Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Этот старец нашел временный и обманчивый покой на острове Эвбея. Он разместился в небольшом скромном доме в курортном Халкисе, где и принимал меня. Я с трудом смог его узнать: он явно очень похудел, поэтому мундир на нем выглядел так, словно был позаимствован у некоего счастливого короля, гораздо более полного, чем он. На высохшем лице появилась густая борода; он сказал мне, что не бреет ее из-за тоски по родине. Мы вежливо разговаривали около получаса по-французски, как будто мы оба французы, а затем король представил свою свиту, показавшую мне, как организован самый маленький королевский двор в мире.

Я беседовал со многими доверенными лицами его величества и узнал, как трудно им вести эту, по словам короля, «жизнь после жизни», но больше всего меня удивил рассказ королевского врача. Этого удивительного человека я застал на освещенной солнцем веранде, где он паковал свои вещи, готовясь к отъезду.

– Я должен уехать, господин, – сказал он, – поскольку больше не пользуюсь благосклонностью короля. Мне это неприятно, но, вероятно, я и сам несу ответственность за свою отставку.

Мимо террасы по извилистой дороге, ведущей на холм, шли три греческих священника и безмолвно отсчитывали на четках молитвы, до нас доносился успокаивающий аромат ванили и корицы, словно какая-то девушка пекла печенье для своего любимого, в то время как на горизонте уже собирались предвечерние облака.

– Похоже, что я, господин, заблудился в некоторых своих снах, – сказал мне доктор Симонович.

– Что случилось? – спросил я. – Вы можете мне доверять.

– Да, я вас знаю. Вы военный корреспондент Фери Пизано. Вы так прекрасно писали о нашей многострадальной родине.

Я утвердительно кивнул головой, и он продолжил свой пространный рассказ торопливо, взволнованно и несколько издалека:

– Видите ли, король спит очень беспокойно. Он потерялся в пространстве и больше не верит в оставшееся в его распоряжении время. Он может проснуться среди ночи с криком: «Эй, есть ли в доме кто-то живой?» Все мы, оказавшиеся поблизости, дружно отвечаем: «Мы здесь, ваше величество». Тогда он начинает какой-нибудь пустячный ночной разговор. «Какие у нас планы на завтрашний день?» – спрашивает он. «Сообщить придворному кассиру в Афинах, чтобы он отослал 6000 динаров в Женеву для Добры Ружича», – отвечает адъютант Джуканович. «Ага. Иди, ложись», – говорит старый король и снова погружается в сон.

– Так проходит одна ночь, потом вторая. Из ночи в ночь становится все хуже и хуже. В первое время мы просыпались и бежали к любимому королю, но потом нас все это настолько измучило, что мы решили поручить дежурство возле королевской спальни тому, кому его величество доверяет больше всего. Сначала это был, разумеется, адъютант Джуканович, но бессонные ночи подорвали выдержу этого заслуживающего доверия человека, поэтому его заменил посланник Балугджич. Когда дипломатические обязанности лишили и этого человека возможности по ночам быть рядом с королем, его сменил ординарец Илич, потом полковник Тодорович и, наконец, я.

– Будучи врачом, я считал, что мне необходимо оставаться возле монарха более длительное время, а поскольку у меня с детства очень чуткий сон, мне показалось, что находиться рядом с его величеством будет для меня не таким уж трудным делом, но я очень ошибся, господин. Сначала король просыпался дважды, потом трижды и, наконец, столько раз, что я даже не мог сосчитать. «Эй, кто здесь?» – кричал он, а я отвечал: «Доктор Симонович к вашим услугам, ваше величество». – «Ага, хорошо, ложись». И вскоре: «Люди, есть рядом со мной кто-нибудь?», а я снова: «Здесь я, доктор Симонович», а он: «Ага, ладно, иди спать» – и так до бесконечности. Через семь ночей меня хотели заменить, но я решительно отказался, потому что ясно видел, что состояние короля ухудшается, а врач такие вещи должен отмечать первым.

