Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

Это был тот самый будильник, который звонил на французских позициях под Виком на Эне каждое утро ровно в десять часов. После того как его не смогли победить все часы с кукушками, присланные из Пруссии, один немецкий солдат, студент, говоривший по-французски, начал перекрикиваться с французами через ничейную землю. Никто не смел показаться над бруствером окопа, и этот разговор на ломаном французском и искаженном немецком длился целыми днями. Но и после этого не прояснилось, почему звонит тот самый будильник; так продолжалось до того дня, когда наступило перемирие и стало возможным собрать убитых и с той и с другой стороны. Студент вызвался выйти из окопа вместе с теми, кто должен был собирать замерзшие тела своих товарищей. Однако он не стал носить трупы, а сразу же направился к французам. На него с недоверием смотрели какие-то чужие лица, удивительно похожие на его лицо. Студенты или лавочники, художники или механики – у всех на лицах лежала печать войны, и они, как монголоиды, были похожи друг на друга. И на него. Как братья. Но братья готовы были убивать друг друга, и только один-единственный день давал им возможность не делать этого. В этот день немецкий студент искал хоть какое-то объяснение, почему будильник звонит именно в десять часов, – и нашел его.

Ответ был настолько простым, что он сначала не мог в это поверить. Будильник подавал голос потому, что один лейтенант 86-го французского полка обещал своей жене в Туроне, что он звонком будильника будет сообщать ей, что еще жив. В ответ она – со своей стороны – заводила будильник на то же самое время, чтобы сообщить любимому мужу, что ему верна… Вначале засмеялся немецкий студент, а потом в окопе раздался дружный хохот. Все эти догадки, предсказания, десяток прусских часов с воинственными кукушками… Его товарищи долго ждали, когда он перестанет смеяться и объяснит остальным, почему в 1915 году этот будильник звонил точно в десять. Наконец, он рассказал им. Остальным солдатам уже было не до смеха. Особенно тем, что писали женам и просили прислать часы. А будильник продолжал звонить, только теперь для немцев в окопах это не было зловещим предзнаменованием. Звон будильника уподобился выстрелу из пушки, сообщающему точное время, и враждующие стороны еще долго проверяли свои часы по будильнику лейтенанта 86-го французского полка.

Неизвестно, звонил ли будильник в Туроне столь же регулярно: каждый день в десять утра. Если бы кто-нибудь прошелся по улицам и расспросил жителей этого города в бассейне Роны, слышали ли они о будильнике, то многие, вероятно, сказали бы, что ничего об этом не знают. В эти военные дни в Туроне гораздо больше говорили о войне двух виноторговок, которые вместо ушедших на фронт мужей продолжали вести дело и поставляли вино в два знаменитых столичных кафе – «Ротонду» и «Клозери де Лила». Эта война, начавшаяся в Туроне, где родились Рабле и Декарт, продолжилась в Париже, где в схватку вступили дядюшка Либион, содержащий сборный пункт художников «Ротонда», и дядюшка Комбес, владелец артистического кафе «Клозери де Лила».

Все началось из-за плохого вина, но затем «виноторговая война» с территории города Турона переместилась в Париж. Это событие так бы и осталось столкновением двух амазонок-виноторговок, если бы в него не вмешались двое почтенных дядюшек. Виктор Либион был горд своим кафе «Купола», но особенно дорожил «Ротондой», которую открыл в 1910 году на углу бульваров Монпарнас и Распай. Будучи хорошо упитанным, но гораздо хуже воспитанным человеком, Либион приобрел обветшавшее кафе и превратил его в некий художественный центр. Здесь начиналось питие, здесь же оно перед Великой войной и заканчивалось. Виктор Либион никогда не любил конкуренцию, и поэтому – что вполне естественно – смотрел на дядюшку Комбеса с подозрением. А второй дядюшка, соответственно, не любил первого и утверждал, что у «этого субъекта» подают вчерашние блюда и кислое вино и поэтому к дядюшке Либиону отправляются только те, кто хорошо поел и выпил в его заведении. Дядюшка Комбес признавал, что «Ротонда» является местом с высокой прибылью, хотя и мусора за гостями остается несоизмеримо больше, однако упрямо придерживался своей версии: у него едят и пьют, а уже потом, хорошо набравшись, пьяные «художественные бездельники» идут к Либиону, чтобы рассказывать там веселые истории, привлекающие молокососов из провинции и заокеанских американских дикарей, которые думают, что станут художниками, как только услышат один-единственный анекдот Пикассо или примут участие в драке на террасе «Ротонды».

