Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

Я попыталась обратить все это в шутку, найти отсутствие логики в рассказе сына, который никогда не покидал своего города и – насколько мне известно – не слушал Витгенштейна, а о Сандраре, так же как и я, не имел ни малейшего представления. Я спросила его, чего же правая рука пианиста ждала с марта по ноябрь? Он ответил – левую руку. Где же правая рука ее ожидала? Он сказал – в аду. Разумеется, я тут же написала письмо доктору Ингельторпу, и он мне ответил, что этот рассказ легко проверить. Нужно только получить сведения о судьбе солдата-пианиста Пауля Витгенштейна. Мы – доктор и я – поинтересовались и узнали, что пианист действительно лишился правой руки. Какое несчастье для бедного музыканта, какое счастье для моего сына! Но как все это может быть правдой? „Может, может, – ответил мой Ганс, – я докажу это, как только немного привыкну к руке, я начну играть на рояле, хотя никогда этому не учился“.

Потом наступил черед Блеза Сандрара. Кто он? Чем занимался? Все – до тонкостей – я услышала из уст моего сына. Я не стану, дорогой доктор, пересказывать вам биографию человека, являющегося нашим врагом. Сандрар – какой-то нищий поэт, настоящая минога в образе человека. На самом деле его зовут Фредерик-Луи Созе, и он даже не француз, а швейцарец. И все-таки он стрелял в нашу сторону. Сейчас я опускаю многие факты биографии некоего молодого лирика и расскажу вам только об одной детали. Кажется, вместе с руками Ганс приобрел и все чувства и воспоминания владельцев этих рук. Представьте себе, что он сказал: год войны за новую родину, которая его усыновила, пробудил в Сандраре военного поэта, но затем его уверенность в своей правоте стала рушиться, когда он якобы увидел, с какой легкостью генералы посылают на смерть своих солдат, а для себя требуют полного комфорта. Вот что – как говорит Ганс – он узнал от Сандрара. Это эпизод, живой как сама правда: войска входят в город Шантийи, в котором располагается штаб главнокомандующего Жоффра и его генералов. Великий военачальник не желает, чтобы его покой нарушал громкий топот башмаков пехоты, проходящей по улицам. Для соблюдения тишины, необходимой для проведения стратегических совещаний, Жоффр приказывает разбросать на улицах тонны соломы.

У нас нет возможности проверить происходящее за линией фронта у неприятеля, но как обо всем этом мог узнать Ганс, если он понятия не имеет, ни кто такой Жоффр, ни где находится этот французский городок Шантийи? Поэтому я очень озабочена, дорогой доктор, вместо того чтобы быть просто счастливой. Через неделю или две Ганс обещает представить стихи на французском языке и дать свой первый концерт для правой руки. Приезжайте к нам, рядом с вами мне будет легче. Если Гансу все это удастся, я стану самой счастливой и самой несчастной матерью на свете. Если не удастся, я стану самой несчастной и самой счастливой матерью на свете.

С уважением —

обеспокоенная мать Аманда Хенце».

* * *

«Дорогая Зоэ, любовь всей моей жизни, ты не приехала. Не осмелилась. Нана тебя не отпустила. Ты не решилась присоединиться к чудовищу, которое в 1914 году под Лионвиллем играло в карты с мертвецами и бездушно убивало безнадежных пациентов в больнице Вожирар на Монпарнасе. Ты не поверила, что во мне можно вновь пробудить и вылечить человека. Я не упрекаю тебя. Вероятно, ты права. А теперь прощай. Я отправляюсь в ад. Первый шаг: я беру пистолет. Второй шаг: взвожу курок. Третий шаг: ставлю подпись.