– Я стоял насмерть в карауле на страже королевского сна, но со временем перестал отличаться от своего больного. Поскольку король будил меня ночь за ночью, я научился искусству римских патрициев: не пробуждаться ото сна полностью, а в поверхностном полусне рутинно отвечать на его вопросы. «Что мы должны сделать завтра?» – спрашивает монарх, а я отвечаю первое, что придет в голову: «Написать Весничу в Париж, чтобы он оформил подписку на военный заем на 30 тысяч франков», – говорю я как в бреду.

– И что же было потом? – нетерпеливо спросил я.

– Сразу же скажу вам, господин, – ответил тихий и преданный человек, – когда король настолько меня измучил, что я уже больше не мог соединять настоящих людей, придуманные поручения и обманутые надежды, во мне снова появилась одержимость, возникшая во время наших страданий в Албании. Я тогда, господин, заметил некоторые странности, происходившие с моим саквояжем. Отправляясь в путь, я помещал в него лекарства, бальзамы и медикаменты нашего времени. Но, когда по прибытии на место я открывал его, то обнаруживал внутри новые, странные лекарства. Это были какие-то ампулы, очень маленькие, разноцветные, и странные порошки, пахнувшие плесенью, шприцы из небьющегося прозрачного стекла неизвестного мне происхождения, но я прошу, господин, поверьте мне: я не сошел с ума там, в ущельях Албании. То, что я не оскудел умом, вам подтвердит следующее: я с любопытством рассматривал эти новые лекарства, но решительно отказался от мысли применить их. Я закрывал и открывал свой волшебный саквояж до тех пор, пока не находил в нем свои лекарства, и эта игра с моим упрямым саквояжем продолжалась до тех пор, пока мы не ступили на землю Греции.

– А теперь вернемся в спальню короля. Он настолько измучил меня, что я, как уже упоминал, был не способен связно ему отвечать. Техника поверхностного пробуждения превратила меня в больного быстрее, чем моего монарха, и я, благородный господин, начал отвечать медицинскими фразами, прописывая ему лекарства, которые я не собирался применять. В конце концов я сам услышал, как говорю: «Ваше величество, туберкулез ваш следует лечить антибиотиками широкого спектра, которые…» Что это за антибиотики и какого они спектра, на этот вопрос я по сей день не знаю ответа. Между тем король продолжал просыпаться, а я – рекомендовать ему странные методы лечения. «Ваше величество, – говорил я, – воспаление межреберных мышц лучше всего снимать диклофеном, но это лекарство вследствие длительного употребления может оказать отрицательное влияние на зрительный нерв…» Что такое «диклофен», я не знаю, но король понял, что я психически нездоров, и вчера приказал полковнику Тодоровичу уволить меня со службы, сказав: «Мне нужен не знахарь, а надежный врач, который будет лечить меня современными медицинскими средствами». Он дословно сказал именно так, и поэтому я пакую свои вещи и уезжаю.

Греческий бог Эол послал западный ветер. Буря началась внезапно и унесла запах корицы и ванили. Пыль клубами вздымалась над землей, рыбья молодь беспокойно металась на отмели, и казалось, что мы с доктором находимся на кавказском утесе, а Зевс послал на нас, как на Прометеев, страшную бурю.

– Самое худшее во всем этом, господин, что те лекарства действительно эффективны и в самом деле могли бы помочь моему любимому королю. Но теперь мне пора отправляться. А куда – не знаю. На какую чужбину, если она в моем сердце? Кому служить, если у меня нет родины? Прощайте, господин Пизано.

