Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

Король Петр на Новый 1917 год по юлианскому календарю снова оказался в Салониках. Откуда уехал, туда и возвратился, опасаясь, что Южная Греция окажется отрезанной из-за гражданской войны. Ночь во взбунтовавшемся городе была тихой. Пересчитав все события 1916 года, он отметил самые обычные происшествия: уволил врача, поссорился с поваром, не смог найти опытного шофера, с сыном Александром не виделся почти год и, наконец, стал дважды изгнанником, снова эвакуированным на французском миноносце. Достойно ли это короля, считавшего, что 1916-й может стать годом королей, имеющих возможность благодаря родственным связям положить конец Великой войне? Прежде чем лечь в постель, он должен посмотреть ответы на новогодние телеграммы. Посланник Балугджич должен завтра, 14 января по новому стилю, отправить телеграммы британскому королю Георгу IV, голландской королеве Вильгельмине, бельгийскому королю Альберту и итальянскому суверену Виктору Эммануилу III, поздравившим короля Сербии с новым 1917 годом. Открыть телеграммы и самому написать текст? Может быть, написать всего одно слово: «Довольно!» Нет, этого он не может сделать. Ответы должны быть куртуазными. «Все-таки короли лишь коронованные марионетки на ниточках злого кукловода», – подумал он, надел ночную рубашку и лег. Телеграммы остались на столике непрочитанными… Так закончился год одного короля без королевства.

Первый день нового года начался в Салониках с шума пальмовых деревьев. Кто-то открыл жалюзи, пока король спал. Засияло солнце, а море в заливе было прозрачным, как водяной хрусталь. Но настроение короля Петра нельзя было назвать хорошим. Его борода становилась все длиннее, глаза западали все больше, словно горящие угли, прожигающие себе путь в мышцах лица как можно глубже, и новый врач попытался найти своего предшественника, чтобы посоветоваться с ним. Не сумел, и это еще больше его обеспокоило.

1917
ГОД ЦАРЕЙ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ТРУСОСТЬ, ЛОЖЬ

В ту ночь иней, как острые кристаллики сахара, упал на шапки и непокрытые головы людей. В петроградской охранке сыщики встречали новый 1917 год большими чайниками черного чая. Температура повсюду упала до минус двадцати шести градусов. По улицам в поисках приюта бродили похожие на ласок или барсуков маленькие собаки, а вместе с ними к ближайшим убежищам спешили и люди, ускоряя шаг, падая и ползая на четвереньках…

Великий князь Александр в письме царю, которое он долго писал, нанизывая какие-то вывихнутые буквы, заявил: «Массы не революционны, но любой необдуманный приказ или запрет толкает их в лагерь левых. Почему в этих условиях так сложно представить себе, что несколько слов царя могут мгновенно все изменить?» Закончив письмо, он дважды сложил лист, а потом скомкал его и выбросил.

Почему так сложно представить себе, что слово царя может все изменить? Царь Николай в первый день нового 1917 года в одиночестве проснулся в своей постели в Царском Селе. За ночь иней украсил окно так же, как он помнил из детства. Застывшее солнце сияло над заснеженными холмами острым, лишенным тепла светом, но даже это несколько оживляло людей. В первые дни нового года при дворе было очень шумно. Сменяли друг друга делегации, преданные люди, братья царя и его дядюшки. И все ожидали от Николая одно, два или несколько слов к народу, способных изменить ситуацию. Но как трудно было представить, что он их произнесет…

После смерти Распутина, с того самого дня, когда этого святого человека, донельзя растрепанного и с посиневшим раздутым лицом, вытащили из Малой Невки, царь впал в состояние какой-то странной и вызывающей тревогу летаргии. Жизнь вздрогнула и тронулась, как длинный железнодорожный состав, в который он не успел войти, и теперь уходящие дни представлялись ему окнами купе, проплывающими мимо: в каждом горит свет, за каждым сидят незнакомые пассажиры… Одно слово изменило бы все, но этот поезд с закрытыми окнами уже тронулся, и кричащий с перрона царь напрягал бы горло напрасно – его все равно не услышал бы никто. Поэтому так трудно было даже представить, что Николай обратится к народу. Кроме того, происходило много странных вещей, мешавших ему задуматься. Начало 1917 года в Царском Селе было ознаменовано появлением посредников, предлагавших заключение мира. Они представали перед царем, словно заведенные куклы или злые волшебники из русских сказок. Январь четвертого военного года положил начало переговорам о сепаратном мире. Для всех воюющих сторон ситуация на фронтах стала походить на нож, приставленный к горлу, и все предлагали друг другу особые условия, которые могли бы закончить Великую войну. Четыре попытки предприняла тогда Германия. Четыре человекоподобные куклы одна за другой были посланы к царю с предложением сепаратного мира и спасения империи. Они появлялись перед ним, словно герои разыгрываемой перед публикой пьесы.