Твой Жермен Деспарбес…»

ОБОРОНА И ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАЗГРОМ

Что скрывается за газетными новостями? Незадолго до того, как 6 октября началась бомбардировка Белграда из мортир и «Больших Берт», чтобы окончательно сломить Сербию, столичная «Политика» в последнем номере от 11 сентября 1915 года по старому стилю опубликовала одно из множества сообщений о пропавших людях. Внизу четвертой страницы была помещена короткая заметка: «Куда исчезла госпожа Лир? Она проживала в одиночестве на Вольпинской улице в доме № 13 в Белграде. Того, кто о ней что-либо знает, просим обратиться к Карло Сарадалу по адресу: Пражский банк, Чуприя». Почти никто не заметил это сообщение, напечатанное нонпарелью, и, согласно утверждениям жителей Чуприи, к Карло Сарадалу в эти дни никто не обращался. А как это было возможно сделать? Сотрудник крупного банка занял эту должность на следующий день после публикации объявления, а Пражский банк уже в середине октября закрыл свои двери, вместо денег выдав своим вкладчикам ценные бумаги за подписью директора банка.

Но, может быть, кто-то мог сообщить обеспокоенному двоюродному племяннику какие-то сведения о его тетке с Вольпинской улицы в Белграде? Однако как бы он смог это сделать, если госпожу Лир действительно никто не видел в те дни, предшествующие окончательному поражению? Последний раз ее видели в начале сентября 1915 года в ателье у портнихи Живки Д. Спасич в доме № 22 на Дунайской улице в тот момент, когда она задернула занавеску, собираясь примерить вещи, отданные ею для увеличения размера и починки. В салоне находилась только помощница. Тогда и случилось то, что, к большому сожалению, ей уже доводилось видеть. Вместо госпожи Лир в примерочной появилась совсем другая женщина – с растрепанными волосами, опущенными глазами и исцарапанными руками. В отличие от своих предшественниц она даже не спросила: «Где я?», а просто выбежала и исчезла в кустарнике Каторжного сада.

Не всегда случалось так, чтобы в примерочную за занавеской входила одна клиентка, а выходила другая, но все-таки помощница боялась примерок и всякий раз предлагала женщинам переодеваться в углу возле швейной машинки или за ее широкой спиной, но госпожа Лир постеснялась своей порванной нижней юбки, которую она не успела отдать в починку, и задернула за собой занавеску… Поэтому она и исчезла в другом времени, как это случилось до нее с Наталией Бабич, кондитершей, Анкой Миличевич, пенсионеркой, Елкой Чавич, лекаршей, и Милевой Войварич, извозчицей. Пространство за занавеской ателье на Дунайской улице по странному стечению природных обстоятельств разбрасывало людей по рассеянным в будущем годам, а оттуда приносило оторопевших подданных грядущих времен, осудив их на то, чтобы они день-другой, или месяц-другой, или всю оставшуюся жизнь провели в горьком 1915 году и следующих за ним годах. Так случилось и с госпожой Лир. Вот поэтому никто и не отозвался на короткую заметку Карло Сарадала, так же как никто не отозвался и на объявления родственников, разыскивающих предшественниц госпожи Лир, оказавшихся ранее в примерочной швейного ателье Живки Д. Спасич.

Что же до госпожи Лир, ей в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, куда она попала по воле несчастного случая, поначалу все показалось прекрасным. Стоял спокойный, мягкий и теплый сентябрь, вокруг были милые люди в странной одежде, в необычных автомобилях. Она быстро поднялась на Дунайскую косу и увидела, что в начале Ташмайдана, старого турецкого кладбища, строится большая церковь. Сперва госпожа Лир не знала, куда податься, но уже на следующий день она, старомодно одетая, в чиненой, однако украшенной старинной серебряной вышивкой юбке, нашла господина, который стал за ней ухаживать и покупать все, что ей было нужно. Она выходила на Теразие и всматривалась в то, как будет выглядеть Белград через двадцать два года. И ей все нравилось, она даже стала симпатизировать наместнику Павлу. Потребовалось совсем немного времени, чтобы госпожа Лир забыла и о племяннике Карло, и обо всех тяжелых временах, когда внезапно провалилась обратно в свой 1915 год.