Врач уехал. Говорят, что в Салониках этот добрый человек все, что заработал на королевской службе, спустил на женщин и алкоголь. Там он и исчез. Бесследно. Одни говорят, что через ураганный Отранто он, рискуя жизнью и избежав встречи с немецкими подводными лодками, на судне «Лаура» добрался до Италии, другие утверждают, что он снова оказался в городке Эдипосе, где нашел прибежище и попытался вылечить себя самого, но все-таки умер. Не знаю, что из этого соответствует истине, люди говорят всякое, а самый маленький в мире придворный штат приобрел нового доктора, какого-то молодого человека с голубыми глазами и таким тихим голосом, что даже ближайшее окружение не может понять, что он говорит.

* * *

«Паризьен» (по материалам агентств Восточного фронта).

На далеком Восточном фронте были предприняты новые немецкие атаки с применением боевых отравляющих веществ с самолетов. Невидимый «солдат» страшного доктора Фрица Габера показал, что он любит летать, любит падать, гораздо эффективнее работает с воздуха, чем с земли, когда под Ипром атаковал наших солдат, вырвавшись из баллонов. Погибло огромное число русских, а страшного доктора-смерть ожидал успех вплоть до одной ночи. Солдаты, служившие в его подразделении и попавшие в плен к русским, рассказывают одну необычную историю. Однажды доктору Габеру приснился сон, в котором он увидел свое желто-зеленое облако хлорина. Пахнущее смесью перца и ананаса, оно отделилось от огромных кучевых облаков, задушивших полки наших и колониальных войск в 1915 году под Ипром. Это облако, якобы приснившееся доктору, проделало путь от Ипра до Лилля, от Лилля до Монса, от Монса до Шарлеруа, от Шарлеруа до Сен-Кантена, от Сен-Кантена к Седану, а затем последовало к Мецу. Возле Саарбрюккена отравляющее облако проникло в Германию и продолжило движение через Фельцерский лес прямо к Карлсруэ. Под действием высоких воздушных потоков над Рейном оно опустилось ближе к земле и промчалось мимо Бад-Бергцаберна и Оберхаузена. Пролетев над озером Книлингер, оно приблизилось к Карлсруэ, и ему понадобилось совсем немного времени, чтобы найти домик химика-смерть Фрица Габера, причем именно в тот момент, когда жена доктора Клара Иммервар вышла в сад.

Химик-смерть – по свидетельству пленных солдат – сам рассказал обо всем происшедшем. Он закричал, когда увидел во сне, что его красавица-жена, с глазами загнанного зверя и пистолетом в руке, вышла в сад. Рассказывают, что он видел, как она приставляет пистолет к груди, но не успевает выстрелить. Желтое облако опустилось на ее голову, и ему сразу же стало все ясно. Очевидцы рассказывают, что сухие губы доктора шептали «Клара, Клара…», когда он проснулся. Нам не удалось узнать, что на самом деле стало причиной смерти жены Габера, но если она умерла именно так, то они оба заслужили это, потому что только звери в обличии людей-химиков могут выдумать такого страшного убийцу, как хлорин, известный как бертолит.

* * *

Я – Фери Пизано, военный корреспондент. Мне хотелось бы описать вам Грецию и греков, мои французские читатели. Под щедрым эгейским солнцем обитает странный, одержимый, обращенный внутрь себя народ. Эллины живут в лачугах, а их дети слишком долго цепляются за подолы своих бабушек и вырастают молчаливыми и задумчивыми, с вечной сигарой из плохого табака – к старости. Один, сто, тысячи таких – и не стоит удивляться тому, что в нынешние времена, когда греки растеряны, один из них дружески хлопнет вас сзади по плечу, а другой ударит в грудь спереди. Король Константин. Королева София Гогенцоллерн. Премьер-министр Венизелос – в отставке. Германофил полковник Палис. Переменчивый начальник штаба греческой армии Иоаннис Метаксис. Это лица современной Греции, желающей быть на стороне союзников и при этом оставаться нейтральной во всех делах с Турцией и Австрией. Поэтому в Греции 1916 года все выглядит таким живым и одновременно таким мертвым. Пробуждение здесь – это скорее освобождение от отдыха, чем подъем. С первого момента вас охватывает удивление оттого, что вы живы.