Первым был некто Иосиф Колышко. Твидовый костюм, перетянутый на пиджаке тонким ремнем, нервное раскачивание с ноги на ногу и взгляд странника – настоящий портрет русского, оказавшегося на чужбине. У Колышко были желтые, как солома, волосы, малиновые губы, надутые и слишком полные для мужчины, и не совсем контролируемый глазным нервом взгляд. Когда Колышко смотрел на царя, его глаза расширялись и взгляд устремлялся куда-то в сторону, а губы вяло жевали слова, как солод. Этот развинченный невротик представился царю как журналист, корреспондент зарубежных и русских газет «Гражданин» и «Русское слово». Утверждал, что имеет тесные связи со шведскими банкирами. А также – об этом не следует забывать – особые контакты с немецкими промышленными магнатами. Он прибыл, чтобы от имени Гуго Стиннеса, самого могущественного из них, предложить мир и германское обновление России… Ответил ему царь или нет – не важно, потому что и магнат Стиннес, и шведские банкиры, и сам мир были сотворены из бумаги и пакли и склеены столярным клеем чужих желаний.

Он расстался с Колышко, даже не пригласив его на обед, но несколько дней спустя перед царем появился новый посредник, вернее – посредница. Ее зовут Мария Васильчикова. Ее фигура напоминает грушу. Заостренная макушка расширяется в полные тестообразные щеки, толстая шея переходит в огромную дряблую грудь, сползающую вниз до живота, соединенного с мешкоподобной задницей. Она поворачивается перед царем, чтобы он увидел, что она закутана в платок и одета как настоящая русская, а ее толстые ягодицы очерчиваются под юбкой в виде утолщенного низа огромной красной груши. Сняв с головы платок, она плачет и напоминает Николаю, что перед отъездом в свое имение Клейн-Вартенштейн незадолго до Великой войны она была любимой фрейлиной и царицы, и княгини Елизаветы. Она просит царя добавить к своим многочисленным лаврам еще и венец бессмертия, а потом прямо заявляет, что от имени германской короны предлагает ему Дарданеллы и план их завоевания без помощи Англии и Франции. Она – Васильчикова…

Между тем Николай даже не думает о ней, поскольку в театре посредников появляется новый персонаж: датчанин Ганс Нильс Андерсен. Он стоит перед царем гордый, прямой, как кучерский хлыст, с голубыми глазами и взглядом фаршированной птицы. У него есть очки для чтения, для парада, для зимы… Он появляется перед Николаем, протирая стекла тех, что предназначены для путешествий по русской провинции. «Страшный мороз, – говорит он, – у меня совсем запотели стекла». Затем он водружает на нос парадные округлые очки, снимая их только тогда, когда хочет что-то прочитать царю. Для чтения он использует третий вариант очков, но и его заменяет на четвертый, как только прислуга вносит чай. Четыре пары очков, думает царь: для поездки и мужиков, для аудиенции, для чтения и для черного чая! А может быть, во внутреннем кармане у него скрывается еще пятая и шестая пара? Ганс Нильс Андерсен является директором Восточно-Азиатской компании, государственным советником и – по его собственной оценке – разумным политиком независимого Датского королевства. Его с давних пор знала и – по его утверждению – ценила царица-мать, по происхождению датчанка, и поэтому он привез братское письмо датского короля Кристиана X, адресованное русскому царю. Андерсен гордо вынимает письмо, ломает печать и сменяет очки для чая на очки для чтения. Письмо сердечное, и Николай тепло отвечает на него, зная, что это еще не конец…

