Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)

Солдатам были известны два способа шнуровки ботинок: первый, со шнурком, разделенным на две неравные части, и параллельной шнуровкой только длинной частью от самой низкой к самой высокой дырочке на ботинке, и второй, со шнурком, разделенным на две равные части и перекрестными переходами шнурка слева направо и справа налево. Только один чистильщик обуви из Триеста с лицом смуглым, как коричневый гуталин, знал еще двадцать четыре способа шнуровки, но он открывал свои тайны лишь безмозглым детишкам, которых это страшно веселило. Солдаты в Великой войне шнуровали ботинки двумя способами, но должно было случиться так, чтобы пять австралийских солдат и пять турецких солдат уподобились дырочкам, через которые комедиантка-судьба протянет огромный шнурок Галлиполийской битвы.

Все началось с высадки. Когда корабли союзников сумели избежать западни в глубоких водах Северной Африки и собрали весь живой человеческий груз для высадки на турецкую землю, началось вторжение. Надо было сломить турецкое сопротивление – так думал британский военно-морской министр Уинстон Черчилль – и победным маршем войти в Стамбул подобно тому, как крестоносцы когда-то освобождали Царьград. Но возле города Чанаккале шесть турецких дивизий под командованием Эссад-паши и Вехип-паши думали иначе. Турки подготовили хорошие окопы для артиллерии и пехоты и, как когда-то эллины, здесь, недалеко от старой Трои, ожидали нападения новых ахейцев. Их не испугали ни ежедневные многомесячные бомбардировки с моря, ни десант, прибывший на кораблях. Эол уносил густой дым, поднимавшийся над кораблями, и совершенно открыто наступавшие 29-ю британскую дивизию, австралийский, новозеландский и французский экспедиционные корпуса ожидал мощный залповый огонь, разбрасывавший на песчаных отмелях жертвы, как собранный урожай.

Тем не менее нападающие все-таки добрались до травы и скал и вырыли неглубокие окопы юго-восточнее Анзака, и вот тогда, в первый день мая 1915 года, началась перестрелка и случай стал затягивать свой шнурок. Вначале он протянул его с австралийской стороны на турецкую сторону к позициям возле Кунук-Булаира… Солдат 2-го взвода 1-го батальона 9-й турецкой дивизии, бывший ювелир Эсад Саледдин, посреди обмена залпами внезапно почувствовал запах конского пота. Мгновение спустя перед ним возникла картина настолько живая, насколько живым может быть видение: он в австралийской церкви и говорит по-английски, укрощает коней, пьет кофе у костра и ради забавы на всем скаку подхватывает подковы с маленьких столбиков. Все это почувствовал мастер-ювелир с юга Турции, хотя никогда не ездил верхом и коня у него не было. Он посмотрел на свои ладони, и на них – прямо у него на глазах – появились борозды, как будто он только что выпустил уздечку. Мгновение спустя пуля с австралийской стороны прошла через голову бывшего ювелира Эсада Саледдина. Пулю с расстояния каких-нибудь ста метров с горы Рододентро выпустил Грэм Доу, табунщик и укротитель коней из Южной Австралии. Весь его опыт, прежде чем он убил турка, случай перенес на жертву – и вот так шнурок прошел через первые две дырочки.

Теперь было необходимо вернуться с турецкой стороны на австралийскую. Офицер связи Питер Д. Хаус весь день кричал до хрипоты. Поэтому он не мог ни вскрикнуть, ни рассказать кому-нибудь, что он внезапно узнал все секреты одного турецкого контрабандиста золотыми монетами. Ему мгновенно все стало ясным: и то, как эти монеты подделывали в Италии, и то, как их втюхивали крестьянам и что можно было на них купить. Офицер Хаус внезапно увидел Измир, показавшийся ему родным городом, почувствовал запах масла и шафрана, пропитавшие воротник его рубашки еще в детстве. Понюхал свои руки и понял, что от них пахнет медью, которую он использовал для замены золота в османских золотых монетах. Ему захотелось поделиться этими неожиданными знаниями с товарищами, но, не успел он поднять руку, как был уже мертв.

