Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Взяв в руки пару башмаков, она представляет себе, кто их носил. Делает вид, будто не слышала, что их сняли с ног мертвецов. Прежде чем приступить к работе, Кики надевает ботинки на свои ноги – и видит, всё видит. Кто в них ходил. Где он был. Как погиб. Она встает перед зеркалом, притрагивается к маленьким, похожим на малину соскам на своей пышной белой груди – и в отражении, далеко за спиной, видит своего любимого, может быть, одного из тех, от чьего имени до сих пор приходят художественные открытки Биро. Но вскоре она замечает, что это происходит лишь тогда, когда ботинки, еще не обработанные, стоят на ее столе, сохраняя запахи солдатских тел и следы прикосновений их бывших владельцев. После того как она начинает их мыть, размягчать, снова придавать им форму тяжелым молотком на деревянной колодке, ботинки теряют память о своих бывших владельцах и больше не могут рассказать ей ни одной истории. Поэтому она наслаждается ими, пока они еще не обработаны, но она не избалована жизнью и не может останавливаться, иначе потеряет свои пятьдесят сантимов и ей придется умирать с голоду.

Поэтому Кики выбирает ботинки своих любовников. Она предпочитает блондинов. Ее не привлекают идеалисты. Она не любит грубиянов. Ее типаж – те, кто будет заботиться о ней и ее потребностях. Поэтому она каждый день выбирает ботинки из только что доставленной партии и отставляет в сторону пары с самыми симпатичными историями. Она бьет по башмакам молотком, как злой полицейский, и смазывает растительным маслом, чтобы их размягчить, как добрый полицейский. К концу рабочего дня ей удается привести в порядок восемь-девять пар.

Те, что она не спешит обрабатывать, Кики держит в шкафчике для инструментов, как если бы какие-нибудь гномы забрали их из долины мертвых, и называет их: ботинки Жюля, ботинки Жана, ботинки Жозефа, ботинки Жакоба, ботинки Жо… Одновременно у девочки-девушки с круглой задницей может быть пять-шесть любовников. Некоторые могут находиться в ее шкафчике несколько дней, другие прибыли недавно. Она учит их совместному проживанию: Жо не смеет ревновать к Жаку, Жан не доложен интриговать против Жозефа. Все они оказались здесь только ради нее и, когда кто-нибудь ей надоест, она вернет его ботинки на рабочий стол и обработает, как все другие. Но пока они с ней, ботинки-любовники не могут принадлежать никому, кроме нее. Да и кто на них позарится? Обычные поношенные башмаки погибших солдат. Но для Кики они реальны: у них есть лица, руки, плечи, а когда они возбудятся, то и упругие члены. В конце рабочего дня она сбрасывает туфли и опускает свои белые босые ножки в ботинки. Затем ночью, в пустой мастерской, она раздевается догола и предается любви. На ней нет ничего, кроме ботинок. Кики садится на грязный пол голой задницей и начинает тяжело дышать, извивается, хватает себя за грудь с темными сосками, стонет и, раздвинув ноги, принимает в себя Жозефа, Жана или Жо и корчится на полу, словно эпилептик. Все просто вырывается из нее: она плачет, отрыгивает, пукает… Потом она возвращается в этот мир, встает вся в поту и гладит ботинки, будто это любовники, с которыми она была в постели на белоснежных простынях.

Словно на конвейере, прибывают новые партии обуви. По этим поступлениям она узнает, было ли на фронте затишье или начался штурм. Сто башмаков – это одно, а тысяча ботинок, снятых с ног убитых за день, – это совсем другое. Десять тысяч, прибывшие в последний день февраля 1916 года, поразили даже Кики, не склонную к волнению и удивлению. От ботинок исходил запах повальной быстрой смерти. Ни одна пара не вызвала в ней желания выделить и отложить ее в свой шкафчик, поэтому она начала бить молотком и смазывать маслом всю партию. Работала днем. Работала даже ночью. Откуда прибывают ботинки? Об этом она спросила только через неделю. Узнала, что их привозят с серо-голубого севера, где немцы атаковали слабые укрепления величественного города Вердена в надежде, что гордость заставит французов перебросить туда новые силы, обреченные на верную гибель. Никогда в одном месте, всего на пяти километрах фронта, не было убито столько солдат.

