Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

Перечислю все, что завещаю: у меня есть поэтический дар и я собирался писать стихи, но так и не начал ни одного стихотворения, не говоря уже о том, чтобы закончить. Все мои ненаписанные стихи я оставляю Милене из Липицы, с которой я познакомился в Цюрихе. Ей я посвящаю ненаписанные стихотворения „Стража“, „Солдат на войне не должен плакать“ и „На заре я превратился в ветер“. После окончания этой страшной войны я собирался продолжить изучение архитектуры – это я завещаю моему другу Франтишеку, пусть он закончит обучение. У меня были большие планы. Как архитектор я думал оставить след во многих городах. Завещаю непостроенную стеклянную оранжерею для тропических растений своему родному городу. Церковь Франциска Ассизского с башней и часами я завещаю городу Сегеду, здание муниципалитета – Белграду, а Парижу, куда меня должна была привести слава, завещаю здание нового отеля на набережной Сены, стеклянное здание нового павильона Всемирной выставки и арку нового железнодорожного вокзала „Гар-дю-Нор“.

Со зданиями закончено. Теперь о молодости и старости. Молодость я хотел бы провести в Ницце, годы зрелости – в Париже, а старость – в Нью-Йорке, но сейчас вижу, что из этого ничего не выйдет. Поэтому я оставляю свою молодость солнцу юга, свою зрелость – стальным переплетениям башен и гимаровских входных павильонов Парижского метро, а старость – небоскребам Нового Света, где и останется мой дух. Я подумывал о женитьбе. Всех своих детей: трех прекрасных сыновей в матросских костюмчиках и двух аристократически бледных девочек оставляю женщине, с которой я не встретился. Нет, нет, это не Милена, которой я завещал свои стихи, это – другая, мягкая, умная и терпеливая женщина, с которой я не успел познакомиться и сделать предложение. С ней мне было суждено завести детей, и ей я теперь их, нерожденных, оставляю.

Теперь я готов к смерти. Мне не было суждено погибнуть в 1916 году в этом бункере, пропахшем плесенью и что еще хуже – нами, солдатами. Я должен был прожить до 1968 года, увидеть прогресс науки, новые материалы для строительства высотных зданий и процветание человечества, которое наступит, когда эта Великая война положит конец всем войнам между людьми. Тот год, когда я должен был умереть, окруженный внуками и учениками, я дарю молодым людям и студентам и желаю, чтобы они прожили его так, как им это и положено – бунтовщиками.

Ну а теперь несколько мелочей. Я хотел купить чемодан „Луи Виттон“, и сейчас завещаю его своему младшему брату, путь он путешествует с ним по миру. Я хотел купить серо-голубой цилиндр и трость в лондонском „Локе“, и сейчас завещаю их среднему брату, пусть он станет настоящим джентльменом. А еще я хотел купить табакерку с нюхательным табаком: ее я оставляю дедушке. Вот теперь все. Ах да, мой серый в яблоках конь, моя единственная материальная собственность. Конь убежал незадолго до того, как меня призвали. Если он не найдется, то я завещаю его церкви, а если найдется, то пусть принадлежит моему племяннику Станиславу».

Может быть, солдат Двуединой монархии, завещавший свое будущее, хотел бы дополнить свое завещание, но подошла его очередь занять место стрелка. Единственный выстрел снаружи поразил его через амбразуру, как только он взял в руки оружие, и завещание Александра Витека в тот же миг вступило в силу. На звук выстрела птицы-пересмешники полетели совсем низко над землей, подражая своими дребезжащими криками детскому плачу. Громады облаков тихо плыли по небу, и казалось, что они почти касаются земли, на которую уже упали крупные капли дождя… В тот момент, когда солдат Витек рухнул на пол обреченного бункера, над ним пролетел самолет.

Пилот Манфред фон Рихтгофен ничего не заметил, да он и не мог ничем помочь окруженным немецким бункерам: согласно приказу, он должен был наблюдать за врагом в небе, а не на земле. Этот молодой пилот, уже немного высокомерный, до недавнего времени служил офицером в кавалерийском уланском полку «Кайзер Александр III». В первые годы войны он был разведчиком на Восточном фронте, но, поскольку конница уже на второй год войны потеряла свое значение, после длительного исполнения скучных поручений подал рапорт с просьбой перевести его в Военно-воздушные силы Германии. Вышестоящему начальству он написал: «Я отправился на фронт не для того, чтобы собирать по домам куриные яйца. Прошу удовлетворить мою просьбу о переводе в авиацию». Его рапорт был одобрен, и в конце 1915 года он был переведен в подразделение, дислоцированное на авиационной базе в Монте на Западном фронте. Сейчас он пролетал над зоной боевых действий на реке Сомме и заметил между облаками французский самолет. Он открыл огонь с расстояния в двести метров и сбил свою первую жертву над Соммой. Вернулся на своем самолете «Альбатрос В-2» на базу, а возле поросшей травой взлетно-посадочной полосы его ожидала возлюбленная. Как только он покинул кабину, она наградила его поцелуем. Когда ее теплые губы прикоснулись к его губам – холодным и посиневшим суеверный пилот понял, что все в порядке.

ЗАБЛУЖДЕНИЕ БОЛЬШОЕ, КАК РОССИЯ

А фон Б – таков был его конспиративный псевдоним. Он возглавлял Kundschaftergruppe[34]34
  Kundschaftergruppe (нем.) – группа разведки.


[Закрыть], занимавшуюся цензурой писем сербских военнопленных. Считалось, что он лучше всех знает психологию сербов. Он говорил: «Из южных славян у сербов сильнее всего развит культ семейной жизни». Поэтому он инициировал акцию «Пишите кириллицей», в которой призывал военнопленных пользоваться своей исконной азбукой. Затем он указал: «Серб тяжелее всех переносит плен и разлуку со своей семьей и поэтому стремится к интенсивным письменным контактам».

У А фон Б еще в 1915 году родился план. Он продемонстрировал вышестоящему командованию письмо пленного капитана Милана З. Стоильковича, адресованное в Радафальвию, в котором тот пишет, что в течение двух недель обводил одни и те же буквы карандашом только для того, чтобы как можно чаще переписывать это письмо, прежде чем его отправить. По письмам этого пленного А фон Б зимой 1915 года составил точное представление о позициях сербской армии. Операция начинается в январе 1915 года под кодовым названием «Überläufer» («Перебежчики»). Будучи хорошим организатором, А фон Б формирует команды переводчиков, каллиграфов и психологов. Все начинается с раздачи листовок сербам, находящимся в лагерях военнопленных: «Пишите кириллицей». И пленные складывают листы. Вначале они боятся цензуры и пишут очень осторожно. Пытаются хотя бы иносказательно сообщить о своем состоянии. «Чувствую себя как Салия Яшаревич из Ниша», – пишет один. «Здешняя обстановка напоминает обстановку у дяди Богосава и даже хуже, но ничуть не лучше», – добавляет другой. «Живу здесь, как мышь в тыкве», – заключает третий, но все это цензора А фон Б не интересует.

Он со своими людьми ищет письма, которые солдаты и офицеры посылают в действующую армию в Сербии. Такие отправления конфискуются группой сортировки и передаются в группу имитации. А фон Б утверждает: «Сербский солдат необычно точен. Он всегда отмечает, где он находится». Сеть заброшена, а рыба сама должна в нее попасть. Группа имитации отбирает интересные письма. На их основе пишутся ложные сообщения, тем же почерком и кириллицей. В конце к ним обычно прибавляют несколько строчек: «Я послал тебе в письме 20 крон, но почта их возвратила; напиши, где ты?» «Побратим, от тебя ни слуху ни духу, где ты? Где ваша армия?» «Где ты находишься, я уже послал тебе двадцать открыток, но ответа не получил». Фальшивые письма пачкали, украшали пятнами и даже какое-то время носили в карманах сербских солдатских шинелей, чтобы они и выглядели, и пахли по-настоящему.

Успех оказался неожиданным уже летом 1915 года. Ответы из Сербии поступили более чем на триста лагерных писем, и в них солдаты сообщали точные сведения о своем местоположении. Никола Драгутинович, 1-я рота, 1-й батальон, 14-й полк, резерв; Миле Л. Миленкович, 1-я рота, 2-й батальон, 3-й полк призыва третьей очереди, склон горы Рудник; Ранко П. Павлович, прожекторное отделение, старая крепость Смедерево; Милия М. Пешич, 4-я рота, 1-й батальон, 20-й полк, Тимокская дивизия, Младеновац. Цензоры в Нише и Белграде выполняли свои обязанности небрежно, и поэтому у А фон Б в сентябре 1915 года была карта расположения всех сербских позиций, составленная на основе писем. Точную дислокацию армейских частей выдали сотни адресатов, так что не стоит упрекать в неосторожности только одного Николу, одного Миле, одного Ранко или Милию, тем более что вскоре они все погибли, защищая свою родину.

А затем осенью 1915 года началось наступление.

Шел дождь: когда в октябре был оставлен Белград, когда Вторая болгарская армия 26 октября прорвалась на Вардар и Качаничское ущелье, когда последний офицер 4-го сербского полка Радойица Татич покинул затопленный Княжевац, когда генерал Живкович сообщил, что немцы заняли Кралево, когда Моравская дивизия, словно отряд призраков, покинула Новую Сербию, чтобы защищать часть Старой Сербии, когда остатки сербской армии затаились в котловине недалеко от Приштины в тщетной надежде соединиться на Косовом поле с союзниками из Салоников, когда королевская семья вместе со своими генералами в последний раз обедала на родине и когда все они бежали из Призрена.

Дождь шел и тогда, когда А фон Б первым же поездом прибыл в Белград. Он прямо с перрона шагнул в грязь. И даже не вытер ботинки.

Первое, что он сделал, – посетил сортировочный узел Савской почты, где наложил арест на десять мешков солдатских писем и открыток. Какие-то черные белградские вороны каркали на подоконнике. Мешки стояли как последние защитники: обращенные на север, навстречу врагу. Птицы улетели. Почтовые мешки не оказывали сопротивления. В последующие дни в бывшей кафане «Касина» проходила реорганизация всех трех отделений Kundschaftergruppe. Прежде упомянутые талантливые переводчики, психологи и знатоки сербской кириллицы один за другим прибывали военным транспортом в Белград. Одна операция закончена, но новая, еще более масштабная, начинается. За операцию «Überläufer» А фон Б получил Железный крест второй степени, но не хотел на этом останавливаться. Новая операция получила название «Hochverrärter» («Государственный изменник»).

Целью Kundschaftergruppe теперь становятся сербские пленные из рядов австро-венгерской армии, находящиеся в России. Для этих предателей создается целая альтернативная история, написанная на фальшивых открытках якобы сербских солдат, служащих на родине.

Все начинается со лжи. Нет, на этот раз дождя не было. После сражений 1914 года стояло прекрасное бабье лето. Правда, части, оборонявшие сербскую столицу, после трехдневных боев обессилели и отступили на позиции к Александровцу, чтобы усилить правое крыло сербов, вступившее в схватку с болгарами. Затем были укреплены позиции на Северном фронте по линиям Лозница-Валево-Лиг-Лапово и на Восточном по линиям Княжевац-Бела Паланка-Сурдулица-Куманово-Прилеп. После трех недель ожесточенных боев все-таки были оставлены города в Восточной Сербии, но все это были стратегические отступления с целью объединить войска из Новой и Старой Сербии, которые соединились с армиями союзников у Битолы. Эта огромная объединенная армия перезимовала и, так же как и 527 лет назад, ожидала врага на Косовом поле перед решающим сражением 1916 года.