Теперь случай протянул шнурок с турецкой на австралийскую сторону, убившая Хауса пуля вылетела из винтовки Джевдета Бараклии, измирского контрабандиста, фальшивомонетчика и изготовителя поддельных золотых украшений. Следующая дырочка для зловещего шнурка снова была использована австралийцами против турок. Третьей жертвой этого галлиполийского шнурования был некий турецкий сапожник по имени Коджа Умур. Его внезапно охватило желание бежать, и Коджа вдруг понял, что он спринтер. Увидел Перт, как будто свой родной город, увидел первенство Австралии по бегу на сто ярдов и даже почувствовал запах красной пыли на беговых дорожках. Понял, что победил своего главного соперника из Сиднея, в тот самый миг, когда был убит пулей, выпущенной Саймоном Хэйтинсом, национальным австралийским чемпионом в беге на сто ярдов в Перте в 1913 году.

Следующим был Филипп Хэршоу, увидевший себя нищим турецким сапожником из города Абидоса, недалеко от позиций на Дарданеллах, – каждый вечер он вытаскивал из кармана две фальшивые золотые монеты и рассматривал их как самую большую святыню. «На них, – неожиданно для себя произнес Хэршоу на турецком, – я могу купить хорошего ловчего сокола с клеткой и перчаткой, сто двадцать лепешек; могу заплатить поденщику дервишу из Тебриза и купить место для трех могил» – и в этот момент его настигла пуля. Хэршоу убил бедный сапожник Шефик Кутлур, никогда не обидевший даже мухи. Два австралийца и два турка были мертвы, а для акта смерти недоставало еще двух дырочек. Теперь был необходим выстрел с австралийской стороны, и его сделал унтер-офицер Родни Кэллоу.

Пуля была предназначена для одного обычного продавца из торговой лавки восточных и европейских приправ и специй, считающего своим вторым отцом Мехмеда Йилдиза и каждый вечер вспоминающего его в своих молитвах. Этого рыжего продавца звали Орхан Фишкечи. У него был черноволосый младший брат, отправленный на Кавказский фронт и – как ему передали – зарубленный русскими казаками… Прежде чем превратиться в кого-то другого и умереть, он еще раз вспомнил и свою настоящую жизнь, и эфенди Йилдиза, и то, как он ловко обвешивал покупателей, причем оставались довольны и они, и хозяин. Он улыбнулся и в следующее мгновение стал Родни Кэллоу, адвокатом из Канберры. Он почти наизусть мог повторить некоторые статьи из Уголовного кодекса Британской империи, когда пуля угодила в его лицо чуть ниже левого глаза. Орхан Фишкечи был мертв, а факт его смерти зашнуровал ботинок и завязал узелок. Шнурок в облике выпущенных пуль состоял из выстрелов табунщика Грэма Доу в Эсада Саледдина, фальшивомонетчика Джевдета Бараклии в Питера Д. Хауса, спринтера Саймона Хэйтинса в Коджу Умура, нищего сапожника Шефика Кутлура в Филиппа Хэршоу и, наконец, столичного адвоката Родни Кэллоу в старшего продавца приправ Орхана Фишкечи. Пять живых солдат, пять мертвых солдат. Битва при Чанаккале, как называли турки свою первую и единственную великую победу в Великой войне, закончилась, и так был зашнурован один из многих солдатских ботинок на Галлиполи. Наступающие никогда не добрались до Стамбула, но известия о погибших – добрались.

Сейчас не было ни радости, ни больших надежд. Однако битву при Чанаккале газета «Танин», номер которой в то утро купил продавец пряностей Мехмед Йилдиз, описала весьма красочно. Так же двухмерно, как и должно быть в турецкой истории: враги напали со стороны моря – мы встретили их на прибрежных скалах; они попытались атаковать наши позиции и были нами уничтожены. Правоверные одержали триумфальную победу, неверные засеяли своими телами землю, где выросшие сорняки станут укрытием для змей. По сообщению корреспондента можно было подумать, что в этом священном бою правоверных с неверными не погиб ни один турок, но у эфенди Мехмеда Йилдиза было холодно на сердце, ибо он знал: нет ни одного дракона, который, прежде чем погибнуть, не перегрызет горло хотя бы одному правоверному Как там его самый старший продавец Орхан?