А когда вы выходите на улицу, вас окружает жизнь, которую сербский монарх в интервью для французских читателей назвал «предательской»: евреи спешат открывать свои лавки, а болгары и греки куда-то торопятся, потому что Салоники, этот удивительный город на перекрестке культур и торговых путей, в любой день и вечер должен зарабатывать и быть приятным для всего мира. Этот практический дух переносится и на острова, и местные жители постоянно следят за тем, что для них выгодно, а что нет.

На Корфу, острове страданий, острове смерти, приняли сербов, хотя они и удвоили население этого зеленого хребта в Ионическом море. Вначале аборигены думали так: беднягам помогают французы и англичане, следовательно, с новой формой они получат и подряд на новые пайки, которые можно подготовить только на острове. Но наряду с этим практичным подходом было и нечто другое: корфские эллины полюбили простодушных сербских дистрофиков, всплакнули об их несчастной судьбе и даже выделили квадрат спокойного моря у островка Видо для кладбища, ибо умерших от слабости и заразных болезней было столько, что их приходилось хоронить, опуская в глубокую морскую тишину.

Местным грекам казалось, что сербов в конце концов совсем не останется и они умрут один за другим, но этот крестьянский народ поднялся и встал на ноги, потому что победил смерть в самом себе, и даже стал создавать маленькое островное государство, получившее название Сербия. Пополнялись части трех армий, вновь было собрано предвоенное правительство, все министерства переместились на остров, чтобы тут, в городке Корфу, создать видимость столицы, администрации и всей той жизни, что осталась «там далеко», как поется в одной из самых красивых народных песен.

Но случались странные вещи. С министрами прибыли и чиновники, а они – как все бюрократы – привезли с собой печати и штампы и начали вести переписку. Одно министерство пишет другому, находящемуся всего двумя улицами дальше, а шустрые сербские мальчишки мчатся с письмами, по пути открывая их и читая вслух. О чем пишет министерство народного хозяйства господину министру строительства Милораду Драшковичу, когда и все хозяйство и все здания остались в порабощенной стране, знает только Бог. О чем они ведут переговоры, что предлагают, какие принимают решения? Это лучше всего знали дети беженцев, игравшие роль курьеров. Однако дети есть дети. Они слишком увлеклись этой игрой.

Как раз вчера один господин, сербский солдат третьего призыва, чудом избежавший смерти, но тем не менее очень позитивный человек, ничего не придумывая и ни о чем не умалчивая, рассказал мне любопытную историю.

– Черт бы побрал шуточки и шутников, господин Пизано!.. – начал он.

– Что вы имеете в виду, господин? – ответил я ему на французском языке, который он хорошо понимал и на котором достаточно бегло говорил.

– Дети заигрались, вот я о чем… – Он остановился, зажег дешевую папиросу и, словно какой-нибудь грек, начал курить ее, не вынимая изо рта. – Бегают наперегонки, ведут себя безобразно, вскрывают министерскую почту…

– Но ведь и сами министерства, согласитесь… – попытался вставить я.

– …Разумеется, я знаю, что вы скажете: что пишут, кому пишут, когда вся Сербия уменьшилась до размеров одного райского острова в Ионическом море?

– Однако, господин, что случилось с детьми?

– Дело зашло слишком далеко, а мы, взрослые, были слишком заняты собственными смертями и вовремя этого не заметили, в результате один мальчишка едва не погиб. Дети играли. Вначале только открывали письма, а потом начали читать их вслух на улицах местным жителям и маленьким грекам в пестрых штанах, которые, конечно, ничего не понимали. Затем они сделали еще один шаг. На пляже – вы, наверное, знаете прекрасный песчаный пляж недалеко от города Корфу – они создали свое правительство: детское правительство. И не было никого, кто мог бы остановить эту игру. Вначале это походило на обыкновенную забаву – все дети играют в королей, но эти сорванцы стали изображать престолонаследника Александра, его старого отца, короля Петра, премьер-министра Пашича и, наконец, всех наших министров из разбросанных по городу министерств. Сперва это было лишь забавой, обычным состязанием вроде «кто кого сильнее», но затем мальчишки пошли дальше, ведь они, мой господин, видели и смерть, и разлагающиеся трупы, им уже никогда не стать обычными детьми.

