Текст книги "Великая война"

Автор книги: Александар Гаталица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц)

| Александар Гаталица |
ВЕЛИКАЯ ВОЙНА
_{Перевод Марианны Бершадской}

Автор прежде всего хочет выразить благодарность Петру Пияновичу и профессору Драголюбу Живойиновичу, первым читателям этого романа. Автор признателен и сотням свидетелей, которые были его глазами и ушами в Великой войне: особенно Джону Риду, принцессе Кантакузин и журналистам «Политики» военного периода, доказавшим, что автор может писать и о том, чего он сам не пережил, если о событиях ему рассказывают достойные и заслуживающие доверия свидетели.

Героями этого романа являются
(в соответствии с принадлежностью к воюющим сторонам)

СЕРБИЯ

ДЖОКА ВЕЛЬКОВИЧ, торговец «Идеалином»

ГАВРА ЦРНОГОРЧЕВИЧ, производитель поддельного «Идеалина»

ТИХОМИР МИЮШКОВИЧ, майор ЯНКО и ДЖУРО ТАНКОСИЧИ, солдаты из Срема

ГОСПОЖА ЛИР, жительница Белграда

ПЕРА СТАНИСЛАВЛЕВИЧ БУРА, журналист «Политики»

ЖИВКА СПАСИЧ, портниха

Д-р СВЕТИСЛАВ СИМОНОВИЧ, врач короля Петра

КОРОЛЬ ПЕТР I КАРАГЕОРГИЕВИЧ

ДМИТРИЕ ЛЕКИЧ, младший унтер-офицер, беженец

ВЛАДИСЛАВ ПЕТКОВИЧ ДИС

ЛЮБОМИР ВУЛОВИЧ, майор, приговоренный к смерти

РАДОЙИЦА ТАТИЧ, майор артиллерии

Д-р АРЧИБАЛЬД РАЙС

ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИК, впоследствии регент

АЛЕКСАНДР

ЧЕТЫРЕ ПОРУЧИКА-ГЕРОЯ С КАРМАННЫМИ ЧАСАМИ

АВСТРО-ВЕНГРИЯ

МЕХМЕД ГРАХО, сараевский патологоанатом

ТИБОР ВЕРЕШ, журналист «Пештер-Ллойд»

ТИБОР НЕМЕТ, венгерский солдат

СВЕТОЗАР БОРОЕВИЧ ФОН

БОЙНА, фельдмаршал

ГЕНРИХ АУФШНАЙТЕР, психоаналитик

БЕЛА ДЮРАНЦИ, мюнхенский артист

А фон Б, шпион

МАРКО ЦМРК, хорватский доброволец

КАРЛ I, последний австрийский император

ФРАНЦ ХАРТМАН, оккультист из Мюнхена

ХУГО ФОРЛАТ, теософ из Мюнхена

КАРЛ БРАНДЛЕР-ПРАХТ, профессор из Лейпцига

АНДОР ПРАГЕР, юный пианист

ФРАНЦИЯ

ЖАН КОКТО

ЛЮСЬЕН ГИРАН ДЕ СЕВОЛА, художник-сценограф

ЖЕРМЕН ДЕСПАРБЕС, солдат

СТАНИСЛАВ ВИТКЕВИЧ, польский беженец

ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР

ДЯДЮШКА ЛИБИОН, владелец кафе «Ротонда»

ДЯДЮШКА КОМБЕС, владелец кафе «Клозери де Лила»