У кого спросить? Разумеется, не у кого. Пока он не получит никаких известий, все хорошо. Однако битва была жестокая, и много душ отправилось под крыло к Аллаху. Но пока до него не дошли никакие известия. Будет лучше, если он не пойдет им навстречу. Он закрыл лавку на несколько дней, потому что дождь над Босфором лил не переставая и покупателей все равно не было. Он молился на своей небольшой террасе, подстелив под колени молитвенный коврик. Двери держал закрытыми, но знал, что это не спасет. Если известие захочет дойти, оно войдет и в ворота, запертые на пять замков. Так и случилось.

На этот раз пожара не было. Не подходил к нему и незнакомец. Йилдиз-эфенди увидел плохой сон об Орхане. Рыжеволосый приказчик смеялся ему в лицо и пробовал на зуб золотую монету, показывая, что она фальшивая. Поэтому, проснувшись, торговец приправами взял в руки Коран и начал искать в нем слово «hazen» (печаль). Он решил подготовиться так, чтобы известие о смерти Орхана не застало его врасплох, как это было с Шефкетом. Он выяснил, что арабское слово «hazen» упоминается в двух аятах, а его турецкая форма – еще в трех аятах. Прочитал, что год, в который умерли дядюшка пророка Мухаммада, Абу Талиб, и его жена Хадиджа, называют «senetulhuzun» («год печали»), и подумал о том, что и он подготовился к близкой смерти в своей семье.

Когда он наконец узнал, что Орхан мертв, ему уже ничто не могло по-настоящему помочь. Тело его любимого приказчика должны были доставить на следующей неделе. Теперь, по крайней мере, было кого похоронить. Но как он переживет те три дня, пока Орхана не обернут в зеленую ткань? Нужно уйти от людей, как можно глубже погрузиться в себя и там погасить еще одну часть угольков, все еще тлеющих и поддерживающих его старческую жизнь. Из братьев Фишкечи теперь остался самый младший, тот самый восьмилетний мальчишка, которого к нему отправили в качестве помощника, прослужившего в лавке всего один день. О чем подумает этот восьмилетний мальчик? Оба старших брата отдали свою жизнь за падишаха. Ну да, он должен этим гордиться. Должен распевать песни на улицах Стамбула, этот ребенок. Может быть, эфенди Йилдизу нужно взять его на руки и торжественно проследовать к новому дворцу падишаха, но в силах ли он это сделать? Нет. Он может только умереть, но не умрет, не умрет, потому что где-то еще трое его продавцов готовятся защищать Турцию от неверных, наступающих с материка и с моря – проторенными и всегда двухмерными путями. «Да пусть разорвут их собаки», – сказал он про себя, а потом громко закричал:

– Собаки! Собаки!

Он должен жить за своих молодых продавцов, он должен молиться Аллаху и еще раз прочитать все аяты со словами «hazen» и «huzun».

С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ ИЗ АДА

«Дорогой господин, вы слишком мало знаете о человеке, о котором так просто говорите как о „мяснике с мыса Кинсейл“. Я, в отличие от вас, лучше знаком с капитан-лейтенантом Вальтером Швигером. Необычно одно: все, что вы говорите, по сути дела является правдой, но без личного знакомства с этим великим подводником и несчастным человеком ваши суждения неверны. Вы, предположим, не знаете, что все моряки, родившиеся у моря, похожи друг на друга, а каждый моряк, родившийся далеко от моря, – единственный в своем роде. Вальтер Швигер родился в берлинско-франкфуртской „сухопутной семье“. Я провел рядом с ним большую часть детства. Мы вместе учились: он был первым в классе, а я… не первым после него.

Мы вместе были зачислены в экипаж подводной лодки U-14 в тот день, когда Германия объявила войну Сербии. Последними всплыли на поверхность похожего на ртуть моря и потеряли наше судно на рассвете 15 декабря 1914 года, сразу же после того, как вышли из Северного моря. После краткого рассмотрения действий капитана мы получили новую подводную акулу, подводную лодку U-20, которая и потопит RMS[22]22
  RMS (англ. Royal Mail Ship – Королевское почтовое судно) – аббревиатура, принятая в Великобритании в 1840 г. для обозначения судов, заключивших договор с Британской королевской почтой.