Четвертым посредником является гамбургский банкир Макс Варбург. У этого немца шведского происхождения щеки похожи на надутые шелковые воздушные шары с вкраплением красных прожилок. Он тяжело дышит, у него высокое кровяное давление, он плохо переносит зиму. Русскую – особенно. К царю он приезжает в кожаном пальто, поверх которого наброшены две длинношерстные шубы, ниспадающие до подошв его ботинок. Тучный, покрытый мехом песца и соболя, он подобен какому-то степному медведю. Он раздевается перед императором, сначала снимает соболью шубу, потом песцовую, и в конце концов кожаное пальто. «У вас тепло, ваше величество», – говорит он на немецком языке, который царь хорошо понимает, а затем рассматривает ситуацию, словно он министр, а не банкир. Англия спровоцировала Великую войну, и только она в ней виновата. Русские победы 1878 года превратились в прах, как только английский флот появился в Мраморном море. Территориальные проблемы могут быть легко урегулированы Германской и Российской империями. Польша станет самостоятельным государством, юг и восток вплоть до границ с Сербией будут принадлежать России, а Прибалтийская Курляндия отойдет Германии. На вопрос царя: «Что будет с латышами?» – Варбург отвечает: «О латышах говорить не стоит, это мелочь!» Царь повторяет про себя по-русски: «О латышах никому не стоит беспокоиться» – и прощается с четвертым посредником, но пребывает в страхе, что это еще не конец и 1917 год предназначен для того, чтобы стать годом царя и его эмиссаров.

Он обманывается так же, как многие обманывались в течение этой Великой войны. На четвертый год войны рассказы о мощи Дунайской империи сломали зубы о брусчатку мостовой. Каждый месяц уменьшается хлебный паек, сахар перепадает только счастливчикам. В этом состоянии монархия становится чрезвычайно привлекательным местом для теософов и всякого рода шарлатанов. И сам двор был заполнен ими начиная с того самого толкования монаршего сна в ноябре прошлого года, когда один сомнительный баварский предсказатель судьбы предрек, что новый повелитель миллионов подданных благополучно переживет покушение 11 ноября 1918 года. Да, именно так было предсказано, и никак не могло случиться, чтобы теософ ошибался.

Теперь его и его нечесаных собратьев снова нужно было найти. При дворе Двуединой монархии пишется самое важное письмо, которое должно быть защищено всеми известными и неизвестными способами. Необходимо, чтобы оно выглядело обычным письмом, ничем не отличающимся от остальных. Но этому письму предстояло решить судьбу миллионов. Императрица Зита, гораздо более энергичная, чем ее сонный муж, решила написать письмо своему брату, принцу Сиксту Бурбон-Пармскому, бельгийскому офицеру, служившему во французской армии. В письме нужно было предложить условия окончания Великой войны, пусть даже позорные для Двуединой монархии, ибо это было единственной возможностью спасти династию и корону. Полусонный Карл I при активном посредничестве жены предлагал и Эльзас, и Лотарингию, и еще некоторые другие земли, как какой-нибудь безответственный средневековый барон. Письмо должны были доставить заслуживающие доверия руки Марии Антонии, матери императрицы, но что будет, если эта бумага с унизительными условиями мира попадет в руки врага? Что будет, если Сикст, которого Зита не видела более десяти лет, передаст письмо в руки французского премьер-министра, как поступил бы каждый верный своему долгу офицер?

Поэтому письмо нужно было защитить, но если его зашифровать, то вместе с императрицей-матерью должен отправиться и шифровальщик. Она в одной карете, он в другой. Но если их по пути арестуют? Нет, письмо следовало защитить другим способом. Решение было типично немецким, и два преданных короне человека снова отправились на север в поисках оккультистов. В маскарадный Мюнхен. На мрачную улицу Принца-регента, где предсказатели и гадалки открыли свои салоны и вывесили немецкие таблички с названием улицы. Пестрая толпа с отеками под глазами и камнями в почках болтается по этим улицам. Ищет свою судьбу, словно потерянную монету. Среди них и два посланца австро-венгерского двора. Они немедленно принялись разыскивать старого знакомого из 1916 года – Франца Хартмана, «принца Франца Баварского», но вскоре узнали, что тот убит при невыясненных обстоятельствах. После славного пророчества в Вене дела у «принца» пошли, похоже, скверно. Ему не удалось предвидеть и свой конец. Нашли его в полуразрушенном сером здании, мертвого и настолько перепачканного, что он и своей смертью подтвердил прозвище «Грязный Франц».

Поэтому посланцы двора должны найти кого-нибудь другого. Им говорят, что у Грязного Франца был ученик. Его зовут Хуго Форлат. Он гордый член теософских сект «Всеобщее братство» и «Маздазанское движение». Он основал журнал «Astrologische Rundschau»[35]35
  «Астрологическое обозрение» (нем.).