КИКИ С МОНПАРНАСА, волонтерка, модель

ПЬЕР АЛЬБЕР-БИРО, производитель открыток

ФЕРИ ПИЗАНО, военный корреспондент

ПЯТЬДЕСЯТ ГЕРОЕВ ВЕРДЕНА

ФРИЦ ЖУБЕР ДЮКЕЙН, шпион

МАТА ХАРИ, шпионка

БРИТАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

ЭДВИН МАКДЕРМОТ, бас из Эдинбурга

ОТЕЦ ДОНОВАН, шотландский капеллан

ОСВАЛЬД РАЙНЕР, террорист

ФЛОРИ ФОРД, певица в кабаре

СИДНИ РЕЙЛИ, шпион

АННАБЕЛЬ УОЛДЕН, медсестра

ГЕРМАНИЯ

ХАНС-ДИТЕР УЙС, оперный певец

ФРИЦ КРУПП, пилот

ШТЕФАН ХОЛМ, солдат

ЛИЛИАН СМИТ (ШМИДТ), певица в кабаре

ФРИЦ ГАБЕР, химик

ВАЛЬТЕР ШВИГЕР, командир подводной лодки

ГАНС ХЕНЦЕ, пианист-правша, поэт-левша

ПАУЛЬ ВИТГЕНШТЕЙН, инвалид, пианист, играющий левой рукой

АЛЕКСАНДР ВИТЕК, студент архитектуры

МАНФРЕД ФОН РИХТГОФЕН, пилот

ПЯТЬДЕСЯТ ВЕРДЕНСКИХ ГЕРОЕВ

АДОЛЬФ ГИТЛЕР, ефрейтор 16-го баварского полка

ТУРЦИЯ

МЕХМЕД ЙИЛДИЗ, стамбульский торговец пряностями

ДЖАМ ЗУЛАД-БЕК, стамбульский полицейский

РОССИЯ

СЕРГЕЙ ЧЕСТУХИН, нейрохирург

ЛИЗА ЧЕСТУХИНА, его жена

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ НИКОЛАЙ

СЕРГЕЙ ВОРОНИН, меньшевик, солдат

БОРИС ДМИТРИЕВИЧ РИЗАНОВ, солдат

ВЛАДИМИР СУХОМЛИНОВ, киевский генерал-губернатор

ЕКАТЕРИНА СУХОМЛИНОВА, его жена

ГРАФ ВЛАДИМИР ФРЕДЕРИКС, министр императорского двора

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

НИКОЛАЙ II, последний русский император

ИМПЕРАТРИЦА АЛЕКСАНДРА, его жена

КАРЛ РАДЕК, большевик

ЮРИЙ ЮРЬЕВ, заслуженный артист

ЛЕВ ТРОЦКИЙ, глава делегации в Брест-Литовске

ГАДАЛКА, пассажирка поездов времен Октябрьской революции

ИТАЛИЯ

ДЖОРДЖО ДИ КИРИКО

1914
ГОД ПАТОЛОГОАНАТОМОВ

ПРОЛОГ
ТРИ РЕВОЛЬВЕРНЫХ ВЫСТРЕЛА

Для врача Мехмеда Грахо Великая война началась тогда, когда он о ней даже не догадывался, в тот момент, когда он услышал, что сейчас, во время страшной июньской жары, к нему в морг доставят некие «особо важные тела». Но для доктора Грахо, сгорбленного, но еще полного сил старика с плешью на большом и подчеркнуто ровном темени, «важных тел» вообще-то не существовало. У всех тел, попадавших под его скальпель, была восковая бледность, по-мертвецки приоткрытые рты, глаза, которые зачастую никто не успел или не решился закрыть, теперь таращились куда-то в сторону, пытаясь своими безжизненными зрачками еще раз поймать солнечный луч.

Между тем его это не волновало. Еще с 1874 года он водружал на нос круглые очки, надевал белый халат, натягивал на руки длинные перчатки и принимался за работу в сараевском морге, где из-под перебитых ребер, свидетельствовавших о полицейских пытках, вытаскивал сердца, а в желудках покойников находил проглоченные рыбьи косточки и остатки последнего обеда.