Рассказ об этой величайшей битве в истории Кики наверняка назвала бы «Рассказом про сто пар ботинок». Мы же можем назвать его «Рассказом о ста героях». И будет он вот каким: 21 февраля 1916 года, чуть позднее семи утра, после немецкой артподготовки, достойной восхищения, и стрельбы огнеметов, достойной отвращения, началась Верденская битва. Немецкая пехота поднялась в атаку и определила направление: форт Дуомон на расстоянии трех километров. Все атакующие были уверены, что исход этой битвы будет зависеть от храбрости, блестящей тактики и скорости передвижения вперед, но его определили мертвые.

Карл Фриц (человек с вытянутым лицом), рядовой Макс Гонхейм (молчаливый паромщик из города Л.), лейтенант Мариус Бурдхарт (механик на большой площадке парка развлечений), рядовой Теодор Энгельман (с усами в стиле императора Вильгельма), извозчик Антон Каспар Хезинг (в последний миг перед смертью видевший лошадей), ювелир Ингельтроп Ф. Рю (с золотой пылью под ногтями), рядовой Феликс Букхарт (сирота, не имеющий никакой родни), унтер-офицер Ганс Маузер (последний из лучших времен), рядовой Теодор Фал. Петер (забывчивый Петер), пьяница Йохан Грубер, Отто Герман (низкий морщинистый прусский лоб и мышиные глазки), Отто Брикс (шляпник, пришивший красную шелковую подкладку к фуражке), рядовой Фредерик Шведлер (с металлическими зубами) по прозвищу «Зигзаг», Освальд Отендорфер (портной с иголкой и черной ниткой в кармане), кружевных дел мастер Якоб Уль, медник Эдуард Шефер и еще 110 погибших немцев из 3-го, 7-го и 18-го армейских корпусов, убитых во время атаки на первом километре.

Рядовой Гастон Маришаль в очках с большими диоптриями, рядовой Леон Альфонс (мечтавший поехать на Капри), шоколатье Пьер Шассон, кондитер Пьер Рулье, лейтенант Марин Гийон (победитель в трех настоящих дуэлях), рядовой Анри Барбюс (отправился на фронт, чтобы не вскрылось, что он убил соседа), Луи-Огюст Фериа (заботливо ухаживающий за черными подкрашенными усами), Анри-Альфред Леконт (ни разу в жизни ни на кого не повысивший голос), Этьен Гастон (перед войной сфотографировавшийся в костюме в полоску с белой розой на лацкане), Мередит Косино (незначительный художник-кубист), Жан-Луи-Мари Энтерик (со взглядом самоубийцы), Пьер-Жан-Рамон Фор (по прозвищу «Буйвол»), портной, шьющий одеяла, Робер-Шарль Годо, Леон-Мари Флеминг (человек, у которого на лице постоянно был приклеен пластырь), косоглазый Леон-Анри Лакруа, Альфред Мульпе (за две недели до того сфотографировавшийся в парадной форме), Анри Брюн Ипполит (добряк с косыми глазами), лучший шорник Шампани Робер Бивиньи и вместе с ними еще 11 470 солдат 30-го французского корпуса, погибших на первом километре, защищая кусок топкой земли под Верденом.

Наступила ночь, но воинская честь никому не позволяла отступать.

На следующий день пришла очередь второго километра Верденской битвы.

Рядовой Шарль Тебо (с лицом завзятого мушкетера), фотограф Франсуа Ремонди, Эмиль Дозоль (со взглядом обычного крестьянина), его брат Мариус Дозоль (от которого осталась только нечеткая фотография), Жан-Франсуа-Антуан Эскидье (вечно улыбающийся), Жан-Батист-Полен Ковен (с длинным лицом), Адольф-Селести Пегу (с веселыми ямочками на щеках), Люсьен-Рене-Луи Рен (человек с шестью именами, из которых здесь приводятся только три), Жозеф-Антуан Ришар (красивый, как киноактер), Гийом-Кристоф Неделек (отец шестерых детей), брюзга Шарль Бетан, Марсель-Леон Прива (со взглядами бунтовщика), Жан Жорже (разочаровавшийся в этом мире), Жулиан-Максимилиан Папен (надменный скандалист), Рауль-Фредерик-Ожен-Форен Васа (погиб на втором километре с небольшим круглым моноклем, который свидетельствовал, что его владелец знавал лучшие времена), капитан Родольф Гепен (щеголь, сфотографировавшийся перед Великой войной в военной форме девятнадцатого века), поэт-экспрессионист Мередит Капиньи и еще 6818 французов, павших при безуспешной попытке обороны второго километра.