Так вот вражда двух владельцев кафе и теплилась, пока не началась настоящая, Великая война. Тогда казалось, что оба неприятеля устанут от соперничества, тем более что «Ротонда» и «Клозери де Лила» наверняка опустеют. Но этого не произошло. Бродяги, трусы, патриоты-теоретики, инвалиды и освобожденные от военной службы не были настолько разочарованы, чтобы прекратить визиты к дядюшке Либиону. Правда, визитеров все же стало поменьше и между пустыми столиками на террасе «Ротонды» кружился мусор, но соотношение количества посетителей в обоих заведениях оставалось прежним. Вплоть до того дня, пока в «Ротонде» один из гостей не был найден мертвым. Вот так просто. За столиком. Он – как утверждал позже дядюшка Либион – ел немного, не пил лишнего. Дядюшка Либион вспоминал, что посетитель не делал ничего особенного. Сидел один. Ни с кем не затевал ссор. Не мочился рядом со столиком. Не разглагольствовал. Не стремился улучить момент, чтобы прочитать какой-нибудь манифест. Заказ сделал на чистом французском, без какого-либо странного акцента, хотя позднее было установлено, что покойник выдавал себя за поэта Де Гроса родом из Бельгии. Но для расследования это было неважно. Покойный был освобожден от воинской службы, поэтому сначала не возникло подозрений, что это убийство, связанное с военным шпионажем. «Мертвяк» между тем был мертв, а убийство нужно было расследовать, невзирая на то, что идет война… Поэтому несчастного отправили в морг. Когда патологоанатомы вскрыли его желудок, из него вместе с остатками пищи брызнуло, как из пузыря, прокисшее вино. Вино как вино, подумали они в первый момент, но потом в нем были найдены следы хлороводородной кислоты и каких-то других добавок, не слишком пригодных к употреблению в пищу.

Это стало сигналом для начала расследования того, где дядюшка Либион покупал вино. В Туроне. У кого? У веселой мадам Марион, муж которой стал дважды героем в битвах на Марне и Эне. Хорошо, муж – невинный герой, а жена? Торговлю сомнительной винодельни сразу же прикрыли, а дядюшке Либиону было предписано на неделю закрыть кафе. Теперь не было никого счастливее дядюшки Комбеса! Бессловесная гурьба молокососов, художников, поэтов и ложных гениев сразу же перешла в «Клозери де Лила», и в борьбе двух владельцев кафе уже наметился победитель. Но беда никогда не стучится только в одни двери: в самый обычный день, когда дядюшка Комбес только-только привык к толкотне, – за одним из столиков его кафе был обнаружен мертвый посетитель. И он тоже мало ел и не очень много пил; в нем тоже не было ничего необычного – какой-то гений из Литвы, а точнее, еврей по имени Авраам Сафин. Для следствия неважно, что он был евреем. Он тоже был освобожден от воинской службы, но поначалу и здесь не увидели связи с военными проблемами. Второго мертвеца отправили к судмедэкспертам по тому же адресу, где он на прозекторском столе стал безжизненным анатомическим телом и где ему нацепили картонную бирку с номером на большой палец ноги. Когда и этого несчастного вскрыли, из него тоже брызнуло прокисшее вино… Только на этот раз в нем была обнаружена муравьиная кислота.

След снова вел в городок Турон, точнее – в одну небольшую винодельню на берегу Роны, которой управляла мадам Лилия, еще одна очень самостоятельная женщина, вдова еще одного героя войны, погибшего в пограничных боях в Арденнах. Торговлю и этой винодельни прикрыли, а дядюшке Комбесу было предписано на неделю закрыть кафе. Нужно было видеть лицо дядюшки Либиона! Не прошло и двух дней, а в «Клозери де Лила» тоже умер посетитель! Получалось, что дядюшка Либион откроет свое заведение на два дня раньше и будет работать без конкуренции. Нужно только найти новую винодельню. Однако это было не так просто, поскольку война владельцев кафе отразилась и на ситуации в Туроне. Уже упомянутая амазонка мадам Марион, не тратя времени понапрасну, прибыла в Париж междугородним автобусом и «самым дружеским образом» заявила дядюшке Либиону, что если он поменяет поставщика, то она немедленно потребует от него все деньги, которые он ей задолжал. Владельцу кафе не оставалось ничего другого, как поверить в то, что ее вино «чисто, как слеза». Они вместе отправились в полицию. Марион была одета как роковая женщина: шляпа с перьями, черное платье до полу с длинным разрезом на юбке и соблазнительные сетчатые чулки. Она скрестила ноги. Заплакала. Сказала, что ее вино хранится в дубовых бочках тридцать месяцев и что сахара в него добавляют точно в соответствии с предписаниями Третьей республики. Вино проверили на месте изготовления в Туроне, не нашли ничего подозрительного, и расследование снова вернулось в «Ротонду».