[Закрыть], впервые появившийся под № 12, а первые одиннадцать номеров были просто пропущены! Говорят, что он профессиональный оккультист, а его учитель, незадолго до своей смерти, собирался выдать ему официальный диплом. Хуго сразу же согласился взяться за работу.

По дороге он молчит, не открывает своих намерений непосвященным. Только при дворе он представляет свой блестящий план. Форлат предлагает императрице «невидимые чернила», стирающие буквы, когда к письму прикасается рука француза. Почему рука француза? Каким образом чернила могут опознать руки французов? «Очень легко, – отвечает этот человек, несколько раз вывернувшись наизнанку, – каждая ладонь потеет по-своему. С помощью магических букв чернила сами узнают запах французского пота и сразу же сотрут себя, как только к ним прикоснется вражеская рука». А Сикст? Что, если у него тоже потеют ладони? Сикст – это другое. Форлат возьмет образец пота императрицы Зиты и с его помощью узнает, как потеет ее брат, бельгийский офицер, служащий во французской армии. От его пота буквы не будут сами себя стирать!

От такого предложения ни в коем случае не следует отказываться. Теософ по специальности, которому не хватило лишь нескольких дней до получения «профессионального диплома», с уже написанным письмом удаляется в особые покои. В течение трех дней он не прикасается к пище и воде, которые для него оставляют под дверью, как какому-то прокаженному. Иногда из комнаты доносятся крики, вздохи и непонятный громкий шум. На следующий день сквозь щель под дверью пробивается желтый клок странного дыма, похожий на боевое отравляющее вещество бертолит, но это не смертоносный яд, потому что через несколько часов появляется сам Форлат и просит императрицу протянуть ему правую руку. Он берет у нее образец пота и вскоре победоносно выходит из покоев, держа в руках письмо. Говорит, что все надежно. Принимает оговоренную плату за выполненную работу и сразу же отправляется на север, в мрачную Баварию, но императрица не унимается. Ей необходима еще одна защита.

Второй теософ прибывает из юродивой Саксонии, из дьявольского города Лейпцига. Утверждает, что обучался в трактире доктора Фауста. Его зовут Карл Брандлер-Прахт, он готов оказать помощь, выставив единственное условие – чтобы двор никогда не обращался к обманщику Хуго Форлату, отнявшему у него издательские права на большую часть книг знаменитого Алена Лео… Кто такой этот Лео и почему права на публикацию его произведений представляют такую ценность, никто не знал, но преданные трону люди сразу же солгали, что данное письмо не имеет ничего общего с Форлатом и, разумеется, не встревожились, когда Брандлер-Прахт заявил: «Если вы говорите неправду, я сразу же это увижу, и тогда вся работа пойдет прахом». Разумеется, обидчивый ученик из трактира Фауста не обнаружил, что письмо уже побывало в руках Форлата, и предложил свои услуги: в результате его магии буквы превратятся в непонятные закорючки, если к письму прикоснется кто-то со злыми мыслями… Как буквы могут почувствовать злые мысли, никто не спрашивал. Императрица была в дурном настроении, а придворные евнухи знали, что в таком случае следует демонстрировать беспрекословное послушание. И этот теософ тоже кадил над письмом и верещал над ним два дня. В отличие от своего заклятого врага Форлата он съедал все, что ему оставляли под дверью, а зачастую прожорливо требовал добавки. Работу он, уже хорошо откормленный, закончил через неделю, заявив, что в результате его трудов письмо обладает абсолютной защитой. Принял неприлично большой гонорар и сразу же отправился назад в сумрачную Саксонию, в дьявольские лейпцигские подвалы.

Была ли достаточной эта двойная оккультная защита? Нет, письмо было показано и разумным подданным империи, а они понимали, что должны его усовершенствовать любым способом, только бы истеричная супруга императора была довольна. Поэтому письмо еще неделю находилось в Генеральном штабе, где никто не был склонен к суевериям, поэтому оно просто пролежало на столе одного генерала с серебристыми усами. После приличествующего обстоятельствам времени было заявлено, что с военной точки зрения письмо является безопасным.

Сразу же после этого письмо передали А фон Б, который должен был добавить ему немного магии от контрразведки. Что мог сделать этот достойный подданный империи, в прошлом году сыгравший вничью важную партию со своими русскими коллегами? Как и у генерала из Генерального штаба, письмо пролежало у него на столе несколько дней, а потом было возвращено императрице с надписью: «Проверено Kundschaftergruppe».