Та же примерочная, та же занавеска и то же, теперь уже разрушенное, ателье на Дунайской улице № 22.

Она вышла на улицу ближе к вечеру 6 октября; небо было красным и синим, как будто солнце весь день наносило ему удары. Какие-то испуганные люди бежали рядом с ней и кричали у нее за спиной, стараясь не угодить в воронки от шрапнели. Она пыталась остановить их и объяснить, что оснований для беспокойства нет: в 1937 году они все будут счастливы, конфеты станут вкуснее, автомобили – просторнее, а мужчины – вежливее, но кто мог слушать белградскую Кассандру, когда везде царило предчувствие грядущего поражения. Эту ночь она провела в одиночестве, а утром 7 октября ад распахнул над городом свои крылья. Госпожа Лир уже не знала, куда податься. И стала метаться по похожему на оборотня Дорчолу.

Она наблюдала за отчаянной обороной Белграда и с трудом могла во все это поверить. На набережной Дуная вплоть до лесопилки и Транспортного банка оборонялись солдаты какого-то безумно храброго полноватого майора с черными усами, попадавшими ему в рот. Майор, уже охрипший, из последних сил кричал, ругался, сквернословил и в то же время подбадривал солдат, будто те были то собаками, то людьми. С другой стороны, из мутной реки, вылезали испачканные грязью атакующие, похожие на речных чудовищ. Стиснув зубы, они захватили железнодорожную насыпь, речной остров Ада-Циганлию, кустарник Каторжного сада и незваными гостями заявились в ресторан «Карп», один за другим заняв все столики. Солдаты под командованием майора отступили, но в полдень на врага бросились белградские жандармы, которых перепачканные речной грязью завоеватели буквально изрубили на куски. Госпожа Лир знала, что должна утешить испуганных людей. Она снова попыталась сказать им, чтобы они не горевали из-за того, что вынуждены под натиском врага покинуть свой город, но они вернутся, и тогда Белград станет еще краше прежнего, а на краю бывшего кладбища построят великолепную церковь, и небо над ней будет просторнее нынешнего и запахнет обычной детской осенью.

Она шла от улицы к улице, заходила в разрушенные дома и снова оказалась на небольшой площади перед кафаной «Ясеница». Там в три шеренги были построены какие-то полумертвые от усталости солдаты с винтовками, украшенными цветами из ближайшего цветочного магазина. Она увидела того самого полноватого черноусого майора и захотела к нему подойти. Она собиралась сказать ему, чтобы он перестал кричать, что за все это народ отблагодарит, за все воздаст сторицей… Но белградскую Кассандру оттолкнули в сторону, а майор закричал: «Солдаты, ровно в пятнадцать часов мы решительно атакуем врага, мы уничтожим его штыками и гранатами! Честь Белграда, нашей столицы, должна быть священной! Солдаты! Герои! Верховное командование вычеркнуло наш полк из списков армии! Наш полк принесен в жертву во имя чести Белграда и Отечества. Поэтому вам нечего заботиться о ваших жизнях, вас больше не существует. Вперед, к славе! За короля и Отечество! Да здравствует король, да здравствует Белград!» И солдаты двинулись, под песню, у которой были сломаны все ребра, с героизмом, уже давно победившим любой страх смерти, ставшей для них реальностью, с которой они примирились.

Это происходило 7 октября, за день до падения Белграда. За ним последовало кровавое 8-е, равнодушное 9-е и тупое от боли 10 октября. Оставив Белград, место, где у других народов находится разве что пограничная таможня, а не столица, сербская армия продолжала отступать. Когда Вторая болгарская армия 26 октября прорвалась на Вардар и в ущелье Качаницы, начался дождь. Когда распространились слухи, что народный герой Королевич Марко появился возле Пирота на своем коне Шараце, размахивая золотым мечом, шел дождь. Когда Ханкин Хардин призвала Аннабель Уолден и других британских и шотландских медсестер покинуть Крагуевац и отправиться на юг, шел дождь. Когда они, подобно Гекубе и ее дочерям, с растрепанными волосами появились в Косовской Митровице, шел дождь. Когда последний офицер 4-го сербского полка майор Радойица Татич покинул утопавший в грязи Княжевац, отступая перед превосходящими силами противника, шел дождь. Когда король Петр 27 октября возле Джюниса сказал солдатам, что останется с ними, чтобы сражаться до окончательной победы или полного поражения, шел дождь. Когда днем позже в Рибарска-Бане король записал в своем дневнике: «Надеюсь, что наш сербский Бог еще сможет нас чем-нибудь удивить», – шел дождь. Когда 31 октября старый сербский король посетил позиции полковника Миливоя Анджелковича-Каяфы возле Лепа-Воды, шел дождь. Когда королевский поезд направился в сторону Крушеваца, шел очень сильный дождь. Когда генерал Живкович сообщил, что немцы заняли Кралево, разразился страшный ливень. Когда моравская дивизия, подобно тени, ведомой охрипшими медными трубами, выступила из Старой Сербии, чтобы защитить часть Новой Сербии или присоединиться к беженцам, полил свинцовый дождь. Когда в ноябре пала и Рибарска-Баня, дождь лил не переставая. Когда остатки победоносной в 1914 году сербской армии затаились в котловине недалеко от Приштины, пошел дождь со снегом. Когда королевская семья в последний раз обедала вместе с генералами у себя на родине и тишина была тяжелее любого слова, дождь со снегом превратился в снег.

А потом все направились к Призрену и дальше, вглубь неизвестной Албании. Последняя литургия и последний взгляд на родную землю. Первой остановкой на самой трудной из всех дорог была остановка возле Люм-Кулы. Все пространство вдоль дороги было запружено обозами, экипажами, оружием, брошенными орудийными затворами, автомобилями с разбитыми дверцами, людьми со взглядами самоубийц и вьючным скотом, страдавшим от голода и жажды. В свите старого короля Петра состояли управляющий двора полковник Коста Кнежевич, адъютант Джуканович, кавалерийский капитан Милун Тадич – квартирьер, опережавший короля на один день, и, наконец, доктор Станислав Симонович, никогда не расстающийся со своим зонтиком. Всех занимал вопрос: для чего ему нужен этот черный зонт на албанских скалах, под летящим снегом, острые крупинки которого, как клопы, забираются под воротник, но доктор Симонович не вдавался в объяснения. Он никогда не защищался своим большим британским зонтом от метели, даже не вертел его в руках, подобно какому-нибудь праздному господину, но и никогда не выпускал из рук. Он отправился со своим зонтом в Албанию и добрался с ним до Тираны… Он был быстрее других, легче на подъем, хотя тащил через всю Албанию тридцать килограммов королевских лекарств и бинтов. Но с ним был зонт. Когда его никто не видел, доктор Симонович раскрывал зонт и аккуратно складывал в него бинты, деревянные шкатулки, мази в стеклянных баночках и овальные металлические хирургические чашечки. Потом закрывал зонт, и тот, лишь слегка раздутый, «проглатывал» весь груз. Тридцать килограммов лекарств и санитарных материалов уменьшались до комочка величиной не более золотого самородка и весом всего лишь в сто граммов до того самого момента, когда доктор снова раскрывал зонт. Как это происходило, он и сам не знал, но был благодарен счастливому случаю, помогавшему ему в албанской Голгофе. Так он прошел весь путь от Люм-Кулы до Спаса, а затем до городков Флети, Пуки и Фуше-Арез. Он видел мучения старого короля, усталость спутников, видел лежащие вдоль дороги тела замерзших солдат, встретил паланкин маршала Путника, настолько маленький, что напоминал вертикально стоящий гроб. Он никому не смел выдать свой секрет, никто не должен был заметить, что ему тоже плохо, поэтому он старался оказаться в каждом новом городе раньше других.

Во Флети он, задыхаясь, влетел на постоялый двор раньше свиты, а когда стал раскрывать зонт, его чуть не застукал комендант Живойин Павлович-Эйфель. В Фуше-Арезе короля встречал десяток солдат Эссада-паши, и некоторые албанцы с удивлением увидели, как из раскрывшегося волшебного зонта доктора выпадает тридцать килограммов медикаментов. Король со свитой прибыл в город Леш 5 декабря 1915 года около одиннадцати часов, и тайна зонта не была открыта благодаря капитану Мурату Змияновичу. В Медове и Фуше-Курудже лекарства были «распакованы» без проблем, а затем небольшой отряд прибыл в Тирану.

В старой итальянской гостинице, где разместилась королевская свита, доктор Симонович раскрыл зонт, как и прежде, ни в чем не сомневаясь. Нет, он не заметил, что «средство транспортировки» на пути к конечному пункту назначения внезапно стало легче, да и сам груз, превратившийся в один волшебный комочек величиной с маленький золотой самородок, тоже казался ему привычным. Поэтому он даже и подумать не мог, что, раскрыв зонт, внезапно увидит какие-то совершенно другие лекарства. Вместо тяжелых флаконов красного стекла, длинных шприцев, разложенных по металлическим коробкам, и каменных плиток из кристаллов различных солей доктор увидел аккуратно сложенные ампулы в необычных прозрачных упаковках, крошечные флакончики и шприцы из тончайшего стекла. Он испугался: закрыл зонт и еще раз его открыл. Новые лекарства опять были перед ним, заменив старые. Что с ними делать? С врачебным любопытством он открыл одну ампулу и понюхал порошок, пахнущий плесенью, а затем стал с интересом рассматривать маленькие шприцы – больше всего его поразили иглы, тонкие, словно человеческий волос, аккуратно упакованные в гибкую ленту из неизвестного прозрачного материала.

Может быть, эти лекарства более действенные, чем те, которые он захватил с собой, и могли бы лучше помочь старому королю Петру, но проверить их доктор Симонович не мог, поэтому избавился от них безо всяких угрызений совести. Благодаря некоторым медицинским связям он приобрел в Тиране новые тридцать килограммов современных лекарств и предметов медицинского назначения. Королю об этом доктор ничего не сказал. Больше он не упаковывал лекарства в зонт и так никогда и не узнал, что выбросил запасы антибиотиков, гипотензивные препараты, антидепрессанты, сильнодействующие анальгетики и небольшое количество аспирина.

Разобрался бы в этих лекарствах врач с другой, враждебной, стороны – Генрих Ауфшнайтер? Вряд ли, и не только потому, что речь идет о венском психоаналитике, а потому, что и он – унтер-офицер медицинской службы и солдат – был сыном своего времени. В течение тринадцати дней первой оккупации Белграда в 1914 году он был – среди прочих – посетителем «дружественного сербского дома» Гавры Црногорчевича. Тогда он тоже был солдатом, не видящим грозящей гибели, своей и чужой, он еще испытывал потребность успокаивать совесть и утешать себя, веря в то, что будто бы он в оккупированной Сербии связался с «дочерями» Гавры Црногорчевича. Он хорошо запомнил этот дом: входить в него нужно было через свинарник – перепрыгивать через сточную канаву, но, когда посетитель открывал дверь, перед его удивленными глазами представал роскошный «дипломатический клуб» с множеством толстоногих женщин, которых хозяин без стеснения целовал и называл своими «дочерями». Этого хозяина Гавру психоаналитик хорошо изучил, хотя у него в распоряжении было всего тринадцать дней: снаружи он груб и жесток, а в душе фатально убежден в том, что все это предприятие скоро закончится и финал для него будет трагическим.

Он был первым из «людей в тупике», как позднее доктор Ауфшнайтер станет называть своих подопечных. Год спустя, когда он снова оказался в Белграде, психоаналитик увидел множество «людей в тупике». Ему поручили вместе со священником обходить камеры смертников, что стало для него совершенно новым опытом. Он решил написать об этом статью и ознакомить с ней самый узкий круг коллег. Ауфшнайтер заметил, что осужденные сводили свою участь к тем нескольким дням, остававшимся у них до петли, – как будто речь идет о новой, трехдневной жизни, во время которой нужно совершить нечто, чего они в обычной, еще не ограниченной смертным приговором жизни никогда не делали. Те, кто до сих пор не знал ни одной-единственной буквы, хотели научиться читать, другие принимались рисовать, третьи начинали курить, четвертые тратили время на то, чтобы целыми днями ругать кайзера, пятые отказывались от еды, желая отправиться на тот свет с пустым желудком, – и были убеждены в том, что в эти три-четыре дня им можно делать все, что захочется, потому что с ними уже не может случиться ничего хуже казни.

Через несколько недель доктор закончил работу над статьей «Психология осужденного на смерть», подкрепив ее несколькими десятками примеров и фотографиями белградских смертников, и был убежден, что с ней необходимо ознакомить других психоаналитиков. Он попросился в отпуск, но сразу же уехать ему не удалось, потому что весь гарнизон замер в ожидании прибытия в город кайзера Вильгельма, который стал первым – после Барбароссы – немецким королем, бросившим взгляд на слияние Савы и Дуная под ветреным и упрямым Белградом.

Сразу же после отъезда кайзера доктор приговоренных к смерти упаковал свои вещи и сел в первый же санитарный поезд, идущий с белградского вокзала на север. С этой поездки, целью которой было найти – одного за другим – коллег-психоаналитиков, и началась, по сути дела, личная драма доктора Генриха Ауфшнайтера. Но таковой бы не случилось, не будь у доктора в горьком осадке сознания чувства вины, не будь он напуган гораздо больше, чем приговоренные к смерти. «Это и не удивительно», – сказал бы ему любой коллега, но то, что произошло с доктором во время путешествия по охваченной войной Европе, станет предметом исследования, написанного после окончания Великой войны одним из ближайших учеников Фрейда – Карлом Абрахамом, просто дополнившим свою статью, написанную «в тотемной фазе» в 1913 году.

Объектом трагической тотемной идентификации станет его коллега Ауфшнайтер. А что же мучило психоаналитика из Вены до такой степени, что он идентифицировал себя со смертью? В 1913 году в Базеле проходил конгресс Международного психоаналитического объединения, и каждый делегат этого смертельно больного движения должен был решить, за кого голосовать – за Фрейда или за Юнга. Ауфшнайтер голосовал за «непослушного сына» Юнга, но впоследствии передумал. Он никогда не простил себе, что, хотя и ненадолго, восстал против «отца» Фрейда, что на мгновение поверил этому Юнгу и позволил околдовать себя, словно какой-то мальчишка. Он попросил профессора о встрече, и тот его простил, но простил ли себя Генрих Ауфшнайтер?

Началась Великая война, и артиллерийская канонада заглушила все мысли, разумеется кроме тех, что мы скрываем в глубине души. Поэтому Ауфшнайтер сразу же после завершения операций на Балканском фронте взял отпуск и вместе со своей работой отправился в роковой путь, по которому ему идти не следовало. Позже все будет подробно задокументировано. Со статьей «Психология приговоренного к смерти» он прежде всего отправился к заместителю Фрейда – Шандору Ференци. Тотемно идентифицируя себя со своей виной и индуцируя в себе болезнь, он во время встречи с Ференци довел себя до прободения двенадцатиперстной кишки. Он мучился, его рвало, но, испытывая сильные боли, он все-таки продолжил свое паломничество, теперь к другому члену Фрейдовского комитета – Максу Эйтингтону, который диагностировал у него хроническое воспаление простаты (с подозрением на рак) и рекомендовал отдых. Однако пациент отказался от госпитализации, заявив Эйтингтону и другим врачам о необходимости продолжить свое путешествие. Так случилось, о чем в немного патетической и уже совсем не психоаналитической манере пишет третье доверенное лицо Фрейда – Карл Абрахам, что тот посетил его в военном госпитале в Алленштейне, Восточная Пруссия. Здесь больному пришлось смириться. Доктор Абрахам сразу же согласился с ранее поставленными диагнозами и решил рекомендовать психоаналитическую терапию, с самого начала заподозрив у пациента тотемные заболевания, которыми тот страдает в силу собственного скрытого желания. Болезни между тем были реальными, а ни в коей мере не придуманными, и это заставило доктора Абрахама задрожать от волнения при мысли о том, что он открыл новое звено в цепи психологических возможностей человека, обремененного чувством вины. Выходит, он имел дело с первым клиническим случаем того, как человек сам вызвал свои болезни.