Началось сражение за то, кто кого будет изображать. И поскольку в нашем ужасном обществе побеждает только сила, а не ум и талант, так и наши мальчишки начали драться до крови, синяков и опухших желез. И никто на них, на этих сопляков, не обращал внимания, не замечал их ссор, а ведь это надо было сделать. Роли в этом детском правительстве не распределялись, а захватывались при помощи недавно сформировавшихся детских мускулов. Каким-то образом дети поняли, что премьер-министром быть лучше, чем просто министром, а престолонаследником еще лучше, чем премьер-министром. Поэтому самый сильный – я не стану называть вам его имени – стал Александром, второй по силе – Пашичем, третий – старым королем Петром, а остальные, тоже после кровавых сражений, взяли себе роли господ Пачу, Нинчича и остальных министров.

После этого мальчики возвращались в город, забирали министерскую почту и сразу же вскрывали ее. Сначала уносили письма на пляж и обсуждали каждое в меру своего ума и грамотности, и только потом доставляли в министерства. Чиновники министерства-отправителя и министерства-получателя возмущались тем, что правительственная почта доставляется настолько медленно, но, поскольку они знали, что в этих письмах не содержится ничего важного, дело ограничивалось одним ворчанием. Это дало детям возможность начать формирование параллельного правительства, принимающего неправильные решения и непродуманные постановления.

– А как вы об этом узнали и как помешали детям совершить самое худшее, господин?

– Ах, как я узнал? Один мой, можно сказать, приемыш, чумазый сирота, не имеющий никаких других родственников, стал «министром просвещения и церковных дел» Давидовичем, он-то и рассказал мне обо всем. А это, господин Пизано, очень скоро стало опасным. «Николаем Пашичем» был робкий мальчишка из Рудника. Он воспринял свою роль очень серьезно и каждый день устраивал кому-нибудь разнос для того, чтобы никому не пришло в голову претендовать на его должность. А претенденты были. Мой шкет даже и не помышлял о том, чтобы подняться выше «министра Давидовича», но среди них были и крутые парнишки лет четырнадцати, считавшие, что именно они должны стать престолонаследниками и премьер-министрами.

Способствовали этому и письма, которые они вскрывали. Они мало что понимали в государственных делах, но обнаруживали в письмах слова «опасность», «гибель», а затем и «смерть», снова «смерть», а далее – «болезнь» и снова «болезнь»… Все это повышало температуру и без того больного детского организма. Для того чтобы завладеть ролью Николы Пашича, один хулиганистый паршивец из Призрена сломал руку и ключицу прежнему «Николе Пашичу», мальчишке из Рудника, пригрозив, что если тот кому-нибудь пожалуется, то он его убьет. Прежний «премьер-министр», словно раненый лев, согласился и покорно занял пост министра иностранных дел Балугджича, а новый «Никола Пашич» поднялся до роли премьер-министра.

Однако на этом дело не закончилось. «Престолонаследник», какой-то мальчишка из Бараева, отразил несколько нападений, да и «старый король Петр» (его играл пастушок из Хомоля) отнюдь не проявил робости в защите своего достоинства.