Вся эта фальшивая история была написана на военных открытках самым простым языком: «Побратим, я отступаю из Княжеваца со своей частью и орудиями», «Дядя Светозар, сейчас Ниш похож на большую столицу, это сильная военная крепость. Враг не посмеет нас атаковать, а мы уже готовимся к стратегическому отступлению на линию вдоль реки Ибар», «Дракулич, старик, мы все плакали и целовались, как женщины, когда соединились с французской и греческой армиями из Салоников и одержали первые победы над болгарами под Качаником», «Брат Станойко, чего вы ждете, мы здесь зимуем, вас из России ждем», «Косово все еще ждет нас, Милутин, не будете же вы, как Бранковичи, в России отсиживаться. Бегите из плена или попросите братьев-русских отпустить вас».

Письма и открытки были отправлены в Нижний Новгород, Ташкент, Одессу, Казань и Ростов-на-Дону. Каждый серб из Австро-Венгрии, учившийся в высшей школе в Сербии, каждый, кто хоть когда-нибудь состоял в одной из сербских партий, каждый, имевший родственников южнее Савы, каждый, имеющий отчима в Шабаце, каждый, хоть как-то связанный с Сербией, получил в русском плену хотя бы несколько открыток из мастерской А фон Б. Как были рады в далекой России! Газета военнопленных «Голос юга» всю зиму 1916 года публиковала списки добровольцев. В Одессе были сформированы три батальона, а русские контрразведчики не понимали, зачем им огорчать людей, которых так обрадовал А фон Б. Но потом обнаружились истинные цели операции «Hochverrärter».

Сербы были похожи на мушиный рой. Дисциплину в лагерях стало поддерживать очень трудно, а сербы требовали от дружески настроенных русских оружие и угрожали, что поднимут крестьянский бунт, пустив в ход орудия своего труда, если его им не дадут. Все хотели в Сербию. На Косово! Сербы угрожали сербам, преданным императорской короне и не желавшим записываться в добровольческие бригады. Забеспокоились чешские, словацкие и немецкие пленные. Хорваты принимали православие и записывались в эти новые призрачные части. К тому же наступило короткое и сводящее с ума лето, опустившись на русскую степь, как отравленное облако. Когда красные чашечки мака склонились к земле и когда упали ряды скошенных трав, среди пленных, собирающих мак, стали происходить странные вещи. Скошенные травы источали аромат, вызывавший головокружение и усиливавший у пленных тоску и нервозность. В русской армии все знали, что Сербии больше нет, что разгромленная сербская армия не смогла соединиться с союзниками и была эвакуирована на маленький греческий остров Корфу – это знали все, кроме военнопленных, получавших от А фон Б свежие сообщения о том, что армия вооружается, солдаты чистят скребницами лошадей и приводят в порядок оружие, а добровольцы из России готовятся к новому бою на Косово.

Как им сказать правду? Кто это должен сделать? Если прекратить опьяняющую их переписку с давно погибшими на родине сербами, то в лагерях военнопленных вспыхнет бунт; даже если в эти лагеря войдет хорошо вооруженная дивизия и начнет говорить правду, трудно представить, что им кто-то поверит и что они выйдут живыми из этого кипящего добровольческого вулкана… Поэтому была предпринята контратака с того, с чего все и началось. С писем. Операция получила название «Сумасшедший». Одну ложь следовало заменить другой. Русские контрразведчики отслеживали все открытки А фон Б и создали свой отдел фальсификации. Над текстами работали видные психологи и каллиграфы из Петрограда и Екатеринбурга. Пленным, как настоящим больным, нельзя было сразу сказать правду. Поэтому и фальшивые открытки – переделки фальшивых открыток из Белграда – начали с придуманного боя на Косово.

На время операции призрачным сербским бригадам было обещано оружие, которое никогда не появится. К военнопленным были внедрены сотрудники контрразведки под видом железнодорожников, ведущие переговоры с самопровозглашенными командирами батальонов о якобы предполагаемой их переброске через защищенные коридоры в Румынии и Восточной Сербии прямо до самого Косово. Одновременно открытки, написанные в Одессе и Екатеринбурге, постепенно сообщали все более и более печальные новости. Бой все-таки начался, но добровольцам не удалось в нем поучаствовать. Одна военная сила сразилась с другой, люди с людьми, лошади с лошадьми, сталь со сталью – и это было самое большое сражение в военной истории. Пять легендарных дней в самую страшную жару 1916 года продолжалась августовская битва на Косово. Среди кровавых косовских цветов простились с жизнью десятки тысяч солдат, и даже погибли три австрийских, один немецкий и два болгарских генерала, но объединенная армия союзников начала отступать долиной Вардара в сторону Греции…

Поскольку спланированная ложь понемногу приобретала очертания истины, несостоявшиеся косовские воины становились все более апатичными и склонными к самоубийству. Они бродили по лагерям военнопленных в Одессе, Ростове-на-Дону и Нижнем Новгороде со взглядом опустившихся и обессиленных людей, но необходимая безмолвная дисциплина была восстановлена и солдаты всех наций, оказавшиеся в русском плену, снова примирились и притихли. Во всем обвинили Румынию, которая «не дала разрешения» на проход новых сербских частей к Косову полю, а каждый пленный думал, что именно он мог бы изменить ход новой истории, если бы ему удалось взять в руки оружие.

Когда было перехвачено несколько русских фальшивок-открыток из Белграда, А фон Б понял, что поддельной переписке пришел конец. Австро-венгерское командование расценило операцию «Государственный изменник» как половинчатый успех, а А фон Б не получил ожидаемого Креста Марии Терезии.

Русское командование тоже сочло успех операции «Сумасшедший» половинчатым, поскольку ложные сообщения «вывели» потерпевшую поражение сербскую армию на остров Корфу, но правда о двойной лжи для многих осталась неизвестной вплоть до 1917 года, так же как и реакция ста тысяч сербов, задумавших спасти Сербию, находясь в русском плену В лагерях был восстановлен порядок, а это было самым главным, но два дерзких убийства показали, что температура тела у военнопленных все еще повышенная. Несколько недель спустя после «поражения» в новой битве на Косово, в то время как тяжелое степное лето все еще давило на души пленных, в Одессе был найден мертвым военнопленный Марко Николин, отказавшийся вступить в сербские добровольческие части. В Одессе был убит и один русский. Его звали Борис Дмитриевич Ризанов. Он был героем войны, выжившим в зимнем сражении при Мазурских озерах и бежавшим на самодельном плоту из немецкого лагеря на севере Германии в начале 1916 года. Ризанов обучал сербских добровольцев и был их связным. Кто убил его и за что, так и осталось неизвестным. Для Бориса Дмитриевича Ризанова Великая война закончилась на небольшой портовой улочке рядом с черным входом в кабачок «Царица». Его обнаружили трое пьяных моряков, которые даже не поняли, что он убит. Думали, что он мертвецки пьян, как они, а оказалось, что он просто мертв.

В эти летние дни 1916 года в среде военнопленных происходили и гораздо более приятные события. В Одесской консерватории должен был состояться концерт одного из пленных, бывшего до войны пианистом. Имя этого музыканта – Пауль Витгенштейн. У него была ампутирована правая рука, но он не пал духом. Как только он выздоровел и выучил русский язык для того, чтобы найти среди лагерной администрации людей, влюбленных в музыку, к нему стали относиться мягче и разрешили посещать консерваторию. И маэстро Витгенштейн снова «засучил рукава». Все свои любимые пьесы он сначала играл так, словно исполнял их двумя руками; левая рука играла, а правое плечо отражало звуки, которые слышал только сам пианист.

Увидев, что это не имеет смысла и что в левой руке осталось очень мало музыки, Витгенштейн с помощью некоторых профессоров консерватории, отворачивающихся в сторону и плакавших, когда они слушали игру искалеченного пианиста, переложил некоторые произведения так, чтобы их можно было исполнять только левой рукой. Он репетировал с сигаретой в зубах, курил ее, как грек, не вынимая изо рта. Целыми днями яростно стучал по клавишам, и в результате решил выступить в Малом зале консерватории 1 августа 1916 года.

Многие уговаривали его дать концерт в Большом зале, где был гораздо лучший концертный рояль «Petrof», но пленный отказался: «Для однорукого пианиста и Малый зал – это слишком». Отдавая дань вежливости, он начал с музыки Чайковского, а продолжил немецкими классиками Брамсом и Бетховеном. В зале были немецкие пленные, их охрана и многие жители Одессы, увидевшие в газетах анонс концерта. Профессора консерватории сменяли друг друга на сцене, переворачивая Витгенштейну ноты и вытирая белыми платочками выступавшие в уголках глаз слезы. В конце все кричали «браво!» и «бис!», но пианист встал перед публикой и одним широким движением левой руки успокоил ее. Он сказал, что в честь своей ампутированной правой руки исполнит только то, что можно сыграть левой рукой из «Вальса» и «Колыбельной» Фредерика Шопена Он попросил у публики прощения за то, что исполнение будет не самым лучшим и что местами будет превалировать гармоническое сопровождение, но он не знал, что один любитель, пользующийся немалой известностью в своем городе, в этот момент во франкфуртской «Альте-опере» садится за рояль и объявляет публике, что будет играть правой рукой в честь левой руки пианиста Пауля Витгенштейна, находящегося в русском плену.

В тот момент, когда немецкий пленный Витгенштейн начинает играть левой рукой, Ганс Хенце в то же самое время играет правой рукой «Вальс» и «Колыбельную» Шопена. Некоторые довоенные критики во Франкфурте узнают манеру игры Витгенштейна и после концерта хотят сказать об этом матери исполнителя, но она спешит за кулисы «Альте-оперы», где находит мертвого сына. Возле распростертого тела лежит прощальная записка: «Мама, я решил вернуть дорогому Богу руки, которые мне не принадлежат…»

Таким образом, в одном месте, в «Альте-опере» во Франкфурте, смерть произвела страшное впечатление, но его воздействие было весьма ограниченным. По мощеным улицам возле «Альте-оперы» бесцельно слонялись солдаты призыва третьей очереди и хромали инвалиды, демобилизованные с фронта, не знающие, что произошло в концертном зале. А если мы отойдем еще немного подальше, то встретимся с другой жизнью. Еще дальше – услышим смех и веселый звон бокалов, способный преодолеть любую жизненную трагедию.

В Женеве немцы, русские, англичане и французы вместе обедают, вместе танцуют, толкаются в курительной комнате, за игорными столами, а затем спешат посмотреть последний разнузданный показ модной коллекции 1916 года. Ночью вдоль озера, как светлячки, блуждают огни, говорящие о том, что в этой части Европы мир никогда не уступит своих позиций. Музыканты в красных пиджачках исполняют самые веселые мелодии, но музыку заглушают смех и разговоры женщин в экстравагантных туалетах. Мужчины во фраках бросают им: «Смотри под ноги, не испачкай мне панталоны». Под газовыми фонарями, бросающими желтый свет на променад вдоль озера, переминаются с ноги на ногу излишне свободные девушки с парижских бульваров любви. Они предлагают себя за несколько су, чуть дороже рюмки абсента, но клиентов не очень много. Денег мало у всех, но пустые карманы с лихвой компенсируются избытком хорошего настроения и истерически искривленными губами, смеющимися словно в последний раз.

Любое упоминание величайшего в истории человечества конфликта в присутствии дам считается здесь проявлением дурного тона. Только некоторые мрачные типы портят веселую компанию и говорят о какой-то революции. Это социалисты, перебежчики, трусы, неплохо чувствующие себя среди таких же трусов. Недостаток героизма они компенсируют избытком таинственности. Они собираются за столиками, заказывают пастис, самбук и немецкий монастырский ликер, тем самым показывая, что не принадлежат ни к одной из воюющих сторон. Они оживленно размахивают руками и в каждом, кто к ним приближается, даже в официанте, видят незнакомца, заслуживающего того, чтобы смерить его опасными взглядами, которые говорят: «Если ты выдашь хоть что-нибудь из того, что здесь происходит, тебя найдут мертвым».