Лейтенант Аугуст Вилих, Йозеф А. Хеман (банкир, который думал, что свою жизнь можно заложить под проценты, а потом выплатить и проценты и основной долг), Эмиль Клаупрехт (знаток магического движения по кругу карт Таро, предсказывающих смерть), мелочный Штефан Молитор, Генрих Ретер (до войны производивший женские корсеты, прежде всего патриот), заика Карл Реш, Карл Фридрих (мелкий производитель винного уксуса), Хойнис Виктор Блумер (сын престарелого отца, служащий огромной страховой компании), надменный Карл Бах, разочарованный Ройбен Гут, Адольф Заге (погубивший несколько молодых женщин), Йохан Юнг (пленник прекрасного девятнадцатого века), толстый Якоб Вайгант, тощий Корнелиус Шумахер, Якоб Христиан (с мальчишеским взглядом и улыбкой убийцы), Самуэль Хизер (с зеркальцем в кармане), Зигфрид Хобс и еще 5927 немцев не дождались того, чтобы увидеть второй километр захваченным.

Опустилась непроницаемая черная ночь, и всем показалось, что они отправились в далекое путешествие, а не на завоевание трех километров простреливаемой земли, однако вопреки всему третий километр подступов к форту Дуомон требовал своих героев.

Мари-Жермен-Луи-Эмиль Куазак (умерший с мыслью, что ему так и не удастся доказать свое аристократическое происхождение), Дезире-Идельфонс Ланой (верящий в то, что эту войну можно объяснить с помощью логики), Жорж Карон (прозвище «Крысолов», специалист по окопным крысам), Ирен-Антуан Контар (с девичьим именем и голубиным взглядом), Луи Ги (бывший до войны актером), его младший брат Ремон Ги (написавший несколько слов для иллюстрированных открыток Биро), мельник Пьер-Жюльен-Александр Летилье (его последние мысли были о том, как бы съесть что-нибудь вкусное), пивовар Элиз-Феликс Бел (со взглядом весельчака), наперсточник и мелкий обманщик Огюс Робан, Эмиль-Шарль Тревиньо (аристократ во всем, аристократически умерший без стона), Жорж-Мари-Людовик-Жиль Жинем (забрел в двадцатый век в полном одиночестве), Жозеф-Жорж-Мари Герен (дед которого сменил фамилию на Gueren после победы над пруссаками в 1871 году), Анри-Фирмен Рино (южноафриканский актер, проехавший полмира, чтобы умереть на третьем километре битвы за Верден), Рене Арди (трижды пересекший экватор, а умерший на суше), Арсен Феран (до войны содержавший кафе) и производитель газировки Пьер Жермен погибли на последнем километре этого великого пути.

Альберт Якоб (с фотографией своей любимой во внутреннем кармане), Вильгельм Лан (прозванный «Пулеметчиком» за слишком громкий храп), унтер-офицер Рихард Штимер («Матрос Штимер», любимец всех гамбургских шлюх), обманщик Якоб Шнее, Якоб Штефер (ипохондрик, исцелившийся на войне от всякого страха смерти), церковный благотворитель Конрад Центлер, рядовой Зигфрид Волленвебер, Мельхиор Штайнер (перед самой войной открывший для себя красоту женского гандбола), воспитанник прусских гренадеров K. J. R. Арнт, Йозеф Форстер (довоенный борец с догмами гражданского общества), портной Йоханнус Бель (приверженец моды буржуазного общества), комик Генрих Миллер, счетовод Зигмунд Юнгман, Карл Андреас (орнитолог-любитель), рядовой Йоханн Грубер, Амброзиус Хенкель (довоенный клоун в цирке и клоун во время войны), так же как и сотый герой этого рассказа Непомук Шнайдер, не увидели, как были взяты первые укрепления в битве за Верден.