«Важные тела» уже приближались к мертвецкой, а патологоанатом еще ничего не слышал о том, что произошло на сараевских улицах. Он не знал, что, когда автомобиль эрцгерцога неторопливо поворачивал на улицу Франца-Иосифа, из собравшейся на углу возле здания страхового общества «Хорватия» толпы какой-то юноша трижды выстрелил в престолонаследника и герцогиню Гогенберг. Свита вначале подумала, что эрцгерцог просто-напросто перевел взгляд в другую сторону, на массу собравшихся людей, а герцогиня казалась похожей на манекен из венского магазина, но мгновение спустя из ее груди брызнула кровь, а потом и рот Франца Фердинанда наполнился кровью, и она потекла по его аккуратно подкрашенному правому усу, но только пятнадцать минут спустя было установлено, что важный гость превратился в «важное тело», а еще полчаса спустя стало известно, что и важная гостья не пришла в сознание в тени Дворца, где ее уложили, и что она тоже теперь именуется «важным телом».

Теперь эти два важных тела прибыли в морг, а доктору Грахо никто не сказал, кто они. Но по украшенному множеством орденов мундиру на мужском трупе и по шелковым оборкам длинного парадного платья на женском он сразу же понял, кто попал под его скальпель. Он раздел их и обмыл раны, когда ему сказали, чтобы он не смел извлекать пули, и единственное, что от него требуется, это приготовить гипс и снять посмертные маски с их лиц. Вероятно поэтому он не заметил, что у эрцгерцога была небольшая злокачественная опухоль в полости рта и что вместе с высокой гостьей в ее утробе погибло нечто, что могло быть зародышем новой жизни.

Только покрыть лица гипсом и снять маски… Этим он и занялся, пока чьи-то крики перед моргом смешивались с теплым летним ветром с Миляцки и отдаленными рыданиями. Совсем недалеко от морга собралась толпа и двинулась, чтобы линчевать террористов. Под Латинским мостом было найдено брошенное оружие. Злые языки торопливо распространяли слухи, перемешанные с множеством выдумок и лжи, а доктор Грахо размешивал в жестяной миске гипсовый порошок, стараясь, чтобы масса не затвердела, пока он не перенесет ее на лица покойных.

Прежде всего он намазал высокий лоб эрцгерцогини, пересеченный посередине единственной морщинкой, и немного курносый нос с широкими ноздрями. Он полностью заполнил носовые пазухи, осторожно намазал гипсом ресницы и внимательно, словно художник, оформил брови, почти с любовью нанося смесь на каждый волосок. Так он надлежащим образом подготовился к работе с лицом эрцгерцога и его черными усами; эти два лица должны точно сохраниться для последующих поколений в виде бронзовых масок, которые – думал он – еще десятилетия будут украшать каждое учреждение Двуединой монархии. Было ли ему страшно? Волновался ли он? А может быть, немного ощущал себя демиургом, воссоздающим посмертный лик человека, который еще полчаса тому назад должен был в недалеком будущем стать самым могущественным лицом в Австро-Венгрии? Ничего подобного. Доктор Грахо был одним из тех людей, кому в голову не приходит ни единой посторонней мысли. Он был лишен воображения. Его не мучили ночные кошмары. Во сне его не посещали духи мертвецов из прошедшего трудового дня. Будь это иначе, он не смог бы оставаться главным сараевским патологоанатомом с 1874 года и ему ежедневно не попадали бы под нож умершие турки и покойники всех трех вероисповеданий.

Вот и сейчас его рука не дрогнула. Он сформировал гипс под нижней губой престолонаследника, оставил аккуратную дырочку на гладко выбритом подбородке, обработал веки и уделил внимание усам. Для начала он снял с них восковую краску, а потом стал стараться, чтобы каждая их прядка получила свою порцию гипса. Когда он закончил, под его руками лежали два расслабленных, совершенно нагих тела с белыми масками на лицах. Нужно было просто немного подождать, но в этот момент случилось нечто необычное.

Вначале ему послышалось одно слово, потом другое.