После этого самое важное письмо Дунайской империи могло отправиться в путь, в начале которого не встретило трудностей. Двадцать четвертого марта 1917 года императрица обняла мать и что-то ей сказала, та молча сразу же села в карету. Через два дня она встретилась со своим племянником Сикстом. Письмо передано. Прочитано. Лейтенант Сикст прослезился. Или нет. А потом письмо попало в чужие руки. Когда Сикст, будучи дисциплинированным офицером, передал его французам, ни одна буква не исчезла, соприкоснувшись со злыми вражескими руками. Когда письмо наконец получил Жорж Клемансо, ни одна буква не превратилась в неразборчивую закорючку, хотя у этого влиятельного француза – в это можно поверить – несомненно появились недобрые мысли, пока он колебался, что же делать с этим коронным доказательством государственной измены. Когда после обвинений венского двора в том, что Франция тайно добивается перемирия, новый премьер-министр Франции решил опубликовать это письмо, защита венского Генерального штаба оказалась бездейственной. Когда вышел номер «Фигаро» с текстом письма императора Карла на первой странице, ничего не смогла поделать и защита Kundschaftergruppe… Венский двор был обвинен в подрыве союза с Германией, так что Карлу I пришлось пойти на множество уступок, чтобы смягчить воинственных северных соседей. В конце концов всем было немного стыдно, хотя некоторым больше, чем другим.

Через несколько дней после того, как стало известно о публикации императорского письма во французской печати, А фон Б явился на работу как обычно. Ни с кем не поделился своими мыслями. Казалось, что для него и для его шпионской группы начинается еще один обычный день. Но А фон Б решил нарушить спокойствие подчиненных. Он достал пистолет и положил его рядом с белой бумагой. Для лучшего австрийского разведчика Великая война закончилась, когда он начал прощальное письмо словами: «Я несу ответственность перед собой и монархией…» – а потом остановился. Решительно поднял пистолет и выстрелил себе в сердце. Капли его крови добавили последний штрих к самоубийству преданного подданного империи. Три ярко-красных капли упали как раз после слов «перед собой и монархией»…

Так провалились все планы о перемирии. Ничто земное и поддающееся сознанию не могло привести к миру, и война принялась буйствовать, как внезапно начавшаяся в чистом западном небе гроза. В Атлантике началась беспощадная подводная. Британия распорядилась, чтобы все ее суда шли только в составе конвоев, а новые глубинные мины топили неглубоко погруженные немецкие подлодки и выбрасывали высоко в воздух остатки металла и разорванных на куски людей. Несколько раз в начале этого года мины взрывались и поблизости подлодки U-88 орденоносного капитана Швигера, но его судно снова спасали большие змеи, мегалодоны с гигантскими пастями и легендарные кракены-полипы. Никто из команды и на этот раз не видел чудовищ, но Швигер маневрировал словно сумасшедший, и во многих случаях действительно казалось, что подлодку хватает какая-то гигантская рука и молниеносно отодвигает в сторону или немного глубже, прежде чем мина взрывалась и создавала воздушный мешок величиной с кита. «Ведь я вам говорил, – бормотал почти постоянно пьяный капитан, – что нам все время помогают драконы». А немного оторопевшая команда, словно повторяя какой-то припев, отвечала: «Да, капитан, нам помогают все драконы и змеи…»

Это была магия – магия, которая под водой давала хорошие результаты. А на суше, на Западном фронте, немцы странно, без боев, весной отступили к уже давно строящейся линии Зигфрида. В этом не было никакой магии, но то, что произойдет в оставленном Бапоме, еще раз потребует помощи колдовства. Наверное, во всем было виновато это отступление. «Старый Фриц» (так англичане называли немцев) все-таки отступил очень быстро. Как половодье, оставляющее за собой много грязного человеческого ила. Англичане и шотландцы удивлялись, разгуливая по разрушенным городам. «Проклятая лачуга», «Печь», «Мертвая свинья» – читали они немецкие названия городов Гомекур и Миромон. Линия укреплений противника проходила возле Малого Акиента и Бокони. Окопы тянулись между городами Пи и Миромон, а все остальное было предоставлено союзникам. В этих мертвых городах солдаты видели многое: брошенные матрасы, пустые бутылки из-под французского красного вина и даже стихи, неряшливо написанные жирной краской: «Schnell und gut ist unser Schuss, Deutscher Artilleristen Grus» («Наши выстрелы точны и быстры, это самый лучший привет немецких артиллеристов»), но ничто не может сравниться с тем, что шотландцы нашли в одном из домов Бапома.