[Закрыть] „Лузитанию“. Вы правы, я хорошо помню этот день, еще свежи мои воспоминания о том, как утопающие звали на помощь, когда их перемалывала гигантская воронка, которую оставил за собой корпус утонувшего корабля. Это произошло в двадцати милях западнее берегов Ирландии, возле мыса Кинсейл.

И все-таки, господин, вы, при всей своей осведомленности, не обращаете внимания или не хотите понять то, что потопление „Лузитании“ было страшной трагедией, в которой у каждого была своя роль: пирс № 54 в Нью-Йорке, откуда 1 мая 1915 года лайнер отправился в свое роковое плавание, капитан Дэниел Доу, который повел его в Ливерпуль, и все 1255 пассажиров на борту. Не говорите, будто они не понимали его двойного назначения: снаружи это RMS „Лузитания“, то есть торговое судно, а изнутри – замаскированный военный корабль. Вам, конечно же, известно, да вы этого и не скрываете, что в 1913 году Британское адмиралтейство приказало, чтобы на всех крупных пассажирских судах отсек под верхней палубой, остававшийся пустым и служивший поплавком в случае проникновения воды на нижние палубы, был опечатан и снабжен ротационной пушкой, которая могла за несколько минут появиться на верхней палубе рядом с пассажирами первого класса, где они, завернувшись в пледы, наблюдали за последними лучами тонущего в океане солнца. Наверняка вам известно, что все сто двадцать пять утонувших канадцев были военными в штатском, но у вас уже подготовлен новый аргумент.

Да, я знаю, что вы мне ответите, и даже будете правы в толковании этого момента. „Лузитанию“ толкнули на гибель с обеих сторон Атлантики. Ясно, что свою роль в этом сыграли иллюминаты[23]23
  Иллюминаты (от лат. Iluminatus, просветленный, просвещенный) – различные объединения оккультно-философского толка, в разной степени дозволенные или секретные, зачастую бывшие в оппозиции политическим и религиозным властям.


[Закрыть]. Капитан Дэниел Доу был иллюминатом, в Британском адмиралтействе было немало иллюминатов, так же как и на Капитолийском холме, да и мой несчастный друг капитан-лейтенант Швигер – вот вам мое признание – был иллюминатом. Все они были связаны между собой и заинтересованы в том, чтобы втянуть Америку в войну. Действительно, торпеда была выпущена по запланированной цели – судно, подобное толстой беззащитной купальщице, шло прямо на нашу засаду, – но насколько же вы ошибаетесь, утверждая, что заговор иллюминатов, в котором участвовал и мой бедный друг, имел решающее значение, и даже спекулируете на том, что прекрасным летом 1913 года встретились капитан Доу, капитан Швигер и британский министр военно-морского флота Уинстон Черчилль!

Удивитесь ли вы, если я скажу, что „Лузитанию“ на самом деле утопили подводные змеи длиной в два километра и омерзительные кракены из морских глубин? Удивляетесь? Не имеет значения. Это, запомните, говорит надежный свидетель, который провел рядом с Вальтером Швигером пятнадцать лет, из них четыре – на подводной лодке. Все началось еще тогда, когда мы учились в Морском училище в вольном городе Любеке. Галлюцинации? Теснота, в которой жили и сражались первые подводники? Нервный срыв первого ученика в классе? Вероятно, все это и было причиной того, что капитану Швигеру стали являться приведения, реальные как сама жизнь. Уже первую нашу подводную лодку U-14 – по словам нашего капитана – сопровождали огромные морские змеи, мегалодоны с огромными челюстями и легендарные полипы-кракены. И я тоже, как мне кажется, стал слышать их шевеление, длительное постукивание по корпусу нашей подлодки, отдаленное попискивание и пощелкивание, похожее на смех пожилой женщины, но вы правы – ни одно из этих чудовищ я никогда не видел. А вот Швигер – да.