Может быть, кто-то вошел в мертвецкую? Помощник или какой-то полицейский? Доктор оглянулся, но рядом с ним никого не было, а слова уже превращались в шепот. На каком языке они прозвучали? Сначала он подумал, что это смесь многих знакомых ему языков: турецкого, сербского, немецкого и венгерского, но ему показалось, что к ним примешивались и какие-то азиатские, африканские и даже такие, совсем исчезнувшие, как арамейский или хазарский. Но все это было только обманом. И доктор, никогда не отличавшийся воображением, вроде бы по-прежнему ничем не испуганный, просто сел на стул. Посмотрел на кажущиеся неподвижными тела, но если бы они каким-то образом действительно пошевелились, он бы не удивился. Когда душа отлетает, обезумевшее тело в отчаянии может содрогнуться. Он видел это в памятном ему 1899 году, когда один несчастный почти через день после смерти чуть не упал со своего металлического стола, дернувшись, как от удара электрическим током. А одна женщина в 1904-м, а может быть, и в следующем 1905 году целый вечер – так ему показалось – дышала. Ее еще красивая грудь, не выкормившая ни одного ребенка, на глазах у доктора Грахо равномерно поднималась и опускалась, как будто ее мертвые губы все еще втягивали в себя воздух, но это было чистое заблуждение, что доктор впоследствии и подтвердил в одной из своих научных работ, опубликованных в Вене.

Эрцгерцог и его супруга могли бы сейчас даже обняться, и это не стало бы для него неожиданностью. Но слова, очистившиеся от других языков, доходившие до его слуха отчетливее и яснее, теперь были только немецкими… Он попытался определить, откуда доносится шепот, и вскоре установил, что слова произносят губы, покрытые гипсовыми масками. Вот теперь он встревожился. Этого никак нельзя было ожидать с точки зрения физиологии и это никак не могло завершиться выступлением в Императорском обществе патологоанатомов. Фердинанд и герцогиня разговаривали. Доктор Грахо приложил ухо к губам Фердинанда и довольно отчетливо услышал приглушенное: «Дорогая…» В ответ сразу же послышалось: «Дорогой…» – «Ты видишь этот пейзаж, эту гору, на которой листья на деревьях растут и опадают с такой быстротой, словно годы проносятся как минуты?» Взамен последовал вопрос герцогини: «Тебе больно?» – «Немного, – откликнулось важное мужское тело, – а тебе?» – «Нет, дорогой, только у меня на губах что-то твердое, но это не могильная глина…»

Мехмед Грахо отшатнулся. Гипс еще не совсем застыл на лицах сиятельной четы, а он после слов герцогини уже принялся дрожащими руками снимать маски. Ему повезло, что они не растрескались, поскольку в противном случае он потерял бы службу, на которой находился еще с турецких времен. С двумя, к счастью целыми, посмертными масками в руках он смотрел на испачканные лица белых словно воск фигур, лежащих перед ним. Их губы шевелились, он был готов поклясться в этом. «Я голый», – будто бы сказал мужчина. «Мне стыдно, ведь я даже перед тобой никогда не была полностью обнаженной», – будто бы ответила женщина. «Мы сейчас идем». – «Куда?» – «Куда-то…» – «Что мы оставляем?» – «Увы, ничего, наши мечты и все наши неисполненные планы». – «А что теперь будет?» – «Будет война, большая война, к которой мы готовились». – «И без нас?» – «Именно из-за нас…»

В этот момент в морг влетел какой-то человек. Он обратился к доктору Грахо на турецком языке: «Доктор, вы закончили? Как раз вовремя, сейчас доставят новую одежду». И продолжил на немецком: «Боже, как страшно видеть их голыми, с лицами, запачканными гипсом. Помойте их поскорее. Дворцовая делегация вот-вот прибудет. Тела нужно забальзамировать и отправить поездом в Метковичи, а оттуда пароходом в Триест. Приступайте, доктор, что вы окаменели, ведь это же не первые мертвецы, которых вы видите. И эрцгерцоги, и герцогини, когда перестают дышать, становятся просто телами».