Так погибла сотня верденских героев. Так был взят форт Дуомон, а немецкие солдаты с наиболее острым зрением, поднявшие над стенами форта германский имперский флаг, могли – несмотря на туман – видеть позиции, с которых они выдвинулись. Это была прекрасная идея: заманить французов на гибель. До Вердена оставалось еще два очередных километра и еще полмиллиона следующих жертв.

Только к концу апреля того же года немецким войскам удалось преодолеть целых пять километров до форта Сувиль. Каждый из этих пяти километров к концу 1916 года был отвоеван французами. Из-за постоянных обстрелов поле боя превратилось в грязное месиво. Затем шквальный огонь опалил эту грязь и превратил ее в бессмысленную керамику. Обе армии в конце концов вернулись туда, откуда пришли. На пяти тысячах метров верденских низин между фортами Дуомон, Во и Сувиль погибли семьсот тысяч солдат, и среди них сто наших героев (или сто пар башмаков). Это была прекрасная идея, отличный замысел, который должен был положить конец всей Великой войне на Западе.

Однако этого не произошло.

Светозара Бороевича фон Бойну и то бледное привидение, которое он хранил у себя в груди, в это время ласкало нежное солнце юга. Разместившийся в Триесте фельдмаршал снова был прежним австро-венгерским командующим с мышиными глазами, приверженцем строгой дисциплины. С девятью австро-венгерскими дивизиями в пятой битве на реке Соче он нанес поражение двенадцати итальянским дивизиям. Военные действия на этом случайном фронте – со слабыми атаками и вялой обороной – стали почти скучными. Его солдаты, окопавшиеся в снегу на склонах Альп, отлично снабжались по горным дорогам конными повозками и, казалось, никак не могли потерять свои позиции, поэтому каждое новое итальянское наступление Бороевич считал приступом не до конца излеченной болезни, постоянно возвращающейся, чтобы потом исчезнуть так же внезапно, как и появилась. Вот почему он начал смотреть на вещи слишком оптимистично. Поздней зимой 1916 года канал Понте Россо засверкал неожиданными переливами, как будто в нем была не вода, а масло. Фон Бойна открыл окно и посмотрел на вздувшиеся занавески, развевающиеся на ветру, как призраки. Его апартаменты находились на четвертом этаже дворца Гопчевича, и отсюда он мог видеть волшебные краски канала, его взгляд часто отрывался от топографических карт и летел через окно к нему и дальше – к морю. Подул южный ветер и принес с моря запах лета. Он вдохнул воздух полной грудью. Он никогда не был моряком. Весь покрытый твердой коркой, замешенной на сухом черноземе сербской военной границы, теперь он удивлялся самому себе: его привлекали аквамариновые глубины и этот город, расположенный в долине розы ветров; этот город приглашал его одеться в парадную форму и выйти на улицу.

Нет, он не беспокоился о том, что Триест может попасть в руки врага, за пятым наступлением последует и шестое, в 1916 году, но Бороевич уже считал себя злым кукловодом, играющим итальянскими марионетками; он не видел возможности, чтобы эти Арлекины и Панталоне каким-то образом передрались между собой. Каждое утро, проснувшись, он видел переполненные австрийские корабли, стоявшие в заливе Триеста как стальные стражи. Там, внизу, матросы перекрикивались с экипажами всплывающих на поверхность подводных лодок, обменивались описаниями излюбленных проституток. С окружающих холмов, особенно тех, что со стороны Горицы, постоянно доносился приглушенный гул, сменявшийся по ночам жутким воем встревоженных волков, но в городе царило оживление. Когда он поездом возвращался с фронта мимо замка Мирамаре, ему не терпелось увидеть желтые фонари на набережной, как будто залитые золотым маслом, и толпы прогуливающихся людей на улице Стадион.

Фон Бойна почти влюбился, только не знал об этом. Только сказал себе однажды вечером: «Сейчас вы переоденетесь». Он умылся водой из белого фарфорового таза. Вода пахла лавандой, а мундир был ему к лицу. Надел блестящий металлический шлем с черными перьями, а на грудь повесил все свои самые важные ордена. Выбирал их, как женщины выбирают сумочку и веер, подходящие к платью. Сначала он прикрепил старые награды (в дивном девятнадцатом веке они были крупнее, чем в этом голоштанном двадцатом): орден Звезды Румынии, персидский орден Солнца и Льва и орден Железной короны. Потом добавил к ним Рыцарский крест Леопольда 1909 года, большой крест Железной короны с мечами, Большой крест ордена Леопольда с мечами, которым был награжден в начале Великой войны, и «Крест за военные заслуги», полученный во время лечения в том невыносимом санатории.