Он утверждал, что это наши мерзкие союзники и адские помощники и ни в коем случае нельзя их сердить. Когда наша подлодка U-20 тихо всплыла на поверхность 30 апреля 1915 года и недалеко от порта Эмден снова ушла под воду, капитан говорил, что чудища следуют за нами. Не смейтесь, господин, они были там, клянусь! Спросите других моряков с U-20, они подтвердят вам, что долгие рыдания, писк и ужасные крики из морских глубин сообщали об их близком, хоть и невидимом присутствии. Поэтому мы не могли ни подозвать, ни умилостивить их. Это мог только капитан. Тот, которого вы называете „мясником с мыса Кинсейл“. Должен вам сказать, ему ни за что не хотелось вступать с ними в контакт, но в конце концов он это сделал, потому что было бы невероятной глупостью отказаться от союза с такими могучими созданиями.

„Сейчас мы идем навстречу нашей судьбе, мы должны сделать все то, чего ожидают от нас и на воде, и под водой“, – сказал он мне, и стало ясно, что мы идем навстречу какому-то грандиозному событию.

Так и случилось. По Северному морю мы шли только полдня. Повернули возле морского пролива неподалеку от северных берегов Шотландии, всплыли и через три дня достигли определенной точки в двадцати километрах от мыса Кинсейл. После этого мы остановились, я подтверждаю сказанное вами, и стали поджидать „Лузитанию“. Но вы не знаете, что происходило в те четыре дня, пока это „невинное торговое судно“ подходило к месту, где мы организовали засаду. Для безопасности мы всплывали на поверхность лишь ненадолго, чтобы пополнить запасы воздуха. А пока мы находились под водой, капитан вел настоящую войну с чудовищами. Он был готов отказаться от задуманного, обмануть „тех, кто на поверхности“ и не топить „Лузитанию“, но морские чудовища требовали этого. Никто, кроме меня, не смел входить в каюту капитана, а когда я принес ему еду, он тут же прекратил „переговоры“ и сказал мне: „Ничего не помогает, морские змеи вынесли приговор: судно нужно потопить“. Прошел день, затем еще один. Чудовищные крики, клянусь вам, становились все громче, ответы капитана – все более решительными и резкими, поэтому вы понимаете, что все члены команды подлодки U-20 были очень напуганы в ожидании того дня, когда все будет кончено.

И это случилось. Была пятница 7 мая. Вскоре после полудня мы заметили плывущую металлическую гору, приближающуюся к нам с запада. Всего одна торпеда, выпущенная с расстояния семисот метров, уничтожила „Лузитанию“. Через пять минут взорвались боеприпасы в трюме, и я смею утверждать, что это не было взрывом нашей второй торпеды. Семь минут после этого раздавались крики пассажиров. Еще четыре минуты пытались спустить шлюпки… Через семнадцать минут после встречи с U-20 „Лузитания“ обрушилась в адские глубины и увлекла в тишину более тысячи жизней, чтобы накормить колонию гигантских обитателей моря. Сразу же после того, как корабль лег на подводные нивы и стал добычей чудовищ, на поверхности остались лишь немногие спасшиеся пассажиры, взывающие о помощи. „Теперь довольны и люди над водой, и змеи под водой“, – сказал капитан Вальтер Швигер, бледный, как будто он целыми днями сражался с невидимым противником.

Происходящее на поверхности моря во всяком случае было страшным. Все еще вращающиеся лопасти винта рассекали людей пополам, разбитые спасательные шлюпки выбрасывали потерпевших крушение на несколько метров, как будто выплевывали изо рта косточки от вишен; вскоре осталась видна только одна человеческая голова в центре спасательного круга, но мы опустили перископ и ушли в порт приписки. В Берлине „сухопутный“ Вальтер Швигер был награжден Железным крестом первой степени и произведен в чин капитан-лейтенанта. И теперь вы, господин, единственный знаете всю правду о потоплении „Лузитании“».

* * *

«Феррара, 23 мая 1915 года.

Дорогая мама!