«А голоса? – готов был спросить доктор Грахо, – а война, большая война?» Но он промолчал. «Мертвые губы ничего не говорят», – подумал он, передавая гипсовые слепки человеку, не зная, кто он такой: полицейский, шпион, солдат, провокатор или один из террористов… Потом все выглядело так, как это обычно бывает в моргах: на эрцгерцога натянули новый мундир, новые – фальшивые – ордена заняли место старых, окровавленных и покореженных; новое торжественное платье, шелковое, почти такого же бледно-абрикосового цвета, было надето на голое тело графини (никто сейчас и не подумал о нижнем белье), и наступил вечер, такой же, как и все другие, с легким ветерком, приносящим прохладу в сараевскую низину.

В последующие дни доктор Грахо работал. На его столе больше никто не шевелился, никто не произнес ни единого слова, но в восьмистах пятидесяти километрах северо-западнее австрийская пресса уже дружными залпами открыла огонь по сербскому правительству и давно нелюбимому немецкими журналистами Николе Пашичу. В газете «Пештер Ллойд», редакция которой находилась в дьявольски мрачном здании в Пеште, совсем недалеко от Дуная, работал и Тибор Вереш. Для журналиста Вереша Великая война началась тогда, когда он, венгр из Бачки, знающий сербский язык и изучающий сербскую прессу, прочел в газете следующее: «В Вене, этом разбойничьем городе, на который сербское торговое сословие годами тратило свои деньги, клевета австро-еврейских журналистов все больше становится похожей на собачий лай». Он рассердился, но, как позднее признался некоторым коллегам, не потому что был венгерским евреем (на самом деле это было именно так), а потому что почувствовал себя оскорбленным как журналист. А вот это было сильным преувеличением, поскольку он был обыкновенным дешевым писакой. В пивной «Таверна» за кружечкой темного пива он прибавил: «Я им отомщу!» – и пьяная публика подхватила его слова, как припев, и воскликнула: «Им отомстят!»

И мог ли подумать обычный столичный щелкопер, до вчерашнего дня писавший о пожарах в Буде или о ночных горшках, содержимое которых некоторые обыватели все еще выливали из окон на головы прохожим, мог ли он подумать, что припев этой воинственной кабацкой пьяни ко многому его обязывает? Но к чему? Несколько дней спустя он получил новое задание, больше похожее на журналистское провидение. Всем молодым сотрудникам «Пештер Ллойд», у которых не было постоянной рубрики, – к их числу относился и молодой Вереш – вменили в обязанность ежедневно писать письма с угрозами и посылать их на адрес сербского двора.

Напрасная работа, но не для того, кто до вчерашнего дня писал заметки об эпидемии кори в цыганском гетто на острове Маргит. Для выполнения нового задания были необходимы лояльность, патриотизм и – прежде всего – стиль письма, приспособленный для создания пасквилей. И Вереш принялся за дело. Лояльным он был. Решительным – сверх всякой меры. В своем патриотизме венгр иудейского вероисповедания не сомневался. Что касается стиля, то он был готов показать, на что способен. Первое письмо, отправленное в адрес регента-престолонаследника Сербии Александра, получилось прекрасным.

Тибору даже показалось, что он не пишет, а лично орет в адрес этого дерзкого принца, разжигающего пожар в старой цивилизованной Европе, нечто вроде «Из вас получится свинья, не способная даже валяться в собственном загоне, и хряк, наполнивший своей вонью весь свинарник».

Когда сербская пресса, которую он по-прежнему изучал, сообщила, что в адрес сербского двора ежедневно поступают сотни писем с бессмысленными угрозами из Пешта и Вены на венгерском и немецком языках, наполненные самыми гнусными оскорблениями в отношении престолонаследника и старого короля Петра, Вереш воспринял это как импульс к тому, чтобы продолжать начатое еще решительнее (да и редактор, прочитав один из пасквилей, сказал: «Из вас получится достойный столичный журналист»). