Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

Однако не имеет смысла приводить здесь все записи из дневника Екатерины Сухомлиновой. Ведь и этого будет достаточно и для правой, и для неправой стороны, чтобы полностью забыть обоих. История, как и роман, обращает внимание на действительно важные вещи. Поэтому мы перенесемся поглубже в Азию, где еще один великий в прошлом человек пытался забыть острозубые сны. Изгнанный в Тифлис и назначенный наместником Кавказа великий князь Николай Николаевич видит, что у него внезапно костенеют пальцы. Смотрит на свои ногти: вначале они нормального розового цвета, потом становятся синими, затем медно-рыжими и наконец – золотыми. Один за другим. Большой палец. Указательный палец. Средний палец. Безымянный и мизинец на обеих руках. С этими золотыми и уже отросшими ногтями он кажется себе похожим на какого-то индийского гуру. Поднимает руки вверх и разглядывает ногти, будто он в каком-нибудь женском салоне. Все это явно его не беспокоит, пока он не замечает, что окостенение распространяется на суставы и пальцы один за другим становятся металлическими.

Он резко вздрагивает и понимает, что это сон. Вытаскивает пальцы из-под подушки и видит, что на тех местах, где был металл, сочится кровь. Его или чужая? Он бросается к фарфоровому тазу и открывает кран. Быстро намыливает руки твердым, плохо пенящимся мылом из свиного сала. С трудом полученная мыльная пена смешивается с алым цветом крови, которая растекается по воде в тазу красными змейками. Тогда он опять резко вздрагивает и понимает, что он в своем штабе в Тифлисе. Смотрит на руки и не замечает никаких изменений. Встает. Открывает крышку пестрого таза и медленно намыливает руки. Его не волнует увиденное во сне, но то, что он дважды проваливался в сон, приводит его в напряжение. Он так утомлен и настолько недоволен, что дважды засыпает и дважды вздрагивает от ночных кошмаров. Он не знает, правда ли это, но он озабочен. Вызывает ординарца и назначает время дневного заседания штаба Восточной армии с отчетами с фронта. Думает о том, что он далеко от столицы, очень далеко от своей жены Станы, бесконечно далеко от какой бы то ни было важной должности. Недооцененный, с бумажной короной, на которой написано «Наместник на Кавказе». Но эта корона никогда не окостенеет и не превратится в золотую. Будь он в Петрограде или Могилеве, все было бы иначе, думает он, но, может быть, ошибается. На Кавказе воздух свежий, но необъяснимо тяжелый, пропитанный беспримерными преступлениями, неподобающими русской императорской армии, а в столице воздух удушливый, отягощенный коварными заговорами и окончательными решениями.

В Москве, Кронштадте и Петрограде смрад гибели, судьбоносных решений и спасения последних дней навис над улицами и каналами, обволакивая их запахом разложения и вкусом бренности всего сущего. Под ночными фонарями пробегают какие-то чудища: наполовину люди, наполовину идеи. Разложение отдельных личностей сопровождается распадом системы, люди на ответственных постах с нахмуренными лбами и стиснутыми губами завершают дела, и им кажется, что по результатам их труда можно будет отличить триумф от гибели. И все вот так, с раннего утра до вечера, все висит на волоске. Победа или полное поражение. Свет православия у ворот Европы или мрак Азии и Левант, который постоянно тянет вниз. А завтра наступит новый день. Демоны выглядывают из-за каждого угла, а на пути стоит столько препятствий, что даже самые ярые защитники короны не могут предвидеть ее будущее. Того, кто мешает упорнее всего, кто угрожает наиболее дерзко и отрицает совершенно все, именуют Распутиным или «Нашим другом», как называет его царица. Наш друг – это, между прочим, друг только царицы-немки и, может быть, царя. Для всех остальных он представляет смертельную угрозу, и его нужно убрать. Распутинские оргии, разврат, притворное лечение царевича Алексея от гемофилии, издевательства над придворными и ошибочные советы отталкивают империю от Киевских ворот Европы к калитке Азии. Поэтому преданные люди решают убить Распутина. Решение принято. Лица нахмурены. Исход этого дела снова определит различие между триумфом и гибелью.

Решающий день назначен на 16 декабря 1916 года по старому календарю. В этой дате много шестерок. Включая и девятку, перевернутую шестерку, получается три, но дело необходимо завершить, поскольку для этого нет других исполнителей, кроме организаторов заговора. Во главе группы стоит князь Юсупов. Странный тип, гомосексуалист, который часто разгуливает по своему дому, будучи одетым в женское платье. Юсупов единственный оставшийся в живых сын самой богатой женщины России, княгини Зинаиды, и ни в чем не испытывает нужды. Он уже пытался отравить Распутина. Однако цианид не принес тому вреда. Выяснилось, что «Божий человек» имел привычку употреблять за ужином немного цианида. Начиная с 1909 года он принимал по крохотной доле цианида и постепенно приобрел иммунитет к самому выдающемуся убийце XIX века.

Зато при второй попытке он будет убит четырежды. В России возможно и это. Кого-то можно убить и пять, и шесть раз, но Юсупова посещает старый друг по Оксфорду. Он говорит, что британская корона хочет принять участие хотя бы в одном из четырех ритуальных убийств, чтобы таким образом укрепить союзничество двух стран в Великой войне. Юсупов соглашается, и «друг по Оксфорду» посылает необходимые рекомендации в Британию. Он требует, чтобы в Россию прислали опытного террориста. Так и происходит.

В истории этот рассказ начинается одной холодной ночью, когда на заснеженной петроградской мостовой появился натопленный закрытый экипаж, который должен был доставить Распутина во дворец Юсупова на Мойке под тем предлогом, что жене князя Ирине срочно необходима помощь «горячих рук» великого старца.

Между тем эта история началась гораздо раньше, в тот момент, когда опытный британский террорист Освальд Райнер с единственным чемоданом в руках пустился в путь из Лондона в Россию – путь, который был длинным и в мирные времена, а в лихие, из-за необходимости избегать зону военных действий, стал еще более длинным. Но Рейнеру ничего не может помешать. Это будет самое длинное путешествие с минимальным багажом. Рейнер взял с собой зимнюю и летнюю одежду, зубную пасту, мыло и помазок для бритья, портрет молодой женщины в овальном медальоне и эмиссара британской короны – револьвер «Уэбли-455», который должен оставить визитную карточку Острова в теле Распутина.

Он отправляется в путь 11 декабря 1916 года по старому стилю, или в Сочельник по новому календарю, без празднования, без провожающих с лондонского вокзала «Виктория». От Лондона до Дувра он едет по британской железной дороге. Сквозь вагонное окно смотрит на неутомимый дождь, поливающий скудную британскую растительность. В Дувре его никто не ожидает… Он меняет транспортное средство: из поезда перебирается на корабль и отправляется в путешествие по бирюзовому каналу Ла-Манш на север Испании тем путем, по которому следовала британская эскадра под командованием Нельсона, победившая испанский флот. В Испании он говорит по-испански. Покупает билет до Барселоны. Снова едет на поезде, медленно ползущем по оранжевой Иберии. Смотрит на деревья, согнувшиеся под тяжестью апельсинов, которые никто не собирает. В Барселоне пересаживается на другой поезд, следующий на Лазурный берег. Рассказывает небылицы старой женщине и ее внучке на складном испанском. В Ницце входит в автобус. Водителю он платит наличными, благодарит его на французском, которым владеет явно слабее испанского. Поэтому в автобусе он молчит, смотрит на голубую гладь Медитерана и ничего не чувствует: ни удовольствия, ни сантиментов, ни печали, когда его взгляд тонет в пространстве моря. В городке Вентимилья он въезжает в Италию, садится уже в третий поезд, и тот мчит его через ухоженную Тоскану цвета ржавчины и дальше – на каменистый юг. В Бриндизи снова садится на корабль и через Корфу, где он переночевал, ни с кем не вступая в разговор, продолжает путь к Салоникам. Там, наконец, от британских дипломатов он снова слышит английскую речь. Его ожидает машина. Не бросающийся в глаза автомобиль с высоким передним стеклом и откидной крышей обладает одной важной особенностью: у него два комплекта номеров, греческие и болгарские. Агент сразу же отправляется в это отнюдь не простое путешествие. У города Кавала его водитель меняет старые номера на новые, агент переодевается из летней одежды в зимнюю. Они не разговаривают между собой ни на английском, ни на каком-либо другом языке. Автомобиль снова отправляется в путь, и едет ночью еще семь часов. Останавливается на берегу Черного моря. Здесь под утро агент поднимается на борт русского миноносца «Александр Третий», который доставляет его в Одессу. Оттуда автобусом, затерявшись среди обычных русских пассажиров, агент добирается до Киева. Сделав затем еще две автобусные пересадки и потратив более суток, он наконец добирается до Петрограда.