Принарядившийся Бороевич направился в город в закрытом экипаже, который вез его на Биржевую площадь, но внезапно кожа под орденами начала зудеть так, что он расстегнул мундир и с чувством неловкости стал чесаться. Потом он снова застегнулся, но тут ордена принялись его колоть. Он вышел на Биржевой площади и увидел на ней множество карет. Куда он направлялся? В кого влюбился? Он стоял, бесконечно одинокий, как будто бы и не был командующим армией, как будто никому и нет до него дела. Капли пота с его лба скатились по щекам к подбородку, а он не мог позволить себе ни вытереть пот, ни почесаться. Он быстро сел в другой крытый экипаж и громко произнес: «Во дворец Гопчевича!» Успокоился он только в своих апартаментах. Ничего не сказал ординарцу и сразу же лег в постель. Ордена он прикрепил на форму другого Светозара Бороевича и поклялся, что больше никогда не наденет их на себя. Потом его много месяцев видели в форме без единой награды, и только эполеты свидетельствовали о том, что он остается главнокомандующим австро-венгерскими силами на реке Соче. Поэтому нижестоящие командиры и армия полюбили его. Семнадцатого марта 1916 года фельдмаршал подумал, что в последний раз надел свои ордена.

В четыре часа пополудни 17 марта 1916 года Аполлинер погрузился в чтение журнала «Французский Меркурий». Вокруг раздаются залпы и свистят пули. Этот свист напоминает ему мяуканье взбесившихся котов, опоздавших к февральскому спариванию. Он перелистывает несколько страниц. Свист. Удар по его каске. Легкий удар справа на уровне виска. Аполлинер ощупывает голову. В каске зияет дыра. Что-то теплое течет по его щеке. Кровь. Его кровь. Его относят в полевой лазарет. У него в голове осколок снаряда длиной 15 миллиметров. Главный врач 246-го полка перевязывает ему голову. Его укладывают на койку и дают снотворное. На следующий день вытаскивают острый осколок. Лейтенант провел семь часов с инородным телом в голове. Семь часов, которые будут стоить ему жизни.

После операции его переводят в больницу во дворце Тюильри. На следующий день он просыпается и снова пишет друзьям Иву Бланку и Максу Жакобу. Пишет, что у него ничего особенного. Он просто немного устал. Три дня спустя ему делают рентгенограмму. Его голову прижимают к большой холодной фотопластинке. У него невыносимо болит висок. Его просят не шевелиться. Ему не говорят, каковы результаты обследования. Переводят в больницу Валь-де-Грасс. Там его навещают друзья Бланк и Жакоб. Он говорит, что с ним все в порядке. Только левая рука отяжелела. Только временами теряет сознание. Только не помнит последних дней. И лет тоже. В филиале больницы Валь-де-Грасс на вилле «Мольер» его снова оперируют. Ему проводят трепанацию черепа и удаляют опухоль. Теперь у него в голове дыра. Одиннадцатого апреля 1916 года он посылает телеграмму новой возлюбленной Жаклин.

Раздражительному артиллеристу теперь нужна невротическая возлюбленная, которая знает, что такое невроз – свой и чужой. Лейтенант Аполлинер возвращается в Париж. Он говорит, что у него на виске «роковая звездная дыра». Он снова поселяется в своей квартире на бульваре Сен-Жермен. Все довоенные друзья замечают, что он изменился. Он и раньше был раздражительным. Но сейчас это другой тип раздражительности. Он и раньше был готов сражаться за Францию. Сейчас это выглядит иначе. Он и раньше мог выпить немногим меньше, чем Модильяни. Теперь он пьет, как земля после засухи. Демобилизованный офицер – беспокойный, невеселый, разочарованный человек. Однако это не мешает ему регулярно появляться на людях в безупречно отглаженной форме с Военным крестом. В таком виде он приезжает во «Флору» и присутствует на банкетах трусов и празднествах предателей. И уходит с них невеселым. Так он будет поступать в течение следующих двадцати семи месяцев.