Он ничего не сказал своему коллеге Ауфшнайтеру, только попытался насколько возможно дольше задержать его на больничной койке и на своей психоаналитической кушетке. Задокументировав две болезни – прободение двенадцатиперстной кишки (он назвал ее «болезнью Ференци») и хронический простатит («болезнь Эйтингтона»), он обнаружил и третье заболевание – цирроз печени, которое пациент «заработал» у него («болезнь Абрахама»), после чего разрешил Ауфшнайтеру продолжить путешествие, но в сопровождении одного из своих ассистентов, которому мы и обязаны описанием последних дней венского психоаналитика.

Покинув Восточную Пруссию на пути к последнему пункту назначения – Вене, пациент с тремя заболеваниями должен был посетить Краков, где местную военную газету редактировал четвертый член комитета, обладатель подаренного ему Фрейдом кольца, – Отто Ранк. Больной не оправдывался перед Ранком, не искал доводов в свою пользу, что дополнительно подтвердило: причина заболевания таится в сфере его подсознания. В Краков уже совсем обессиленный Генрих Ауфшнайтер прибыл для того, чтобы – по его собственным словам – и Ранку показать свою статью «Психология приговоренного к смерти». В старинной польской столице у него вскоре обнаружилась и четвертая болезнь – язва желудка («болезнь Ранка»). Как он сумел оставаться на ногах, известно только глубинным течениям психики, которые могут удерживать нас в вертикальном положении до тех пор, пока наша воля не признает своего положения.

Поэтому больной поторопился покинуть Краков. Он должен был это сделать, чтобы успеть попасть в последний пункт – Вену – к мрачному как никогда доктору Фрейду. Тем не менее отец психоаналитики любезно принял коллегу Ауфшнайтера. Не было никакой тайны в том, почему отец Зигмунд и дочка Анна не удивились его приезду. Причина этого теплого и почти братского врачебного приема заключалась в письмах, пришедших до приезда больного. В момент встречи со своим «блудным сыном» Фрейд уже получил детальные сообщения от Ференци, Эйтингтона и Ранка, а также и подробный анамнез из госпиталя в Алленштейне, составленный доктором Абрахамом. Естественно, этот случай заинтересовал отца психоанализа, и он сразу же принял больного в своем холодном доме. Он притворялся – позволим себе употребить это выражение, – что читает его статью и даже делает в ней пометки, а на самом деле наблюдал за состоянием больного. Он ждал неделю, самое большее – две, пока у паломника не заболели зубы: сначала один, потом еще один и, наконец, вся челюсть. Не потребовалось особого труда, чтобы установить, что у бедного доктора Ауфшнайтера рак челюсти под нижним правым коренным зубом («смертельная болезнь Фрейда»).

Конец последовал довольно быстро, так что до нового 1916 года психоаналитик уже не дожил. После окончания Великой войны его паломничество станет краеугольным камнем работы под названием «Психология военного больного», тему которой Фрейд с трудом уступил доктору Абрахаму, и даже разрешил тому опубликовать ее под собственным именем, ограничившись только посвящением мэтру.