Точь-в-точь то же самое случилось и в «Клозери де Лила», только распределение ролей здесь было следующее: в роли дядюшки Либиона выступал дядюшка Комбес, а в роли мадам Марион – само собой разумеется – мадам Лилия. И они тоже отправились в полицию, но виноторговка Лилия в этой комедии с плачем и позированием играла роль не роковой женщины, а печальной вдовы. И в ее подвалах не было найдено ничего необычного, поэтому и кафе «Клозери де Лила» было открыто. Но оба дядюшки были людьми хитрыми и желали себя обезопасить. Откуда, например, дядюшке Либиону знать: придет посетитель к конкуренту, выпьет бокал отравленного вина и завернет к нему в заведение, пока отрава еще не начала действовать. Закажет вина у дядюшки Либиона и рухнет у него за столиком. То же самое думал и дядюшка Комбес, и оба хозяина ввели в своих кафе абонентские карты. Тот, кто приобрел такую карту у дядюшки Либиона, не имел права посещать другие заведения. Разумеется, нашлись такие, кто попытался приобрести сразу же две карты, но это им не удалось. В течение длительного времени ты можешь ходить и налево, и направо, но в один прекрасный день тебе придется выбирать: или налево, или направо. Этот день наступил, и стало ясно: тот, кто отбросит коньки у дядюшки Либиона, умрет только от его вина, а тот, кто отравится у дядюшки Комбеса, заплатит жизнью именно за его вино. Ситуация в Туроне тоже была напряженной. Две амазонки-виноделки, встретившись на улице, едва не вцепились одна другой в волосы, называя друг друга «отравительницей». И одна, и другая продолжали поставлять вино в столицу, но теперь лично сопровождали бочки и бутылки на всем пути от своих виноделен до Парижа.

Невзирая на все предосторожности, там царила тягостная атмосфера ожидания. У кого снова умрет посетитель? Но как вскоре выяснилось – ни у кого из владельцев кафе. Полиция обнаружила сторонника немцев, отравившего поэта Де Гроса и Авраама Сафина. Это был какой-то непримечательный человек без криминального прошлого, отравлявший вино по дороге из Турона в Париж. У него не было никакого личного счета к жертвам. Между тем он утверждал, что ему не жалко этих двоих несчастных и он не видит никакого ущерба для искусства, ибо оба не были подлинными художниками. И хотя он был французом, его возмущало отношение соотечественников к немцам, к парижскому кафе «Дом», где они собирались и где теперь царило запустение, постыдная продажа картин из галерей немецких коллекционеров, заголовки в журнале «Парижский полдень»… Возмущало абсолютно все. Он собирался отравить и посетителей остальных кафе, но, к счастью, был арестован незадолго до того, как все владельцы кафе в Париже ввели абонентские книжки для посещения своих заведений, так что «локальное столкновение» двух дядюшек не стало войной для всего Парижа.

Отравителя арестовали. Дядюшки отменили абонентские книжки. Однажды Либион посетил Комбеса и чокнулся с ним вином, разлитым в бокалы «Ротонды»; на следующий день Комбес пришел с ответным визитом к Либиону и попробовал его вино. Оба констатировали, что вино у них кислое и от него наутро болит голова, но умереть от него невозможно. Ситуация в Туроне тоже успокоилась, но, в конце концов, не было никого счастливее пьяниц.

Вообще-то отравленное вино могло унести гораздо больше жизней, в том числе и жизнь Жана Кокто, который в это время находился в очередном отпуске в Париже. Он тоже мало ел и выпил один или два бокала у дядюшки Либиона, но в его бокале не оказалось «дополнительных винных кислот». По правде говоря, это было маловероятным, поскольку «поэт войны» в этот раз не обретался в «Ротонде» целыми днями, зная, что не встретит там Пикассо. Солдат санитарной части под командованием Этьена де Бомона на этот раз прибыл в Париж с другой целью. Питание на фронте плохое, это было ему совершенно ясно, и теперь он явился для того, чтобы в качестве бывшего солдата интендантской службы посетить консервную фабрику, поставлявшую французским солдатам мясо с известной фронтовикам этикеткой «Мадагаскар». Он слышал рассказы о том, что в банках содержится не говяжье, а обезьянье мясо, но это его не интересовало. Он хотел наполнить эти банки чем-то более съедобным, и нашел возможность подружиться с замарашкой, которая была в некотором роде общей сиротой довоенного Монпарнаса.

Ее звали Кики с Монпарнаса. Эта девушка-девочка еще до Великой войны слыла более чем опытной в любви, но три-четыре веснушки с каждой стороны носа, короткие черные волосы и полноватые, всегда плохо выбритые ноги делали ее похожей на похотливую школьницу или девицу в поиске своего первого мужчины. Кики носила мужскую шляпу, потертое пальто и слишком большие туфли. С 1914 года она работала на фабрике, производившей консервы для солдат на фронте. С Кокто она познакомилась еще до войны в обществе художника Сутина. Теперь кавалер в кепи с красным верхом напоминал Кики о том, какой она была прежде и какой веселой была их пестрая компания. Они вместе вспоминали довоенные шутки многих художников, которые Кокто выдавал за свои собственные остроты. Понравилась ли Кики поэту, стал ли он за ней ухаживать? Ни в коей мере. Маленькие бестии были не в его вкусе. Кокто просто хотел использовать Кики, так же как и она хотела просто использовать его.

Ей нужны были деньги, а ему – усиленное питание, потому что он снова начал нащупывать свои ребра даже через сукно шинели. Поэтому Кокто накупил провансальского гусиного паштета, черной икры (он думал, что русской, но она оказалась прибалтийской), розовых раков (без панциря) и прочих роскошных продуктов, а Кики – за его счет – должна была спрятать их в банки, предназначенные для обычных консервов «Мадагаскар». Для нее это не составляло особого труда. Кики работала именно за механизмом для запечатывания банок, и ей потребовалось всего несколько дней, чтобы вложить в банки его продукты и вручить их радостному заказчику. Не мог же Кокто не мудрствуя лукаво вернуться в часть с едой для богачей, не так ли? А так она была замаскирована лучше любого миномета. С ранцем, полным консервов, Кокто вернулся на фронт и еще долго поедал запасы своего «обезьяньего мяса». «Посмотрите, – говорил он товарищам, показывая им розовое мясо омара, – разве это похоже на говядину?» – «Да это все обезьянье мясо», – отвечали они ему, а некоторые добавляли: «Это сорочьи проделки».

Почему «сорочьи» – этого солдат Кокто так и не понял, но известно, что сороки любят воровать блестящие вещи, и стаи бельгийских сорок утащили у многих солдат Западного фронта зеркальца для бритья. Одна «сорока-воровка» в Лондоне тоже вела себя подобным образом. Этой птичкой была необычайно красивая женщина, водевильная певичка Лилиан Смит. Не единожды случалось, что все кафе для офицеров высшего ранга вместе с ней громко распевало «It’s a Long Way to Tipperary»[19]19
  «До Типперари далеко» – британская военная маршевая песня.


[Закрыть]. Лили была утонченной и любезной. У нее было холеное лицо фарфоровой куклы и ухоженные, абсолютно прямые черные волосы, собранные в узел. Особое внимание привлекали ее большие глаза с блестящими зрачками, но больше всего она пленяла своим самоуверенным и властным меццо-сопрано.

По военным меркам Лили была богата. Участие в водевилях приносило значительный доход, и, кроме того, она «питала слабость» к солдатам британских экспедиционных сил, отправлявшимся погибать в Европу, и за весьма умеренный гонорар соглашалась петь на их проводах, а в ее договоре даже было прописано, что она должна поцеловать сто солдат «for goodye»[20]20
  «For goodye» (англ.) – на прощание.


[Закрыть].

Несмотря на то что ее приглашали в самые разные круги, Лили жила замкнуто, в сельском доме вместе со своим Дядей. Это был костлявый человек с согнутой, как у официанта, фигурой, желтыми кривыми зубами и моноклем, висящим на серебряной цепочке. Никто не знал, чем занимается Дядя. Никто не знал, чем на самом деле занимается Лили. Никто не знал, что ее мать – немка и что ее настоящая фамилия Шмидт. Наконец, никто не знал, что никакой это не Дядя, а связной, который передает из Дувра в Кале для дальнейшей отправки в Германию сведения, собранные Лили на Острове. Никто об этом не догадывался, потому что Лили была осторожной. Она не хохотала вызывающе в обществе офицеров высшего ранга, не бросалась на первого попавшегося генерала, героя франко-прусской войны, поцеловавшего ей руку; ей даже петь песню «It’s a Long Way to Tipperary» было не очень приятно. Она, как настоящая сорока, искала человека, который сияет по-настоящему, и нашла его в лице майора военно-воздушных сил Лайона Джорджа Хокера, первого командира британского авиационного корпуса.

Потом все выглядело как настоящий военный роман. Майор отправлялся с опасными заданиями на восточные берега Англии и во Францию, возвращаясь с пригоршней информации для своей возлюбленной, а Лилиан сообщала Дяде цифры, отметки высот, даты налетов, маршруты, сведения о тоннаже грузов и составе конвоев. Она работала непрерывно и уже заслужила немецкий Железный крест первой степени, когда все пошло шиворот-навыворот. В равносторонний треугольник между ней, майором и Дядей вторглась любовница майора по прозвищу Алая Роза. Сорока не могла поверить, что ее потеснила какая-то Роза, даже если эта Роза тоже была певицей. Неужели ее сельское сопрано с непроработанными колоратурами могло сравниться с полным достоинства, можно даже сказать, патриотическим меццо-сопрано Лили Смит? Ни в коем случае. Поэтому ей нужно было отомстить и вернуть майора, по крайней мере, по двум причинам: не только из-за оскорбленной женской, но и шпионской гордости.

Вероятно, Лили совершила бы первый необдуманный шаг в своей карьере, если бы в ее дверь не постучали сотрудники британской контрразведки. Они сказали ей, что Алая Роза является немецкой шпионкой и за ней уже давно следят. Предложили Сороке сотрудничество и пообещали титул «баронессы», если она будет им помогать. Лили замерла, но потом пришла в себя и подумала о двух вещах: как хорошо, что вместо нее нашли другую шпионку, и как бы было прекрасно, чтобы к ней обращались «Dame Lilian Smith». Так что она легко согласилась на роль двойного агента. А остальные (Дядя, садовник и служанка) в тот же вечер на заседании небольшого «военного совета» согласились с этим.

Майор Лайон Джордж Хокер приобрел двух боевых подруг, два места дислокации и две пары внимательных ушей, но… С Лили он все чаще был замкнут. Ему больше не хотелось говорить о боевых действиях или делиться планами. Они, словно две совы, отправлялись в «Скотт», и там она всякий раз, когда майор напивался, должна была петь «It’s a Long Way to Tipperary». Потом совы ложились в постель, но сова-самец даже там ни разу не ухнула.

Что могла подумать опытная шпионка Лилиан Шмидт? Она предполагала, что настоящая информация не циркулирует в кровати Алой Розы, ведь она догадывалась, что та не является немецкой шпионкой, но думала, что в этой кровати – и еще как – циркулируют мужские соки майора. Поэтому она решила убрать соперницу с дороги. Этого – решила она – в какой-то степени ожидает от нее и британская контрразведка. Сотрудникам бюро Секретной службы она обещала, что вскоре ей удастся заставить майора рассказать ей о роли Алой Розы, на самом же деле у нее был иной план. На этот раз она не поделилась им со своим штабом, а именно это и нужно было сделать. Шмидт решила представить Алую Розу шпионкой. Но как это сделать? Убеждением? Вербовкой? Нет, элементарной инсценировкой. Однажды вечером она пошла в «Савой», где выступала Алая Роза, и подбросила ей свою немецкую шифровку.

Она позаботилась о том, чтобы Дядя немедленно сменил шифры. А британской контрразведке она сообщила, что они найдут у Алой Розы самое убедительное доказательство ее шпионской деятельности. Теперь ей оставалось только ждать. Прошло всего несколько часов, и возле обычного сельского домика остановилось несколько темных автомобилей с высокими кузовами. Над британской равниной лил дождь, и щетки, нервно дергаясь, с трудом успевали смахивать воду со стекол. Какие-то люди в мокрых полуцилиндрах вышли из автомобилей, но среди них не было ни одного посланника королевы, прибывшего вручить Лили Смит титул «баронессы». Первым вошел майор Лайон Джордж Хокер в мокрой парадной форме. Лили это не удивило. За ним последовали два ее знакомца из британской контрразведки, промокшие до костей, но и это ее не удивило. Настоящее удивление возникло тогда, когда за ними – совершенно сухая, словно на улице и не было никакого дождя – в гостиной победоносно появилась сотрудница бюро Секретной службы Алая Роза, держа в руке подброшенную шифровку. По дороге к Хайесу низко на горизонте сверкали молнии, сияли ордена майора, у Дяди из-под брови выпал монокль и бросил отблеск на стенку кабины, а карьера «сороки-воровки» была закончена.