Столько оставалось жить Вильгельму Альберту Аполлинарию Костровицкому, известному как Гийом Аполлинер: двадцать семь месяцев.

ТУДА ДАЛЕКО, НА КРАЙ СВЕТА

Меня зовут Фери Пизано, я военный корреспондент. Я хочу рассказать своим читателям о страшной трагедии народа, целого народа, гибель которого началась на реке Дрим, а закончилась среди апельсиновых деревьев и смоковниц, будто бы вся армия попала в рай. Сербский народ стал единственным, кто потерял в этой Великой войне свою родину и отправился в изгнание. В нашей прессе много писали об этой невиданной Голгофе скитающегося народа, который любит Францию и устремляет свой взор на театры военных действий на западе, словно его собственных мучений и падений не существует. О нашей бесславной роли в этом исходе, самом большом после еврейского, известно многое. Мы колебались, взвешивали капризы греческого короля и его министров-германофилов, а в это время сербский народ голодал, сражался и ожидал от Франции великой милости, но она – для тысяч людей – прибыла слишком поздно. Когда им казалось, что настал конец мучениям, те продолжались; когда им казалось, что пришел их смертный час, они просыпались живыми; когда казалось, что они остались в живых, их находили засыпанными снегом, с улыбкой на устах и застывшими голубыми глазами, устремленными в бирюзовое небо над Проклетием[30]30
  Проклетие (серб. Проклетије, «проклятие»), или Северо-Албанские Альпы – горный массив на Балканском полуострове, на границе Албании, Черногории и Сербии (Косово).


[Закрыть].

Рассказ одного сербского офицера-артиллериста лучше всего опишет тот необычный путь, который нам, цивилизованным народам, трудно представить. На полпути к пригороду Кастрадес, куда ведет мощенная камнем дорога времен царицы Елизаветы, я нашел наш лагерь, который разыскивал. Здесь, возле кристально чистого греческого моря, в лимонной роще оставшиеся в живых артиллеристы разбили палатки. В этой благоухающей прохладе не было ничего, что указывало бы на их военную специализацию – ни пушек, ни лошадей. Только рисунки пушек, вытатуированные кое у кого предплечьях, говорили, что эти живые скелеты в новеньком английском обмундировании когда-то были артиллеристами. Их командир, которого я разыскивал по совету моего друга, похоже, даже не слышал о моем приезде. Увидев меня, он тут же вскочил и воскликнул:

– Да здравствует Франция! – А затем добавил: – Мы, как мне кажется, познакомились четыре месяца назад на Дунае, когда Сербия еще существовала. Мы были вместе в ту ночь, когда адский огонь швабов обрушился на наши позиции. Вместе во время отступления бросили последний взгляд на Белград с Осовацкой высоты. Вы Фери?

– Да, – ответил я, – Фери Пизано, корреспондент французской газеты; я слышал, что у вас есть для моих читателей история, которую нельзя забыть.

– Черт побери это «нельзя», лучше всего забыть ее как можно скорее, но я не могу и никогда не смогу, – ответил артиллерист, – вы имеете в виду то… как я вывел солдат?

Я подтвердил это кивком головы, и он продолжил:

– Мне стыдно признаться, господин Фери, что всех тех, кого вы здесь видите, я спас ложью. О, как я им врал!

Перед нами, сияя в лучах ласкового южного солнца, лежала мелкая лагуна, окруженная папирусными зарослями, пальмами и маслинами; эта лагуна была очень похожа на ту, где выброшенный на берег Одиссей увидел Навсикаю, царевну феакийцев, моющую в воде свои светлые волосы.

