалами, чайными ситечками и кастрюльками, кухонной утварью вовсе уж непонятного назначения, – и все это было из серебра, начищенного до немыслимой яркости, рассыпавшего вокруг солнечные зайчики. Даже ослы и лошади, смирно шагавшие в людском потоке, щедро увешаны всевозможнейшим серебром, даже велосипеды, парочка юрких японских мопедов...

«Ни черта себе – угнетенные индей-цы», – растерянно подумал Мазур, пытаясь прикинуть, сколько же здесь «ла плата». По всему выходило, что считать следует центнерами.

– Не похожи они на пролетариев! – крикнул он на ухо Ольге.

– Карахо, какие пролетарии? Торговцы, лавочники, перекупщики, а это все – родовые клады...

Он вздрогнул – слева раздались душераздирающие вопли, визг, вой и гогот.

– Гвоздь программы! – громко пояснила Ольга. – Дьябладас, танец чертей!

Ряженых чертей оказалось немереное количество, они вели себя, как и подобает нечисти: ходили колесом, орали, выкаблучивали невероятные коленца, вертели хвостами, как пропеллерами, тыкали зрителей рогами, бросались на хорошеньких девушек, и те, старательно визжа, шарахались, а рогатые, словно бы невзначай, норовили поддеть подол древком трезубца, а то и огладить мимоходом со всей чертячьей наглостью.

Когда пришла ее очередь, Ольга получила сполна – исправно взвизгнув, попыталась увернуться, но налетевший с неожиданной стороны чертила, весь в ало-желтых матерчатых языках огня, ловко взметнул ей подол выше талии, а второй столь же хватко притиснул на миг к стене, упершись в грудь растопыренными лапами.

Обижаться не полагалось. Мазур видел, что Ольга эти маскарадные вольности приняла как неизбежность, но все равно пожалел, что не догадался под шумок выдернуть у черта хвост, – вон там, справа, какому-то раздосадованному кавалеру это только что удалось...

Она, смеясь, одернула платье:

– Давай выбираться отсюда. Больше не будет ничего интересного. В собор все равно не попасть, да ты и не католик, тебе и незачем... Пойдем на ярмарку?

– Пошли, – согласился он, мстительно оглянулся на чертей. – А вот маски у них фабричные...

Пробираясь за ней следом, он не сразу вспомнил, о чем напомнили эти дикарские пляски. Ах да, противоположный берег Атлантики, Н’Гила, карнавал в честь какого-то старинного праздника, урожая, что ли? Вот у т е х маски были самодельными, разнообразнейшими, под костюмами можно было спрятать базуку. Они лопухнулись, конечно, были моложе, глаза разбежались, – но и Кисулу, битый волк, был хорош, вывернулся из одиннадцати покушений целехоньким, а в тот раз как-то оплошал, разрешил, чтобы его кресло поставили метрах в трех от дороги, по которой шествовали, приплясывая, маски. Ну, и получил – всю обойму в грудь из спрятанного под накидкой-бубу пистолета. Переполох, задние еще ничего не поняли, напирают, Кисулу еще заваливается, Морской Змей чуть ли не в упор высаживает в стрелявшего полмагазина, ближайшие начинают разбегаться, вопли, свист дудок, длинная пулеметная очередь по всем без разбору – это Отанга, черный двухметровый красавец, п л е м я н н и к, слишком многое терявший со смертью дяди-диктатора, лупит от бедра... С тех пор Мазур как-то не особенно жаловал карнавалы и прочие машкерады – сам он успел плюхнуться наземь, а вот Папу-Кукареку, профессионала, мочилу, чертов племянничек срезал, как косой. Хорошо еще, пенсию потом детишкам выбили, а когда подросли, Мазур на пару с Морским Змеем сочинили правдоподобную байку, в которой Папа-Кукареку, естественно, погибал в знойной, жаркой Африке насквозь героически, где-то даже агитационно... Совсем недавно какой-то газетный щелкопер раскопал-таки и эту историю из прошлого, но дети Папы-Кукареку к тому времени сами уже обзавелись детьми, были в летах, так что пережили относительно легко...

Ярмарка... Одно слово – ярмарка. Нищие у базарных ворот, горы фруктов, и привычных, и диковинных, вроде гранадильяс – этаких апельсинов с зеленой студенистой мякотью и особо нежных, что даже теперь, в пору реактивных самолетов, не переносят путешествия через океан, портятся, а потому в Европе совершенно неизвестны. Абсолютно русские груды картошки, на первый взгляд, выкопанной где-то под Шантарском, – тьфу ты, здесь ведь картошкина родина, отсюда она и произошла, так что ничего удивительного...

Индейцы из предгорий в ярких фабричных рубашках – но короткие ворсистые штаны из домотканины. Индейцы с далеких гор – этих, пояснила Ольга, моментально можно узнать по маленьким шляпам-монтерос из черного войлока, украшенных белым вязаным крестом. Гончары, мясники, зеленщики – и тут же чоло в джинсовом костюме, с плейерами последней модели. Десятка два лам, буднично проходящих с тюками овечьей шерсти на спинах. Столь же буднично наваленные грудой мандолины из панциря броненосца. Замысловатые сувениры непонятного на первый взгляд назначения. Масса изделий из серебра – браслеты связками, как бублики, замысловатые серьги кучей, брелоки в виде индейских божков и сверхзвуковых истребителей... И гомон, и толкотня, и следует присматривать за бумажником: если здесь нет дюжины карманников на одном квадратном метре, то Мазур – королева английская...

Он приостановился. Морщинистый индеец, перед которым на куске красного пластика были навалены какие-то овальные, светло-зеленые плоды, уписывал один из них так смачно, что у Мазура поневоле потекли слюнки.

– Хочешь купить? – догадалась Ольга, отчего-то лукаво щурясь.

– А что?

Она бросила на Мазура смеющийся взгляд:

– Будь у меня желание разыграть, тебя ждал бы приятный сюрприз... Ладно, не буду, хотя мы иногда с иностранцами и проделываем, главным образом с нортеамерикано. Милый, это плоды койоловой пальмы... – Она сделала театральную паузу.

– Ну и что? – спросил Мазур, как ему и полагалось по роли невежды-туриста. – Сам-то он лопает...

– А то! – воскликнула Ольга. – Видишь ли, у этих плодов невероятно клейкая кожура, одним-единственным можно перемазаться так, что потом не отмоешься неделю. Поэтому их сначала скармливают коровам. В желудке у коровы переваривается только кожура, а сам плод целехоньким выходит... с другого конца. Тогда его моют и едят. Между прочим, он здорово сладкий...

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Тогда я воздержусь, – сказал Мазур.

– Эти мне европейцы... Он в самом деле сладкий... а?

– Нет, спасибо, что-то не хочется после коровы...

– Эстет ты у меня... – сказала Ольга свысока. – Так, а вон тому типчику придется плохо, если нагрянет полиция, штраф заплатит, как миленький...

– За что? – спросил Мазур, глядя на вышеупомянутого типчика, ничем не примечательного, стоявшего рядом с груженным горшками осликом.

– Цветы видишь? Гирлянду на упряжи? На белую акацию похожи.

– Ну?

– Это «воровской цветочек», флорифундия. Она же – древовидный дурман. Если поставить большой букет в комнату, минут через десять испарения подействуют, как отличное снотворное. Воры в старые времена любили такие фокусы: высмотрят подходящий богатый дом, в окно – открытое, конечно, из-за жары – забросят букетик, выждут и идут смело, спящий хозяин не проснется... Вряд ли у этого болвана что-то такое на уме, просто приехал из диких мест, где о городских изобретателях не слыхивали, – но все равно, в провинции за флорифундию, окажись она у тебя, моментально оштрафуют. Кто знает, что у тебя на уме... Пошли? – Ольга энергично взяла его за руку и повела мимо флегматичных лам.