Однако это случится гораздо позже, когда Великая война закончится. Накануне нового 1916 года ни Абрахам, ни Фрейд не знали, дождутся ли они наступления очередного года; не знал этого и отец Донован, потерявший в новогоднюю ночь солдата. На этот раз он не подбадривал юношу, не уговаривал его доползти до траншеи. Парня доставили с огромной кровавой раной в животе, и было настоящим чудом, что отец Донован успел его исповедовать. Он уже не в первый раз терял солдат, но, ради Бога, ведь это был Новый год. Смерть в эту ночь он переживал особенно тяжело. Он стоял с непокрытой головой пред блиндажом в окопе 29-го шотландского полка и смотрел на небо. Он никогда не представлял себе, что одним взглядом можно охватить столько неба и столько звезд.

Ханс-Дитер Уйс в эту новогоднюю ночь еще не пел, но вскоре он запоет, в этом не следует сомневаться.

Гийом Аполлинер до нового 1916 года не нашел себе новой возлюбленной.

Штефан Хольм не дожил до Нового года. Холеру он сначала почувствовал как слабую боль внизу живота, но болезнь развивалась с такой скоростью, что его едва успели уложить на койку. Он умер в импровизированном санитарном бараке вблизи окопов. Койки там стояли впритык одна к другой, словно скамейки на галерах. Одни больные дрожали от холода, кутаясь в грязные одеяла, другие что-то вяло жевали, третьих рвало. Мертвенные лица с серой кожей и большими серьезными глазами ждали только одного – смерти. Это были уже не солдаты, не люди, а какие-то уродливые существа, заплатившие своей болезнью за наглость тех, кто выжил. Штефан ничем не отличался от других больных. Его последние слова были: «Мое кепи пошлите в Варшаву». Никто не понял, почему он это сказал, и кепи отправили родителям в Гейдельберг.

Борис Дмитриевич Ризанов с двумя своими друзьями весьма театральным способом бежал из немецкого плена, об этом была статья в «Русском слове». Оторвав несколько досок и использовав свой обычный рабочий инструмент – лопаты – вместо весел, беглецы переправились через пролив Малый Бельт в Балтийском море. С датского острова Богё пленных отправили в Ассен, а оттуда через Швецию они уехали в Россию.

Фельдмаршала Бороевича фон Бойну южное солнце ласкало весь последний день 1915 года, а он до полуночи носил один форменный комплект одежды, а после полуночи – другой. Никто не заметил, когда он сменил абсолютно одинаковые маршальские мундиры и сам себя (пожатием левой руки и правой ладони) поздравил с новым 1916 годом.

Дядюшка Либион и дядюшка Комбес встретили новый 1916 год в обществе проституток, увечных художников и провинциальных жонглеров. Все были в веселом настроении и одну за другой выбивали затычки из только что прибывших бочек с кислым туронским вином.

Жан Кокто в новогоднюю ночь открыл последнюю банку фальшивой мадагаскарской говядины. На самом деле он угостился омарами, таявшими у него под языком, смешиваясь со словами, обращенными к самому себе: «Надо найти эту мошенницу Кики с Монпарнаса. Каждая ее банка стоит этих денег».

Лилиан Шмидт в новогоднюю ночь вновь выступала в одном из берлинских кабаре. Теперь ей и в голову не приходило петь «It’s a Long Way to Tipperary», но своим огрубевшим голосом, теперь весьма близким к разочарованным глубинам альта, она запела «Die Wacht am Rhein».

Фриц Габер не заметил прихода нового года. В 1915-м он потерял жену Клару Иммервар, но в новом году нужно было усовершенствовать баллоны для выпуска газа, получше обучить солдат, изобрести способ применения газа с помощью авиации. Нет, у него не было времени, чтобы думать о том, что новый год сменяет старый; он уже готовился подвести итог своей жизни, не зная, что это будет стоить ему очень дорого.