– Если бы вы только знали, господин Фери, как я им врал… А может быть, это и не было ложью. По сути дела, я обманывал в них смерть. Я заметил это еще на дунайских позициях. Острый осколок снаряда в животе раненого, на губах выступает кровь, он сдается смерти. Его взгляд устремлен в небо, и через час солдат умирает. Когда врачи немного приподнимают его, то понимают, что он еще жив, но у него нет сил открыть глаза – и смерть опутывает его своей сетью и уносит навсегда. Возле одного такого доходяги я остановился и сказал: «Сынок, а ведь ты не умер». Только это и сказал, без какого-то волшебства, без какой-то черной магии. Я сказал это гневно и громко, чтобы раненый услышал; заметив, как в его глаза возвращается жизнь, я воодушевился и начал врать: «Ты должен жить, потому что мы должны встретить немцев на Мораве». Раненого унесли, а мы еще целый день караулили на песчаных отмелях каких-то чужих ужасных людей, выходящих из грязи, и стреляли, стреляли в них, будто в стаи саранчи, так что я почти позабыл о раненом, которого оживил с помощью лжи. А много дней спустя, после того как мы с вами бросили последний взгляд на наш Белый город, я встретил того самого солдата. Он был жив, и это меня очень воодушевило. Я понял, что моя ложь, похоже, имеет какое-то особое воздействие, но должен был в этом убедиться.

Вот так я начал врать своим солдатам. Не всех можно было спасти ложью, но те, кого смерть уже прикусила своим зубом, еще могли ее обмануть. О, как мне пригодилось это искусство, когда мы отступали на юг, на Мораву, и когда мы оставили эти позиции меньше чем через неделю под страшным дождем. Я подходил ко многим своим полумертвым бойцам и говорил им: «Вставайте, мертвые, нам нужно встретить врагов на Косово» – и они вставали. Раненые выздоравливали от огнестрельных ранений; наши хирурги чудом спасали тех, у кого были открытые раны на голове. Только те, кто был смертельно изувечен, кого я не мог заставить в последний раз открыть глаза, уходили навсегда, их не удавалось спасти ложью. Все остальные возвращались в строй и двигались дальше, а нас ожидал очень трудный путь.

На берегу Черного Дрима, реки, в которую мы сбросили наши пушки, все обессилели. Артиллеристу труднее всего расстаться со своими орудиями, а когда эта сталь тупо упала на дно бурной реки, вся моя батарея плакала. Все утратили надежду и стали терять силы. Но, господин Фери, как только кто-то падал, я оказывался рядом с ним и кричал: «Вставай, сынок, в Скадаре нас ждут новые пушки! Вставай, тебя шваб затопчет, если ты останешься лежать!» Не все поднимались сразу, я состязался со смертью, будто перетягивал канат, но уже приобретенный опыт помог мне найти много способов обмануть их смерть. Иногда я встречал ее проклятием, в другой раз – ругательством, в третий – бранью. И мои солдаты вставали. Они были мертвые, а не живые, когда мы пересекали Албанию. Когда кто-то из них падал от голода, я подскакивал к нему и начинал врать: «Вперед, на берегу моря нас ждет еда, много еды и выпивки. И нашу ракию[31]31
  Ракия – традиционный балканский спиртной напиток крепостью 35–70 градусов из перебродивших фруктов: слив, винограда, диких груш, реже яблок.


[Закрыть] албанцы там гонят только для нас. Вставай, сынок, неужели ты не хочешь попробовать нашу сливовицу? Наши винокуры опередили нас только для того, чтобы вместе с албанцами изготовить котлы для перегонки ракии».

Почему они мне верили, почему продолжали путь, я не знаю. Мне казалось, что их ноги сами ступают по албанским горам, переходят по шатким мостам, скрываются в густых зарослях, когда враждебные албанцы открывают стрельбу. Когда мы наконец достигли берега, там, конечно же, не оказалось ни продовольствия, ни ракии, но ни один из моих солдат не упрекнул меня во лжи. Нет, господин Фери, я обманывал притаившуюся смерть, а она после этого и кричала, и шипела, стараясь хотя бы уже на берегу забрать кого-то из них. Но солдаты и дальше верили мне без всякой злобы, почти требуя от меня новой лжи, поскольку ясно понимали, что из их утробы к горлу поднималась ползучая смерть.

И я продолжал лгать. Я говорил им: «Корабли нашей великой союзницы Франции уже находятся в Отранто. Их белые палубы ждут, а на них санитарки и сестры милосердия успокоят любую вашу боль. Вставайте, сыновья, вставайте, мои соколы!» А они, господин Фери, мои бедные дети из Шумадии и Рудника, вскакивали и, как будто хорошо поели, продолжали терпеть голод и страшную усталость, которые и быка бы свалили, не то что человека.

Корабли наконец прибыли, и так я, обманывая смерть, привел их сюда. Посмотрите на них: они чуть больше похожи на живых, чем на мертвых. Никто не поет, никто больше не умеет смеяться, но они живы. Здесь их сотни, а был бы десяток, не обмани я смерть в каждом из них хотя бы несколько раз. Вот моя история, господин Фери, а вы передайте ее нашим друзьям-французам.

Колокол греческого женского монастыря на маленьком островке посреди лагуны звонил в спокойном, полном благоухания воздухе, призывая на вечернюю молитву. На горизонте голубое небо вливалось в сиреневое море. Мой артиллерист встал и отправился к своим солдатам. Двое или трое из них ожидали его на краю лимонной рощи, как будто скорее охраняли его, чем приветствовали. Он по-офицерски отдал им честь и сквозь тень, отбрасываемую деревьями, прокричал мне еще несколько слов:

– Вы видите их? Мои солдаты следят за мной. Город Корфу всего в тридцати минутах отсюда. Однажды я хотел пойти туда, но мои люди меня остановили. Я сказал им: «Да ведь я вернусь». А они: «Нет, мы тебе больше не верим», – ведь я столько раз лгал им. Боятся, что я их покину. Прощайте, господин Пизано.

Сказав это, он отправился в свой лагерь, а я должен рассказать вам, мои французские читатели, конец этой истории. Эти строки я пишу две недели спустя после нашей встречи. Я вынужден сообщить вам, что хорошего человека, обманывающего смерть своих солдат, больше нет в живых. В тот последний страшный вечер друзья все-таки разрешили ему покинуть лагерь, чтобы поселиться в Корфу. Они никого не послали вместе с ним, а он, говорят, в таверне на городской эспланаде выпил всего один бокал узо[32]32
  Узо – греческая водка крепостью 40–50 градусов, настоянная на анисе и других ароматических травах: гвоздике, ромашке, кориандре и др.


[Закрыть] и упал головой на стол, а потом рухнул со стула. Его золотое сердце не выдержало. Никого из знакомых рядом с ним не оказалось. От местных жителей я узнал очень мало, потому что они плохо говорят по-французски, а я вовсе не знаю греческого. Так что и о смерти артиллериста я не знаю почти ничего, полностью заслуживающего доверия. Поэтому теперь мне кажется: может быть, он в последний момент все-таки открыл глаза, но возле него не было никого, кто обманул бы его смерть.

* * *

Французские читатели, я по-прежнему нахожусь в Элладе, стране столь же счастливой, сколь и несчастной. Греция счастлива из-за своих богов: аквамариновых глубин Эгейского и Ионического морей, щедрого солнца и прозрачных рек, утоляющих вечную жажду сухой земли самой южной части Балкан, но несчастлива из-за своих людей, которые по воле своего безответственного и деспотичного монарха и его трусливой свиты видят врагов в друзьях, а на истинных врагов полагаются как на избавителей греческой короны. Такая атмосфера ощущается на улицах Салоников, словно загноившаяся кровь течет по материковой части Пелопоннеса, и это в любом случае болезненное состояние ощущается даже в оливковых рощах Афона, где должна бы струиться одна только благочестивая мысль, как тихо струится из раскрытой ладони белый песок.

В этой несчастной стране нашли пристанище беженцы из Сербии. Они умирали на пути в милосердную Грецию, но кое-кто скажет, что в этом нет ничего нового: и евреи оставались в песках своих воспоминаний, когда после разрушения Храма отправились в вечные скитания. Вместе с солдатами исчез и целый народ: старики и дети, рожавшие и бесплодные женщины, хотя кое-кто скажет, что и это не ново: цыганские кибитки – семьи и целые племена – тоже покинули красные земли Индии, чтобы уже никогда не вернуться на родину. Однако я хочу сообщить вам, французские читатели, нечто действительно неслыханное. Вместе со всем народом, вместе с последними остатками побежденной армии в изгнание отправился и сербский монарх, король Петр Карагеоргиевич, который не потребовал ни поезда, ни аэроплана, а – как если бы он был одним из солдат – пустился в путь от одного поселения к другому пешком через албанское Проклетие.