Завершение успешной карьеры певицы Лилиан Смит не прошло незамеченным. Руководство варьете «Империя» сначала приказало прикрепить на афиши с ее фамилией листок с надписью «отменяется», которую позже сменило сообщение «исполнительница больна», и наконец без обиняков было объявлено: «Спектакль „It’s a Long Way to Tipperary“ снят с репертуара». Еще некоторое время кое-где в английских семьях, ютящихся в маленьких квартирках на Фулам-роуд недалеко от Эдет-гроув, вспоминали Лили Смит и ее звонкий голос, но вскоре и там о ней позабыли, ибо люди не помнят даже героев, а уж тем более певиц-шпионок.

Одиннадцатого апреля 1915 года Лилиан Смит обменяли на трех британских шпионов. Одиннадцатого апреля 1915 года майор Вильгельм Аполлинарий Костровицкий нашел новую любовь. Двенадцатого апреля Лили получила свой «Железный крест». Двенадцатого апреля пришла первая открытка от Мадлен. С этой девушкой поэт познакомился еще тогда, когда любил Лу. Это случилось в скором поезде, следующем по маршруту «Париж-Марсель». Она подняла глаза. Посмотрела на него раздевающим взглядом. Своими глазами цвета радуги. Здесь, в присутствии других пассажиров, родилась Любовь. Но сквозь жизнь артиллериста должна была промчаться Лу. Пассажирский поезд послушно пропустил грохотавший колесами скорый. Мадлен вернулась в Оран, в Алжир. Как только закончился роман с Лу, поэт написал своей новой возлюбленной. Он нанизывал нежные слова при свете керосиновой лампы. В окопе. Мадлен сразу же ответила. Страстно. Она читала сборник «Алкоголи» и оросила слезами «Одиннадцать тысяч палок…». Теперь она посылает ему любовные открытки. Насколько они отличаются от того, что пишет ему мать, мадам Костровицкая! Мама пишет: «Будь осторожен, когда едешь по лесу». Мадлен пишет: «Дорогой, я люблю тебя от мизинца на ноге до бровей». Мама добавляет: «Самыми опасными будут снаряды, разлетающиеся по лесу, они могут повалить на кого-нибудь дерево». Мадлен добавляет: «Я вырву с лобка несколько волосков и вложу их в сгиб письма, дорогой».

Нет! Только не это. Он отвечает ей: «Почему бы тебе не протереть ответным письмом свою вагину после чтения „Алкоголи“? Мне хватит даже запаха». Приходит следующее письмо от пламенной жительницы Орана. Конверт пахнет модными духами. Артиллерист со страхом открывает конверт. Испытывает облегчение. Бумага пахнет вагиной Мадлен. Но она не отказывается от своего намерения. Сегодня запах, завтра волосы. «Нет, ради бога, нет, – повторяет он, – пусть в следующем письме будет капля менструальной крови». Он получает каплю. Сходит с ума от любви. Но угроза выполнена, письмо с лобковыми волосами отправлено. В конце концов этот день наступает. В письме лобковые волосы Мадлен сложились в зловещий крест. Аполлинер отбрасывает письмо. Еще одна муза молодого артиллериста переселяется в забвение…

Умел ли поэт любить по-настоящему? Кто знает. Все-таки тот, кто действительно умеет любить, не забывает своих возлюбленных с такой легкостью. У одного кота было девять жизней, и он передвигался между британскими, французскими и немецкими позициями под Шиви так, как будто еще не израсходовал ни одной. У французов кота звали Нестор, у англичан – Эликет, а у немцев – Феликс. Кормили его солдаты Глостерширского полка, которых не так давно провожала на фронт Лилиан Смит, солдаты 91-й дивизии немецкого ландвера и 21-й французской дивизии. В каждом окопе у кота было несколько кошек, родивших от него десятки котят. И его, и кошек, и котят все любили, потому что они помогали людям в окопах худо-бедно избавляться от крыс и мышей, так что жизнь двухцветного солдатского кота проходила в ритме тихого и радостного мурлыканья – самой лучшей военной дипломатии.