Город был почти начисто разрушен снарядами. На пути солдат встречались воронки глубиной до двух метров. С неба падал грязный дождь, пробираясь под одежду и в сапоги. Шотландским солдатам, которых когда-то благословлял капеллан Донован, ни разу не пересекла дорогу даже кошка, и когда уже решили, что город совершенно безлюден, они увидели в одном окне женщину с тремя детьми. Взгляд женщины был устремлен куда-то вдаль, дети прижимались к ней. Молодые шотландцы осторожно приблизились к незнакомке. Рассматривали ее, прикасались к ней, обнюхивали, словно собаки добычу. От нее пахло сандалом, а от детей – материнским молоком… В конце концов они увидели, что она дышит. И она, и дети дышали так, как живые не дышат: один вдох за несколько минут, однако это все-таки было дыхание и это была жизнь.

Женщина с застывшим как маска лицом не была ни печальной, ни веселой. Взгляд ее глаз, на которые никогда не опускались веки, был устремлен перед собой, и каждому, кто останавливался перед ее открытым окном, казалось, что она смотрит на него и хочет что-то ему сказать. Это произвело сильное впечатление на юношей-хайлендеров 93-го шотландского полка. Они повидали сто различных вариантов смерти и отреклись от всех своих довоенных заблуждений, но все-таки это было для них нечто новое. Некоторые исповедовались ни живой ни мертвой женщине с детьми, другие плакали перед ней, третьи окликали детей разными именами, желая увидеть, не дрогнет ли у них при этом хотя бы глазной нерв. Потом, охваченные сумасшедшей любовью к ней, они попытались ее накормить, опасаясь, что она умрет, или хотя бы влить в ее горло глоток воды. Но ее губы оставались стиснутыми, она крепко прижимала к себе детей, и казалось, что пища ей не нужна. Шотландцы провели рядом с ней целую неделю и видели, что она не тает, не исчезает из жизни, хотя и не ест.

Это их ободрило. Они начали обходить разрушенные окрестные города, до недавнего времени внушавшие им страх, и расспрашивать подданных Британской империи о магах, которые могли бы помочь так полюбившейся им женщине с детьми. Колдунов ищут среди солдат с Востока. Они владеют этим искусством, ведь там, в Индии, живые похожи на мертвых, а мертвецы порой оживают прямо на глазах у живых. Поэтому шотландские солдаты обращаются к соратникам из 2-й кавалерийской индийской дивизии, которые постоянно держат глаза опущенными. Они видят молчаливых людей с пыльно-кровавыми тюрбанами на головах. Среди них находят нескольких солдат с окраины Бомбея, которые там, за семью морями, на красной индийской земле, усыпанной ядовитыми змеями, были колдунами.

Тех из них, которых солдатам настоятельно рекомендовали, они ведут к семье из Бапома, и эти индусы, весящие сорок пять килограммов, с обвисшей кожей на искривленных костях, эти индусы, на которых форма английской армии висит мешком, посещают оцепеневшее семейство. Индусы тоже обнюхивают их. Говорят, что они пахнут сандалом, и это хороший знак. Потом они поют рядом с ними какие-то песни и снова обнюхивают. Говорят, что они продолжают пахнуть сандалом, и это плохой знак. В конце концов они отступаются.

Вскоре после этого солдатам приходится покинуть город. Полк получает приказ выступать. Сотни солдат один за другим прощаются с матерью троих детей, а она пристально смотрит на них и не плачет, ни когда ее целуют, ни когда ее осыпают цветами, ни когда о чем-то просят ее, ни когда рыдают у ее колен. Женщина с застывшим как маска лицом не противится тому, что индусы набрасывают на ее плечи гирлянды цветов и рисуют ей и ее детям красные точки на лбу.

Солдаты должны идти дальше. Они оставляют мать с детьми. Женщина продолжает жить. Или нет. Ожидает освобождения или окончательной смерти. Британцы и их послушные индусы, заблудившиеся колдуны, должны нанести новый удар Старому Фрицу. На Западе в сфере магии – ничего нового. В Центральной Европе – то же самое. Может ли магия что-то сотворить в России, еще плавающей в злых эмоциях и окруженной дикими народами, только и мечтающими о том, чтобы ее уничтожить?