Собачья жара в этом году установилась в Ферраре слишком рано, к тому же наступило время сбора конопли на полях, окруженных рукавами реки и болотами с затхлой водой, поэтому я пишу тебе, сторонясь людей, которые в это время просто сходят с ума и демонстрируют всю свою похотливую природу. Пишу тебе, поскольку знаю, что до тебя все равно дойдут слухи о том, что у меня сдали нервы и мне необходимо их лечить. Не беспокойся. Я разыграл нервный срыв, и симпатизировавший мне врач-майор отправил меня в санаторий недалеко от Феррары. Там был когда-то бенедиктинский монастырь с небольшим атриумом, окруженным колоннадой и множеством переходов и уединенных комнат, и у меня появилась возможность снова вернуться к краскам и написать несколько больших полотен с метафорическими переходами и брошенными портновскими манекенами, вплетенными в длинные тени, поднимающиеся по стенам, словно пауки.

Но представь себе, что со мной случилось. В мою жизнь вошел один дерзкий необразованный человек. В соответствии со своим поведением он именуется Карло Рота. Этот порочный человек называет себя художником и – не спросив у меня разрешения – моим эпигоном. Куда бы я ни направлялся, он шел следом и рисовал то же, что и я. Все это он делал с удивительным бесстыдством и sans gêne[24]24
  Бесцеремонно (фр.).


[Закрыть]. Как у человека, чьи руки лишены чувства меры, а сам он лишен способности осознавать свои намерения, у него все было гораздо более откровенным, чем на моих полотнах. Его портновские манекены были вывернутыми, изломанными, злой демиург какой-то черной силой вытащил из них паклю, пружины и нити, и в итоге на некоторых полотнах они даже стали кровоточить. Когда я спросил, зачем он это делает, тот ответил, что так диктует ему ад! Какое глупое объяснение для лишенной таланта мазни… Я бы не дал за его рассуждения и ломаного гроша, не утверждай этот разбойник, что его картины предсказывают вступление в войну Италии и он находится в контакте с будущими жертвами, изображенными им в виде расчлененных портновских манекенов. Но я не обращал на это внимания, пока не узнал сегодня, что наша страна вступила в Великую войну.

Что будет дальше, я не знаю. Знаю только, что Карло Рота еще сегодня вечером избавил меня от своего присутствия и так называемой дружбы. Он сбежал, и его разыскивают как дезертира. Свои картины он прихватил с собой. Пиши мне и не спеши покупать билет в Феррару. Может быть, все будет не так, как на полотнах одного мучительно бездарного художника.

Твой преданный сын —

Джорджо Кирико».

* * *

«Ставка в Могилеве

Императорский генеральный штаб

Сентябрь 1915 года.

Monsieur l’Ambassadeur![25]25
  Господин посол! (фр.).


[Закрыть]

Как вам известно, я человек немолодой, мне семьдесят шесть лет, и я видел и минувший век, и век нынешний, и прекрасное, и безобразное; пробовал и сладкое, и горькое, притрагивался к мягкой человеческой коже и обжигал ладони крапивой. Поэтому прошу вас: не воспринимайте поверхностно мои слова, и пусть все написанное мною останется между нами, ибо это c’est pour nous deux[26]26
  Только для нас двоих (фр.).


[Закрыть]. Вы довольно давно пребываете в нашей стране и понимаете, что Россия плавает в море оккультного и мистического, что наша Церковь является островом православия, окруженным наглыми безбожниками, что наш народ ни в чем не знает меры, а черные силы ада находят прямой путь к самому стойкому и правдолюбивому человеку. Поэтому беспокойство является нашим союзником, истерические фантазии – нашим будущим, а следы тупой бесчеловечности – путевыми столбами нашей истории.

Все это я пишу вам как осведомленный верующий и патриот, не допускающий, чтобы в его обществе кто-то бил себя в грудь и утверждал, что сделал для царской семьи больше, чем я. Именно из-за будущего Романовых я обращаюсь к вам как к человеку Запада и прошу поправить меня, если вы сочтете, что я что-то преувеличиваю. Вы наверняка знаете, что 25 августа (8 сентября по новому стилю) этого года царь сместил с поста главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и, вопреки сопротивлению почти всех преданных трону людей, сам возглавил вооруженные силы на суше и на море. Вы, вероятно, знаете, что великий князь принял это известие как подлинный христианин. Я позволю себе процитировать его слова, обращенные к новому военному министру Павлову: „Слава Богу, царь освободил меня от должности, отнимавшей все мои силы“. Но еще есть и его жена Анастасия, „Стана“, и ее сестра Милица, злобная как фурия супруга брата великого князя, Петра Николаевича.

Вероятно, вам знакомы обе эти черногорские княгини-ведьмы, извините, что пользуюсь отнюдь не дипломатическим языком. Никто не смеет посмотреть в глаза этим двум „черным жемчужинам“: из их карманов выпадают куриные кости, а воздух вокруг них пропитан магическими эфирными маслами. Эти две сестры с горечью восприняли известие о смещении великого князя и его преданного генерала Янушкевича и их отправке на Кавказ. „Разве это справедливо после таких страданий, – шипели они, – после того, как он спал в палатке у Мазурских озер при морозе в минус тридцать градусов?“ Злобные как Медеи, они требовали свидания с мужьями, но ни Николай, ни Петр не имели возможности увидеться с ними, поскольку Петр остался в Москве, а Николай без промедления отбыл на Кавказ, в Тифлис. Поэтому они, как две Бабы-яги, в своей резиденции в Киеве – я в это верю – начали свою Великую войну. Какое есть основание для такого суждения? След странных событий наводит меня на такие размышления, но в этом не виноват ни городок Могилев, ни то, что столько важных людей оказались собранными в одном месте – практически в нескольких домах на пересечении двух главных улиц.

В самом начале что-то странное случилось с обер-камергером двора Воейковым – он начал заикаться и покачиваться при ходьбе. Это, как вы сами знаете, тот самый преданный и молчаливый старик, который говорит только по необходимости или когда его о чем-нибудь спрашивают. Так вот, именно он начал во всеуслышание изъясняться дрянными любовными катренами и терцинами. Затем странные нарушения обнаружились у всегда сдержанного адмирала Константина Нилова, начавшего наизусть декламировать сонеты Шекспира вместо исполнения своих служебных обязанностей. Разгуливая по дому губернатора, он – будто бы про себя – произносил слова из 18-го сонета: „Сравню ли я тебя с днем светлым лета? / Милей его ты, кротче и нежнее. / Холодный ветер – злобный враг расцвета, / дни летние могли бы быть длиннее“[27]27
  Перевод Б. Бера.


[Закрыть].

Немцы заняли всю Литву и перерезали дорогу, соединяющую Вильно с Двинском и Псков с Петроградом, но прошло немного времени, и в Могилеве воцарилось подлинное любовное сумасшествие, словно в какой-то шекспировской комедии. Апогея оно достигло, когда с великим князем Сергеем Михайловичем в ставку прибыла и его прекраснейшая подруга Матильда Кшесинская, прима-балерина столичного Мариинского театра. Узкое лицо, выдающиеся восточные скулы, пронзительные глаза сапфирового цвета и родинка на лице… в этот момент сердца всех присутствующих были ранены ее взглядом. Адмирал Нилов ежедневно отправлялся на купание в реке Печоре в надежде, что Матильда увидит, что он еще полон сил, как молодой человек. О Воейкове ходил слух, что он, никого не спрашивая, отправился к балерине делать предложение и в голом виде стоял перед ней на коленях, но мне не хочется в это верить.

Самым худшим было то, что великие князья Георгий Михайлович и Сергей Михайлович поссорились из-за мадемуазель Кшесинской. Таким образом, артиллерия вступила в схватку с конницей (Георгий отвечал за артиллерию, а Сергей служил в штабе конницы). Когда во все это вмешалась и авиация, то есть когда роковой Матильде признался в любви и третий брат, великий князь Александр Михайлович, до мировой любовной войны осталось рукой подать. Матильда не знает, что делать. Пытается попасть на прием к царю, с которым она тоже когда-то была в сентиментальной связи, но ее не пускают. Царь регулярно пьет чай в пять часов пополудни, но о любовном сумасшествии никто ему и шепнуть не смеет, в то время как братья готовятся к войне, а свирепость писем, адресованных ими друг другу, превосходит пылкий слог самого Шекспира. Всюду носятся слухи о дуэлях, об исчезновении красавицы-балерины из Могилева, а затем внезапно вспыхнувшие страсти так же внезапно замирают.