Когда, как я говорил, ситуация немного успокоилась и состав этого детского псевдоправительства едва стабилизировался, из сербской столицы Корфу стали приходить письма, которые внесли в него новые разногласия. Дети увидели, что настоящий Александр вступил в серьезный конфликт с настоящим премьер-министром Пашичем, и поэтому они решили, что раз так происходит в мире взрослых, то и у них должно быть то же самое. «Никола Пашич» из Призрена начал исподлобья смотреть на паренька из Бараева, игравшего роль престолонаследника. Если бы из отеля «Белая Венеция», где находилась резиденция сербского правительства, стали приходить более миролюбивые письма, все бы как-нибудь успокоилось, но Александр-взрослый сделал замечание Пашичу и потребовал, чтобы тот детально описал ему, что он делал и с кем встречался в первые месяцы 1916 года, и Пашич ответил ему на одиннадцати страницах, напечатанных мелким шрифтом.

Ребятишки понимали все это гротескно и искажали так, как это умеют только дети. В конце концов они решили, что с этим двоевластием нужно покончить. Они объявили бой между «Николой Пашичем» и «престолонаследником». И остальные министры разделились на два лагеря, и «Йованович», «Джуричич» и «Пачу» должны были драться на стороне премьер-министра, а «Маринкович», «Нинчич» и «Драшкович» – на стороне будущего «короля» в битве, откуда один из мальчишек не должен был выйти живым. Они, словно взрослые, устроили дуэль, разделись догола и, мой господин, начали сражаться под крики собравшейся вокруг толпы малолеток так отчаянно, что выглядело это страшно. Мой подопечный рассказал мне, что они били друг друга кулаками, царапались, старались выдавить друг другу глаза и оторвать мошонку. Они визжали и кричали как птицы, когда ситуация с «Николой Пашичем» стала очень опасной. «Престолонаследник» прижал его к скале и, толкая на острые выступы, срывал кожу с его спины, а спереди воткнул большой палец в глаз, стараясь его вырвать. В последнюю минуту появились какие-то греческие пастухи и насилу растащили бойцов…

Мальчик из Призрена сейчас в больнице на другом конце Корфу, а «победитель» – во временной тюрьме в городе. Первому спасают глаз, а что делать с малолетним арестантом, никто не знает, бедолага плачет и говорит, что все это было просто игрой. Такова история, и ее рассказала тоже война, мой господин.

Мой солдат третьего срока призыва повернулся, выплюнул погасшую папиросу и ушел. За то время, пока папироса горела, я услышал самую страшную историю о детях этой войны. Я осмотрелся вокруг: смоковницы своими листьями, похожими на пальцы, почти касались моей головы, а тяжелые фиолетовые плоды напоминали мне синяки на лицах избитых детей.

Позднее, оказавшись в городе, я расспросил о детском псевдоправительстве не только сербов, но и греков. Один из них ответил мне как типичный эллин: – Сербские проблемы, кирие[33]33
  Кирие (кирие элейсон) греч. – Господи помилуй.


[Закрыть]. Сербы прекрасный народ: мы получаем от них и удовольствие, и пользу. Многие с ними породнились. Вы наверняка слышали об Иоаннисе Газисе, владельце отеля «Белая Венеция». Смотрите, он свой трактир с пансионом превратил в резиденцию сербского правительства, и я слышал, что он свою третью дочь выдает за серба. Несмотря на это, мы, эллины, кирие, не понимаем этих сербов. Не знаем, живы ли они, а если и живы – как они выжили. Вот в чем проблема…

Закончив разговор с этим греком, курившим, как и мой знакомый третьего срока призыва, плохой табак, не вынимая папиросу изо рта, я посмотрел на небо. Облака плыли по нему как фрегаты, гонимые ветром, а я подумал о том, сколько времени потребуется, чтобы затянулись и исчезли все раны и шрамы этой войны, которой пока не видно ни конца ни края.

* * *

Распоряжение 327-ПР-1916 администрации г. Белграда

Поскольку Белград покинут многими жителями, а оставшееся в городе население относится к нашей армии враждебно, офицерам и солдатам Двуединой монархии следует пользоваться следующими мастерскими и магазинами: для приобретения предметов первой необходимости – исключительно колониальным магазином «Црнчаревич, Кристич и К°» на Савской пристани, поскольку владельцы являются квалифицированными специалистами и не обманывают покупателей. Для ремонта обуви и шорных работ как для скота, так и для людей – сапожной и шорной мастерской братьев Марковичей. Для покупки гигиенических и косметических товаров – магазином Душана М. Янковича, ибо герр Янкович симпатизирует Короне и принимает к оплате как австро-венгерские, так и конфискованные сербские денежные знаки. Для покупки табака и сигарет – пользоваться табачной лавкой Милислава Раконьца на набережной Дуная, а для портновских услуг – исключительно мастерской Живки Д. Спасич на бывшей улице Принца Евгения № 26, поскольку указанная портниха напрямую сотрудничает со складом тканей и швейной фурнитуры «Миятович, Йованович и др.», а также потому, что она благосклонна к нашим офицерам и в значительной степени овладела немецким языком. Все указанное в этом документе следует считать не рекомендацией, а приказом.

Д-р Шварц, комендант г. Белграда.

Подпись.

Печать администрации Белграда.

* * *

– Господин, господин, послушайте и мой рассказ! – кто-то потянул меня за рукав, не давая пройти мимо. Вокруг меня снова были Салоники, большой торговый город, где после восстания Венизелоса на севере Греции атмосфера стала намного лучше, чем месяц назад. Союзники договорились с новым-старым премьером о том, что основная масса их частей и соединений будет отправлена на новый Южный фронт под Салониками против частей Двуединой монархии, чтобы дать хотя бы небольшую передышку моим несчастным соотечественникам на Западном фронте. Греческому королю Константину была предоставлена возможность отречься от престола или с оружием в руках бежать из Афин, подобно древним греческим царям. Как только король принял решение покинуть страну, повсюду почувствовалось облегчение, а затем какая-то ничем не оправданная радость как следствие этого облегчения, поэтому евреи и болгары стали повеселее выкрикивать цены на свои товары, прохожие зашагали более уверенно, а угольный дым из труб торпедных катеров союзников радостно поднимался столбами к небу. Тем больше я был поражен хриплым голосом прохожего, потянувшего меня за рукав и начавшего что-то рассказывать мне еще до того, как я обернулся.

– Вы Фери, Фери Пизано, военный корреспондент, вы так хорошо писали в «Парижском журнале» о моем сербском народе-мученике. Да и эта статья о нашей детворе… пускай люди прочитали об этом у вас, хотя мы должны были разобраться с этим сами. Но, месье, не смогли бы вы напечатать и мой рассказ, совершенно не выдуманный рассказ о жизни и чудесной смерти одного серба в вашей стране, во Франции?

Я согласился. Меня заинтересовало это выражение «чудесная смерть». Разве смерть может быть красивой? Правда, я слышал, что смерть от холода кажется прекрасной, потому что умирающим перед самым концом становится тепло.

– Я не знаю, какую смерть возможно назвать красивой, – сказал я, – только вот если ваш соотечественник замерз? Страшная это была зима пятнадцатого-шестнадцатого годов.

– Нет, нет, – ответил этот странный человек с обгоревшим лбом, впавшими щеками и усами, странно повторявшими необычные изгибы его лица. Он стал размахивать тонкими и удивительно длинными руками, да и весь он был таким худым и так раскачивался, что казался мне похожим на плакучую иву под порывами ветра. – Мой побратим умер от мира.

– От какого мира?

– Он прошел через албанскую Голгофу, в Драче его бомбили немецкие самолеты, в страшном нервном напряжении он оказался во Франции, наконец успокоился и умер.

– А что в этом, прошу прощения, интересного для газетной статьи?

– Вот что, господин, выслушайте все по порядку.

И он принялся рассказывать.

– Мой бедный побратим Димитрие Лекич еще до перевозки нашей армии на Корфу из-за болезни и очень сильной слабости вместе с еще десятью солдатами и офицерами присоединился к большой группе раненых и больных и был отправлен в Бриндизи. Оттуда его переправили на лечение во Францию, в городок Экс-ле-Бен.

– Я бывал там, очень приятное местечко.

– Приятное, приятное, месье, но послушайте, что случилось с Димитрие. Он приехал туда, узнал, что я на Корфу, и стал мне писать. Приходит мне первая открытка, сделанная в мастерской какого-то Биро: на лицевой стороне этой открытки французский солдат с букетом цветов в руках, а рядом с ним девушка. В первой открытке побратим пишет: «Сегодня второй день, как мы, пятьдесят два серба (как мужчины, так и женщины), находимся в прекрасном городке Экс-ле-Бен. Летом он становится настоящим городом, так как на одного местного жителя приходится по десять туристов. Теперь туристами стали и мы, сербы, считающие проведенные здесь дни и непрерывно думающие о судьбе нашей милой родины, утешаясь сердечным приемом этих прекрасных людей». А затем, в другой открытке, добавляет: «У нас есть все необходимое (завтрак, обед, ужин, жилье), и нам ничего не разрешают оплачивать. Сначала нам объясняли это тем, что по поводу динаров еще нет распоряжения французского Министерства финансов. И пока оно не придет, говорили улыбающиеся хозяева, они будут обслуживать нас в соответствии с имеющимися указаниями или даже „в кредит“». Но потом открытки продолжали приходить, а моему побратиму становилось все менее приятно.

– Простите, а что такое – по-бра-тим?

– Для вас это будет что-то вроде свадебного шафера, понимаете?

– Да, конечно, продолжайте.

– Одним словом, побратим опечалился, а из-за чего, спрашиваю я себя. Живет как граф Гизль, все его угощают, а ему неприятно. Вот что он мне пишет: хозяева становятся все любезнее. Утром побратим выходит – бесплатный завтрак; в полдень, как припечет солнце – бесплатное пиво; после полудня, когда проголодается, ему на стол приносят куропаток, а к ним вареные яйца тех же куропаток, при этом все бесплатно; вечером музыка играет, а скрипача угощать не надо: бесплатно играет песню за песней. И знаете, господин, ему уже стало неприятно. Так проходит неделя, за ней еще две – все по-старому. На третью неделю он решил, что пора начать платить. Через Красный Крест он получил какое-то пособие золотом, решил обменять его на франки и обязательно самостоятельно оплачивать свои счета. Но хозяева не только не хотят об этом даже слышать, но становятся нелюбезными. Вначале не слишком, только отталкивают его от банковского окошечка и отговариваются тем, что не знают – настоящее ли это золото. Слышите, не знают, настоящее ли это золото, да это приказчик в любой лавке может определить, прикусив золотую монету.

Итак, в первый день после поступления пособия для раненых Димитрию не удалось обменять деньги. Золотые остались у него в кармане, а жизнь продолжалась по-прежнему: и в это утро – бесплатный завтрак, в полдень – холодное пиво, после полудня – перепелка вместо куропатки, вечером музыканты играют до полуночи и не берут за это ни гроша. Тем не менее побратим лег не очень поздно и утром опять появился перед банком. Теперь служащие вели себя еще обиднее. Они кричали ему: «Вы, сербы, не умеете ценить гостеприимство. Вы нас своими золотыми монетами обижаете! Были бы они хотя бы серебряными, чтобы их можно было поменять…» Обо всем этом он писал мне и жаловался на то, сколько сил у него ушло, чтобы написать эту открытку, а я смеялся. Если бы я знал, в чем дело, то прикусил бы себе язык, потому что вскоре пришло сообщение из города Эксле-Бен: унтер-офицер Димитрие Лекич умер такого-то числа такого-то месяца от осложнений, связанных с желтухой. В соответствии с указанной властями датой выходило, что побратим отправил только два первых письма, в которых описал мне городок и упомянул, что «по поводу динаров еще нет указа французского Министерства финансов». Но кто же тогда писал остальные открытки, господин?