После множества аудиенций царь Николай оставляет Царское Село и отправляется в Ставку. Странно ли, что он отправляется в это свое последнее перед свержением путешествие? Ни в коем случае. Царь уезжает на фронт 22 февраля, почти что спасаясь бегством от различных эмиссаров и неистовства своей жены, продолжавшей призывать уже мертвого Распутина. На Румынском фронте он посещает оголодавшую, но – как ему кажется – все еще преданную ему армию и, все-таки удовлетворенный, отправляется назад, последний раз садясь в специальный поезд в роли царя.

В ночь с 27 на 28 февраля из Могилева в направлении Царского Села и Петрограда двинулись два бронированных состава. Впереди, в пяти километрах, двигался состав с придворной свитой, а за ним – царский поезд. В этот последний вечер последний русский царь заснул в своем вагоне, окруженный адъютантами и придворными министрами. Тревожное сообщение генерала Дубенского о беспорядках в столице поступило в царский поезд уже ночью. Тем не менее состав проследовал мимо станций Лихославль и Бологое, все дальше уходя в русскую ночь, в обледеневшую страну, контролируемую революционерами. Никто и не подумал разбудить царя – такой новости его величеству сообщать было нельзя. Уже на следующий день он станет узником.

Однако в эту решающую ночь он все еще царь. Он просыпается и вспоминает свои не столь давние видения: мимо него, стоящего на перроне, проплывает какой-то странный состав с освещенными купе. Он не успевает ничего сказать, потому что все, принадлежащее ему в этом поезде, проносится мимо очень быстро… Теперь царю кажется, что все, что принадлежит ему, остается позади: он смотрит в окно, скрытый во мраке, как разбойник, и протирает рукавом заиндевевшее стекло; спящая станция Малая Вишера, за ней – Старая Русса и, наконец, провинциальный Псков. Полусонный, он смотрел в окно на эту хрустальную ночь, сияющую на небе и на земле, как иллюминация, когда в дверь постучали. Сказали: «Ваше величество, из передового поезда пришло сообщение. Пишут, что дальше Тосно поезда не пройдут. Любань уже находится под контролем революционных сил. Генерал Дубенский предлагает оставаться в старом городе Пскове и связаться с частями генерала Рузского, с которыми вы двинетесь к столице».

Затем все начало развиваться очень быстро. Две ночи и один день прошли в царском поезде как сон, как свинцовый ночной кошмар, в котором плохие новости опережают друг друга. Вечером следующего дня царь отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича и превратился в пленника, записавшего в дневнике: «Сегодня ночью выезжаю из Пскова, угнетенный тем, что пришлось пережить. Вокруг предательство, трусость, ложь».

И он отправляется в путь. Сначала на поезде до следующей станции, будто бы движется не вперед, а по вечному кругу, чтобы в конце концов потерять представление о том, в какой части России находится. Когда свергнутый правитель все-таки прибыл в Царское Село и вышел из вагона, его придворные и офицеры, не колеблясь ни минуты, бросились от него врассыпную. Это был удивительный пример человеческой подлости. Они слышали, что царь отрекся от престола, и боялись, что тот узнает кого-то из них и потребует, чтобы его сопровождали. Вместо теплых слов и рукоплесканий арестанта встретили три незнакомца: один был коренастым, а двое – высокими. Царя перевозили в бронеавтомобиле, в который через смотровую щель для шофера проникало совсем немного света. Вел машину коренастый, а двое высоких расположились по обе стороны от царя на заднем сиденье. Николаю удалось увидеть пустые улицы, камешки, вылетающие из-под колес автомобиля, а иногда и группы людей, перебегавших перед броневиком и двигавшихся, как лисицы, ласки или барсуки.

Он вошел во дворец и увидел императрицу, одетую в черное монашеское платье с белым воротничком. Сказал ей: «Аликс, ты больше не царица». Она ответила ему: «Наше время только начинается. Присядь, давай призовем с небес нашего друга. С нами больше нет нашего доброго полицейского Протопопова, чтобы заняться спиритизмом, но мы-то еще здесь». Царь хотел что-то сказать, но царица заставила его замолчать. «Знаю, – сказала она, – ты хотел отправить меня на Французскую Ривьеру и даже, мой Николас, вел об этом разговоры с этим толстым французским послом Палеологом, но я прощаю тебя, мой милый, прощаю…»