Обер-камергер двора Воейков не помнит, что в голом виде стоял на коленях перед Матильдой и просил ее руки; Нилов больше не декламирует Шекспира и не плавает в холодной речной воде в полосатом купальном костюме; Георгий Михайлович возвращается к проблемам артиллерии; Александр Михайлович отворачивается от балерины; великий князь Сергей Михайлович сохранил свою возлюбленную, он как будто провел ее сквозь самое сердце грозы, и теперь все вернулись во фронтовую реальность. Русская армия больше не отступает. На правом берегу Стыра, на линии Деражно-Олита-Нижно наши части даже перешли в контрнаступление. Бог даст, и царь будет успешен в роли главнокомандующего, но удовлетворились ли недельной любовной суматохой две служительницы ада – Анастасия и Милица? И не повторится ли все это уже завтра? Пишите мне, ругайте меня, советуйте мне.

Министр двора граф Владимир Фредерикс».

* * *

«Уважаемый господин Шнебель!

Вы как врач знаете, что иметь сына с парализованными руками очень нелегко. Самое трудное – это не ухаживать за ним, не мучительно пытаться чему-то его научить, а смотреть на его красивое лицо и висящие руки, которые ничего не могут ни начать, ни закончить, даже застегнуть пуговицу на рубашке. Мой сын Ганс – именно такой больной, но, Бог свидетель, я ему благодарна, ведь, с другой стороны, он дал ему то, что отнял у его рук. Это прекрасное лицо, эти наши северные проникновенные голубые глаза – он мог бы стать желанным для любой девушки; он, быть может, и на войну пошел бы, если бы не эти неподвижные руки, с детства висящие вдоль тела так, словно они голые ветви высохшего дерева.

О, сколько бессонных ночей я провела, обливаясь слезами, но сейчас – благодаря неожиданному чуду – этому пришел конец. Нет, это не значит, что Ганс нашел себе невесту, оставаясь все таким же, а – представьте себе – внезапно в его руки стала вливаться сила. Мышцы, висевшие как сдувшиеся воздушные шарики, теперь наполнились кровью, а мертвенно-бледная кожа обрела румянец, и мой бедный сын вначале стал поднимать руки, потом писать первые буквы и делать еще многое, что в первый момент меня неожиданно обрадовало, а потом – весьма обеспокоило.

Может быть, всему виной это долгое ожидание, ощущение, что ты красив и, даже более того, красива любая частица твоего тела, что ты настоящий мужчина, но ты никому не нужен, везде вызываешь сочувствие, смешанное с отвращением, отталкивающее тебя как можно дальше от любого общества и от любого удовольствия. Чтобы сократить рассказ, скажу, что после двадцати лет ожидания по жилам рук Ганса заструилась кровь. Я сразу же известила вас, так же как и нашего друга доктора Ингельторпа, который, правда, сказал, что процесс может остановиться, но мы не приняли это во внимание. Не было никого счастливее нас двоих. Ганс лишился отца, когда ему было восемь, и у меня нет никого, кроме него.

Через два дня Ганс мог застегнуть пуговицы, через неделю – самостоятельно есть суп, через месяц – вдеть нитку в иголку. Мы с ним играли, пели, но потом у него появились мрачные чувства. Почему он не мог быть просто счастливым? Не знаю. Он начал делиться со мной своими ощущениями. Он утверждал, что эти руки ему не принадлежат (доктор Ингельторп порекомендовал мне это игнорировать), затем пообещал мне, что вскоре скажет, чья рука – левая, а чья – правая. Прошло немного времени, и он победоносно сообщил мне это. Я была ошеломлена. Он сказал, что его левая рука раньше принадлежала французскому поэту Блезу Сандрару, а правая – нашему известному пианисту Паулю Витгенштейну. Но как эти руки стали принадлежать Гансу? По его утверждению, правая рука была ампутирована у солдата Витгенштейна 1 марта 1915 года (как видите, он знал точную дату) после неудачного штурма Варшавы. Раненный в правую руку пианист оказался в плену, и русским докторам пришлось ампутировать ее, при этом – по словам Ганса – пианист горько плакал и во время операции слышал все те произведения, которые он с помощью этой руки исполнял, но больше никогда не сможет. Левая рука была ампутирована у солдата Сандрара (снова точная дата: 7 октября 1915 года) и стала принадлежать моему сыну.