Другим посетителям они не нравятся до тех пор, пока не напьются. Их сторонятся как русских дикарей, но в нетрезвом виде эта компания удивительно меняется. На лбах разглаживаются морщины, губы расплываются в улыбке, одна папироса прикуривается от другой. Тогда эта братия становится самой шумной, самой веселой и безрассудной. Эти русские, лишенные родины, плачут, смеются и обнимаются с каждым, кто входит в кафе, и даже с теми, кому адресовали убийственные взгляды, и повторяют «нет, нет», будто бы они просто шутили и никогда не собирались никому причинять зла. Хмурые и трезвые социалисты говорят о мрачной, а пьяные о веселой революции и обо всем том, чего они добьются в новом бесклассовом обществе. Эту веселую и угрюмую компанию двуликих Янусов возглавляет Владимир Ильич Ленин, переселившийся из Парижа в Женеву и до сих пор с сожалением вспоминающий о своей удобной квартире на улице Мари-Роз. Кроме него к компании относятся Мартов, Илья Эренбург – как переводчик богатых русских эмигрантов – и Лев Троцкий, корреспондент газеты «Киевская мысль».

Каждый вечер повторяется одно и то же. Когда алкоголь хорошо увлажнит сухую человеческую душу, встает Илья Эренбург.

– Камарады, камарады, – восклицает он и останавливается. Пошатывается. Хватается за стол. Музыканты играют туш. – На самом деле мы все социалисты, потому что все хотим, чтобы эта кошмарная война как можно скорее закончилась. («Ого!» – кричит кто-то справа.) Но когда все закончится, что мы будем делать? Пойдем тем же путем? Будем откармливать царей и президентов? Нет! Мы создадим новое общество, в котором каждый трудящийся будет иметь такие же права, как и правитель. (Выкрики: «Не во Франции!», «Не в Германии!») Ну да, в России. Там наш рабочий, товарищи, каждый день будет надевать новую пару обуви. Их у нас будет столько, что по вечерам мы будем их выбрасывать. «Для нового дня новая модель!» – так будет звучать наш лозунг. (Выкрики: «Об этом подробнее!») А старые ботинки, что будет с ними? Их мы будем посылать в бедные страны Азии, и за год-два мы обуем весь Китай и Индокитай, да еще и Монголию. Да, камарады…

На следующий день – то же самое. Еще раз берет слово товарищ Илья:

– Камарады, новый рассказ… немного потише, новый рассказ. В России, камарады, у каждого для начала будет машина, а когда она перестанет быть модной – свой личный дирижабль! Да: ди-ри-жабль! Каждой семье новый цеппелин каждую пятилетку. Все они, конечно, будут государственными, но получать их в первую очередь будут не руководители, а самые обычные рабочие. Дирижаблей будет столько, что придется организовать воздушные автострады. Каждый трудящийся после напряженной работы сядет на свой цеппелин и устремится в небо. В сумерках на горизонте будут видны сотни цеппелинов, это будут самые красивые сумерки в Европе.

Выкрики из толпы: «Да это невозможно!», в то время как другие кричат: «Давай, продолжай!» Между тем Илья Эренбург плюхается на место, как мешок, выброшенный через борт корабля. На этот день с рассказами покончено, но наступят новые дни, новые вечера, пока однажды не случится нечто совершенно неожиданное, что – положа руку на сердце – только на короткое время испортит настроение собравшихся.