Было 16 декабря 1916 по старому стилю, незадолго до полуночи, когда закрытый натопленный экипаж подвез его к празднично освещенному юсуповскому дворцу, где уже находился Распутин. По деревянной лестнице британец спускается в подвал. Ступеньки скрипят под его поспешными шагами. «Божий человек» убит уже дважды: он вновь отравлен намного большей дозой цианида, потом исколот разными острыми предметами – вилками, ножами, осколками стекла. Очередь за представителем британской короны, который должен убить его в третий раз. Агент Райнер не произносит ни слова. Вынимает «Уэбли-455» и выпускает пулю в голову Распутина. Убирает оружие в плетеный чемодан. Обменивается рукопожатиями с членами немногочисленного комитета заговорщиков, хотя не знаком ни с кем из них. Кроме хозяина дома в него входят: от династии – великий князь Дмитрий Павлович, от армии – офицер Сергей Сухотин, от политики – Владимир Пуришкевич, депутат Думы, от медицины – доктор Станислав Лазоверт, переодетый в ливрею слуги.

Врач Лазоверт констатирует неизбежную смерть, но Распутина все-таки необходимо убить и в четвертый раз. Заговорщики волокут его тело по полу. Лохмы волос и бороды цепляются за ворс тяжелых ковров. Они отрывают их и тащат тело дальше, как борова. Выйдя из дворца, заговорщики следуют к Петровскому мосту, чтобы утопить «Божьего человека», и так убить его в четвертый раз, а агент Райнер тут же отправляется домой.

Он уезжает без провожатых, той самой непроглядной русской ночью, которая, кажется, никогда не увидит свет дня. Закрытый натопленный экипаж князя Юсупова подвозит его к автобусу. Затерявшись среди обычных русских пассажиров, Райнер двумя рейсами добирается до Киева. Здесь он пересаживается на другой автобус, который везет его по спящим маленьким городкам и в котором – среди помятых лиц пассажиров – он встречает Новый год. По прибытии в Одессу Райнер поднимается на борт русского миноносца «Александр Третий», который переправляет его на болгарский берег Черного моря. У городка Царево агент садится в автомобиль. Ничем не примечательная машина с высоким передним стеклом и откидной крышей обладает одной важной особенностью: у нее два комплекта номеров, болгарские и греческие. Водитель запускает мотор, и они сразу же отправляются в это отнюдь не простое путешествие. Пока у городка Кавала водитель меняет номера, агент переодевается из зимней одежды в летнюю. Они не разговаривают между собой ни на английском, ни на каком-либо другом языке. Автомобиль снова трогается и сквозь ночь едет еще семь часов до Салоников. Там агент наконец-то снова слышит английскую речь британских дипломатов и меняет автомобиль. В Вульягмени снова оказывается на корабле. Через Корфу, где он проводит всего одну ночь, ни с кем не вступая в разговоры, он продолжает свой путь к воротам Адриатического моря. В Бриндизи впервые на обратном пути садится в поезд, который извивается по каменистому пейзажу юга Италии в сторону ухоженной Тосканы ржавого цвета и далее – на север. В городке Вентимилья он въезжает во Францию. Садится в автобус, идущий в Ниццу. Шоферу Райнер платит наличными и благодарит его на французском, которым владеет гораздо хуже испанского. Поэтому в автобусе он молчит. Смотрит на голубую гладь Медитерана и ничего не чувствует: ни удовольствия, ни сантиментов, ни печали, когда его взгляд тонет в пространстве моря. В Ницце покупает билет до Барселоны. Он снова в поезде, состав медленно ползет по оранжевой Иберии. Агент смотрит на деревья, согнувшиеся под тяжестью апельсинов, которые никто не собирает. Рассказывает небылицы одной молодой женщине и ее племяннице на складном испанском языке…

Из Барселоны он на другом поезде едет на север Испании. Там он в третий раз оказывается на корабле и отправляется в путешествие по бирюзовому каналу Ла-Манш на север Испании тем путем, по которому следовала британская эскадра под командованием Нельсона, победившая испанский флот. В Дувре его никто не ожидает… От Дувра до Лондона он едет по британской железной дороге. Сквозь вагонное окно смотрит на неутомимый дождь, поливающий скудную британскую растительность. В конце этого путешествия он прибывает на вокзал «Виктория». На перроне не слышно оваций. Райнера никто не встречает.

Был вечер 6 января по новому стилю и Сочельник по старому календарю, когда агент Райнер подошел к своему дому на Ройал-Хоспитал-роуд. Там он вытащил из плетеного чемодана зимнюю одежду, пустой тюбик из-под зубной пасты, остатки мыла, помазок для бритья, револьвер «Уэбли-455» и портрет молодой женщины в овальном серебристом медальоне. Он поцеловал портрет, подготовил зимние вещи к стирке, почистил оружие и заснул. В доме на Ройал-Хоспитал-роуд царила полная тишина, и агент Райнер – после шестнадцатидневного путешествия, предпринятого из-за одной-единственной пули, – даже не пошевелился во сне.

А пятью днями раньше в Петрограде было найдено тело Распутина. Трое мужчин в форме вытащили его из-подо льда на берег под одним из мостов Петровского острова, а кто-то из прохожих спросил: «Кто сообщит об этом императрице?» Никто не плакал, никто даже не вздохнул. Все думали только о том, что необходимо как можно быстрее, чтобы не утонуть, убраться с хрупкого льда, по которому они волокли раздувшееся тело. Когда они добрались до берега, кто-то кинулся за врачом. Так получилось, что это оказался Сергей Васильевич Честухин, военный врач-нейрохирург. Пока он осматривал труп, в доме доктора на набережной Фонтанки проснулась Маруся и пришла к тетке Маргарите Николаевне. Она сказала: «Кажется, мама заснула. Я не могу ее разбудить». Тетка вбежала в комнату и увидела безжизненное тело Лизы Честухиной. Она вскрикнула и, словно забыв, что живет в одном доме с известным врачом, попросила: «Позовите доктора». Сергей Честухин очень быстро установил смерть некогда могущественного друга императрицы, и в этот момент к нему подошел человек в собольей шубе и большой папахе на голове и шепнул на ухо: «Доктор, вам необходимо поехать домой. Здесь моя карета». Кучеру понадобилось немного времени, чтобы, подгоняя пару лошадей, добраться до набережной Фонтанки, но Лизочке уже нельзя было помочь, и Сергей констатировал вторую за этот день смерть – смерть своей медноволосой жены, героя войны Елизаветы Честухиной. Он в последний раз поцеловал и прикрыл ее глаза цвета сепии. Он не заплакал, когда написал причину ее смерти. Он не плакал, когда сказал Марусе, что в этот раз мама будет спать дольше обычного. Не расплакался, когда сказал, что пойдет в свою комнату немного отдохнуть. Только закрыв дверь, он стал бить кулаками по кровати так, чтобы этих ударов никто не слышал. И заплакал. Потом встал на колени у кровати и помолился Богу за Лизочку. В конце молитвы он упомянул и имя Григория Распутина.

Он думал о том, что эти двое – Распутин и Лиза – вместе, как и многие случайные знакомые, предстали перед Богом и поэтому в молитве следует помянуть их обоих.

ЕФРЕЙТОРЫ, КАПЕЛЛАНЫ И РУЛЕВЫЕ

Зимой 1916 года Манфред фон Рихтгофен стал Красным Бароном. После гибели своего учителя Освальда Бельке, которую он переживал очень тяжело, Рихтгофен сформировал свою летную группу, отряд, известный немецким солдатам под неофициальным названием «Воздушный цирк». Дисциплина, установленная Красным Бароном в отряде, была совершенной противоположностью яркой и совсем не гармоничной расцветке новых немецких одноместных самолетов. Рихтгофен требовал полной самоотдачи, долгосрочного планирования и безоговорочной преданности. Летчики могли простаивать над картами по несколько часов, обсуждая полеты. Они знали имя, привычки и слабые стороны каждого французского и британского противника. Они учитывали и оперативные данные, и метеорологические условия, но…

Авиационная группа «Воздушного цирка» выходила на летное поле, где, выстроившись как настоящие прусские женщины, их ожидали возлюбленные. У каждого авиатора была военная любовь. Тот, у кого не было девушки, целовавшей его перед полетом, не мог вступить в группу Манфреда фон Рихтгофена. Это было почти ритуалом. Летчики подходили к самолетам, как к лошадям перед забегом, а справа от каждого стояла его любимая. Дружно, как и подобает настоящей команде, летчики обнимали своих девушек, награждавших их долгими поцелуями. То здесь, то там раздавались визги и смех. Поцелуи могли длиться по несколько минут, а потом послушные девушки уходили от самолетов, смеялись и рассказывали друг другу, у кого из их возлюбленных были самые холодные губы, а пилоты в соответствии с тем, как их целовали, принимали окончательный план на этот день.

История этих поцелуев, похоже, началась в тот день, когда Красный Барон на большой высоте встретился с самолетом Лайона Джорджа Хокера, командира 24-й британской эскадрильи и бывшего любовника «Сороки» Лилиан Шмидт. Два самых лучших пилота своего времени целых пять часов вели воздушный бой. Хокер стрелял из пулемета и пистолета, без которого он никогда не отправлялся в полет; Рихтгофен отвечал из своего скорострельного пулемета. После того как в конце, над самой землей, едва не цепляясь колесами за верхушки деревьев, Красный Барон сумел сбить своего противника, он на базе в Остенде клялся своим товарищам и брату, что исход боя определила его любимая своим поцелуем.

С тех пор все пилоты ритуально целовались со своими девушками, а об их суеверии никто, кроме членов эскадрильи, не должен был знать. Как радовалась немецкая пехота под Верденом или Соммой при виде пестро раскрашенных самолетов, летящих сквозь артиллерийский обстрел с земли и облачка разрывов неприятельской шрапнели, никто не знал, как никто и не знал и того, что все эти петли и маневры уклонения выполняются благодаря верным подругам летчиков.

В один мрачный день в декабре 1916 года ефрейтор Адольф Гитлер, один из трех уцелевших посыльных 16-го баварского резервного полка под командованием Листа на Северном французском фронте под Фрикуром, заметил в небе «Воздушный цирк» и отдал честь летящим самолетам. После чего углубился в чтение первой книги, приобретенной им во время Великой войны. Это был путеводитель по Берлину Макса Осборна – клеветника, военного корреспондента, сатаниста-любителя и столичного интеллектуала. Осборн перед самым началом войны с вызывающим апломбом невежды предложил берлинскому издательству опубликовать «его» взгляд на немецкую столицу, где греческая строгость пруссов соседствует с бесстыдством приехавших в Берлин чужаков. Его «Берлин» настолько увлек молодого ефрейтора, что он тут же решил узнать, что представляет собой этот Осборн. То, что он интеллектуал, сочетающий несочетающееся, привлекло его сразу же; то, что он сатанист, – ефрейтора не смутило; когда он узнал, что Осборн – военный корреспондент, сразу же попытался достать газету, где тот печатался.

Когда он приобрел журнал с немного помпезным названием «Ritter in deutscher Nacht» («Всадник в немецкой ночи»), то был ошеломлен настоящими военными фотографиями, казавшимися сотворенными из глины и отвалившейся человеческой плоти. «Немецкие солдаты в остроконечных касках, со штыками, обращенными в небо, кажутся мне запоздалым воплощением вооруженных копьями воинов, сошедших с фресок XVI века», – пишет Осборн в одном из номеров журнала «Ritter in deutscher Nacht», а ефрейтор просто не может дождаться, когда же ему на фронт, на север Франции, наконец придет следующий долгожданный номер. И вот он приходит. Осборн пишет: «Огнеметы, изрыгающие огонь сквозь облако дыма, напоминают мне те пожары, с помощью которых наши благородные герцоги очищали землю от неверных и невежественных, а вестник, мчащийся зигзагом в этих душных предрассветных сумерках по полю на своем вороном коне, – и на всаднике, и на прекрасном животном газовые маски – напоминают мне сцену с какого-нибудь полотна Иеронима Босха».

Из-за таких статей стоило сражаться и даже умереть, и Гитлер стал думать, что Осборн где-то поблизости, что он видит его и напишет о нем что-нибудь столь же опьяняющее. С тех пор рядом с ним всегда был его спутник, его бог, присматривающий за ним, и поэтому он считал, что в любом случае должен быть достоин патриотических колонок Осборна, написанных для столичной газеты. Когда ему предложили повышение в звании, Гитлер отказался – для того, чтобы Осборн узнал и написал об этом. Затем ему пришел новый номер журнала, но статьи о его героическом отказе от повышения там не было. Поэтому Гитлер стал представлять, как бы об этом написал Осборн: «Молодой ефрейтор, которому после героической доставки очень важных донесений предлагают повышение в звании, отказывается от него со словами: „Я только выполнял свой долг“, – напоминает мне рыцаря Барбароссы в Сирии, который у входа в Дамаск отказывается принять в подарок рабов и благословляет их своей десницей как новых христиан…» О, как у обычного мальдгангера теперь закружилась голова! Придуманный Осборн был лучше подлинного. Он перестал подписываться на журнал, а панегирики себе самому начал записывать в тетрадку. На заглавной странице он написал «Военные мемуары», автором указал Макса Осборна.

Теперь все выглядело гораздо красивее и благороднее. По полю боя двигались рыцари, их оруженосцы и кузнецы. Когда нужно было передать донесение наименьшей важности, помеченное всего одним «X», Гитлер садился на коня и искал взглядом вездесущего фронтового репортера. Не найдя его, он доставлял донесение, а потом писал в своих «Военных мемуарах»: «Вздыбленная фигура коня, его открытая пасть, а также белые стиснутые зубы всадника, доставляющего донесение, кажутся мне сценой из оперы Вагнера, которую я недавно слышал в Байройте». Однако ситуация становилась все более скучной и бессмысленной. Когда в одну из последних недель 1916 года на фронте ничего не происходило из-за проливного дождя, Гитлера и еще одного посыльного отправили в ближайшие села найти новые матрасы для солдат. Села у линии фронта были покинуты, и немецкие солдаты дали им названия, достойные испорченного воображения вояк: «Проклятая лачуга», «Дохлая свинья», «Печь»… Именно в «Печь» и отправились посыльные Ганс Липерт и Адольф Гитлер. Охота оказалась удачной – в одной дворянской усадьбе они нашли в подвале два тюфяка с очень небольшими следами плесени и без клопов.

На обратном пути произошла такая сцена: мальдгангер Гитлер несет оба тюфяка, так как мальдгангер Липерт старше по званию. Он именно в таком чине, от которого Гитлер отказался в надежде, что его заметит военный корреспондент Макс Осборн. Гитлер под матрасами обливается потом, а у Липерта достаточно времени, чтобы говорить обо всем, что придет ему в голову. Липерт рассказывает об одной проститутке из Гамбурга, которую хоронил весь портовый город. Гитлер размышляет о том, как он прекрасно опишет эту нестоящую и унизительную работу в своей записной книжке, куда он заносит высказывания Осборна. Двое посыльных проходят по селу «Печь» и направляются к окопам, когда Липерт как будто про себя – говорит: «Адольф, ты слышал, что погиб этот военный корреспондент Макс Осборн? Нельзя сказать, что он не умел писать, но я немного устал от того, что он постоянно следил за мной и сравнивал меня с какими-то рыцарями и благородными герцогами». Гитлер молчит. Липерт продолжает поплевывать на ходу. Наконец, матрасы доставлены. Мальдгангер Гитлер, весь в поту, берет в руки свою тетрадочку. Растерян ли он? Жалеет ли он своего бога Осборна? Нет… Он пишет прекрасный отчет о том, как двое посыльных в течение нескольких месяцев героически снабжали весь состав 16-го «листовского» полка.

Немецкий язык, на котором ефрейтор Гитлер написал в своем альбоме еще много «осборновских заметок», был прекрасен. На таком немецком языке хотела бы писать и говорить и портниха Живка в оккупированном Белграде, но с языками у нее было не очень хорошо. Зато очень хорошо шли дела в ее мастерской. Живка считалась еще красивой, и, плечистая и голубоглазая, даже была похожа на немку с севера. Война не оставила на ней никаких следов, и оккупацию она беспечно считала счастливым случаем и возможностью получить от жизни что-нибудь приятное. В ателье на улицу Принца Евгения приходили только люди в форме, а после того, как комендант города Шварц в своем распоряжении указал ее салон как привилегированный, клиентов стало еще больше. И все до одного казались Живке настоящими господами: скорее сбившимися с правильного пути детьми с хорошими манерами, чем солдатами, готовыми убивать. Многие приходили в ее салон и каялись в страшных преступлениях, о которых ей нельзя было знать. Некоторые даже плакали, пока она чинила их форму или меняла подкладку на зимней шинели. Особенно ей понравился один гусар, постоянно приходивший к ней с порванным карманом. Едва она зашивала один карман, как у гусара рвался другой, и вот он снова в дверях ее салона. Нажимает на звонок и, улыбаясь своими заячьими губами, показывает ей на карман… Из-за этого гусара она выучила свое первое немецкое слово «tasche» (карман) и из-за него позднее изменилась вся ее жизнь. Этого гусара звали… но, может быть, здесь это не так и важно.

Люди помнят только имена великих, тех, кто, например, освещен ярким светом на сцене. В Лондоне таковой была Флори Форд. Эта исполнительница мюзиклов была счастлива, когда благоприятный случай изгнал из Лондона ее единственную настоящую конкурентку Лилиан Смит. Теперь эта «фаршированная сорока» со стеклянными голубыми глазами больше не стояла на ее пути к успеху, и Флори мгновенно стала самой популярной исполнительницей песни «It’s a Long Way to Tipperary». Это был подходящий момент для того, чтобы укрепить свои позиции на лондонской сцене и наконец начать подогревать в себе все английское.

В этом не было ничего необычного, если бы госпожа Форд не была австралийкой… При рождении она получила имя Флора Мэй Августа Фланнаган, а родилась она в 1875 году в Австралии, где разводят лучших лошадей и откуда родом лучшие наездники. Ее отец и братья знали о лошадях все и хотели выдать ее за кого-нибудь из своего круга, но у Флори были более амбициозные планы относительно своей судьбы. Когда она в 1897 году отправилась в Лондон, вместе с ней пустилось в путь и немного золотой пыли австралийской прерии. Эту пыль она нашла на дне дорожного чемодана и тотчас же велела его почистить.

После этого Флори Форд берет уроки английского, чтобы избавиться от акцента, и в начале XX века ей кажется, что она освободилась от последних австралийских наслоений. Поэтому она держится как потомственная англичанка. Во время Великой войны у Флори была хорошая квартира на третьем этаже в доме на Ройал-Хоспитал-роуд. Она не познакомилась с террористом Райнером, жившим на той же улице, зато знакома со всеми музыкантами, находившимися в Лондоне в эмиграции. Эжена Изаи и молодого Артура Рубинштейна она постоянно приглашает в гости. Для публики она чаще всего исполняет песни «Oh, what a Lovely War» («О, что за чудесная война») и «Daisy Bell», хотя и считает, что лучше всего ей удается военный хит «It’s a Long Way to Tipperary»… Но здесь у нее была сильная конкурентка, явно добившаяся большего успеха.

Когда Лилиан Смит благодаря счастливому стечению обстоятельств – так считала Флори Форд – была арестована и в 1915 году опозорена как скрывшая свою национальность немка, одна «истинная англичанка» дала много благотворительных концертов. Она увидела возможность привлечь к себе внимание и, как настоящая дива, сделала заявление для газет, дескать, она не понимает, как кто-то может до такой степени опозорить свою родину, которую она любит превыше всего.

Так она стала первой и среди патриоток. А песня «It’s a Long Way to Tipperary» оставалась на ее устах вплоть до того вечера, когда какой-то незнакомый поклонник открыл – почти неожиданно – дверь ее гримерки. Дверь была не заперта, как обычно. Коридор пустовал, что было необычно. Позже никто не мог объяснить ей, как посторонний вошел в театр. Незнакомец стоял у дверного косяка. Ослепленная лампочками вокруг гримерного зеркала, она видела только его огромный силуэт, заполнивший почти весь дверной проем, и черные усы на изборожденном морщинами лице. Незнакомец загадочно сказал: «Вы только пойте эту песню, госпожа, и сегодня вечером. Только пойте эту вашу песню „Tipperary“, так будет лучше всего». Потом он ушел. Ни с кем больше не разговаривал. Никто не видел, как он вышел, а Флори Форд испугалась. Она сразу же заметила, что незнакомец неважно говорит по-английски.

Флори не поняла, что посетитель на самом деле был просто пьяницей и не лучшим образом изъяснялся по-английски потому, что его родным языком был галльский. Она все еще находилась под впечатлением от разоблачения Лили Смит, и поэтому неудивительно, что она подумала, будто и ее кто-то втянул в шпионскую аферу. В тот вечер она не только пела известный патриотический хит, но и высматривала в лучах софитов, что происходит в зале. Один господин из седьмого ряда как-то странно встал и поднял всю половину ряда, чтобы выйти. Какой-то ребенок непрестанно плакал и кричал «мама», а в это время все остальные пытались заставить замолчать и маму, и избалованного ребенка. Некий господин в ложе держал в руках бинокль и демонстративно не отводил взгляд от нее…

Что все это должно значить и какова ее роль в этой закулисной игре? «Вы только пойте эту вашу песню „Tipperary“, и это будет самое лучшее», – слышала она слова, произнесенные губами на страшно изборожденном морщинами лице, а в зале, где она выступала, продолжало происходить очень многое, чего она, освещенная огнями рампы, не замечала. Два молодых человека в третьем ряду (ей показалось, что они иностранцы) перешептывались так, словно ее выступление их не интересовало. У нее было целых два часа, чтобы рассмотреть их, несмотря на направленные на нее софиты. Они пришли и на следующий вечер. И на следующий. Они всегда были одеты по-разному и сидели слева от нее, то один, то другой.