В этот день позднего бабьего лета, когда русское общество становилось все более шумным, а другие посетители просили продолжить красочные и веселые рассказы о бесклассовом обществе, в кафе вошел какой-то бродяга. Он похож на пьяницу, совсем не типичного для беззаботной Женевы. На его голове низко надвинутая кепка, у него серые глаза и впалые щеки, как будто он восстал из могилы. Илья Эренбург и в этот вечер встает. Поднимает палец, как громоотвод. Он готов начать, но пришелец говорит тихим, но достаточно ясным голосом так, чтобы его услышали все:

– В социалистической России не будет ни новых ботинок, ни цеппелинов, все будут нищими и запуганными. Они будут мечтать о сахаре, а в чай класть сахарин до тех пор, пока это им окончательно не надоест и они не заменят сахарин стрихнином. Присутствующего здесь товарища Владимира Ильича, будущего первого председателя Президиума, сменит товарищ Стальной из Грузии, который начнет репрессии. Судья Вышинский скажет: «Изучая материалы дела, я увидел, что вы отрицаете свою подпольную деятельность». Один из тысяч обвиняемых Муралов ответит ему: «Я думаю, что существуют три причины, которые заставили меня это сделать. Начну со своего характера. Я очень вспыльчивый и обидчивый человек. Второй причиной является моя приверженность Троцкому…» На мгновение в кафе воцаряется молчание, потом за одним столом в глубине зала начинает смеяться один посетитель, за ним другой. Минуту спустя громко хохочет все кафе, вновь требуя розовых картин бесклассового общества. В конце концов слово берет Илья Эренбург:

– Я никому здесь не позволю оскорблять товарища Троцкого. Он первый среди нас, революционеров и социалистов… – останавливается, смеется, словно ничего не произошло, и рассказывает сказку о столкновении дирижаблей в небе над Россией, которого едва удалось избежать. Это случилось из-за слишком интенсивного движения в социалистическом воздушном пространстве. Это был первый день, когда были установлены правила дорожного движения не только на земле, но и в небе. После этого многие говорили, что лучше спуститься на землю и получить от государства свой личный трамвай…

Веселая история создала в женевском кафе необычную, хотя и шумную атмосферу. Но так же, как и в случае со смертью пианиста, влияние этого шума было ограниченным. По мощеным улицам возле кафе «Ле Ман» прогуливались тихие девушки, надеясь подцепить кавалера на вечер, в то время как дующий с озера холодный ветер предвещал конец короткого швейцарского бабьего лета. Если мы отойдем еще дальше от шумного заведения, где рассказывают о социалистических мечтах, то здесь тишина и недоверие будут в состоянии убить всякое веселье. Одна когда-то знаменитая и тоже очень шумная супружеская пара теперь вела весьма скромный образ жизни. Генерал-губернатор Сухомлинов, бывший специалист по коннице, безвозвратно потерявший свое значение для Великой войны в 1916 году, бывший рыжеволосый и рыжеусый соблазнитель, теперь находится под домашним арестом. Его Катенька, бывшая соратница австрийского шпиона Альтшуллера, проводит с ним эти грустные дни.

Она поклялась, что никогда не согласится снова вести скучную провинциальную жизнь, такую, как со своим первым мужем, помещиком Бутовичем. Поэтому она продолжает разыгрывать из себя какую-то странную шпионку. Она перерыла все ящики, определила ценность каждого документа, уже давно потерявшего какое бы то ни было значение, и теперь принялась следить за собственным мужем, потому что сведения о его привычках могут быть очень полезны для австрийской стороны, когда ее Сухомлинов вернется на свой высокий пост в русской армии. Но у Владимира Александровича Сухомлинова не осталось никаких важных привычек, и поэтому Катенька стала вести по-настоящему бессмысленный дневник. В нем появилась следующая запись, сделанная 12 октября 1916 года: «Ночью храпел беспрерывно до половины третьего. Потом перевернулся на спину и начал говорить. Я в точности записала все. Он сказал: „Кони бегут по степи. Оказываются у реки. Тонут. Морды держат над водой. Унтер-офицер, унтер-офицер, твои кони утонули…“» За этой записью идет другая, сделанная на следующий день: «Впервые за три недели, слава Богу, переодел кальсоны. Надел носки и затянул их резинками, как будто собирался выйти на люди, расчесал усы – это имеет большое значение…» И даже: «Снова храпел, но во сне ничего не говорил…» И так далее…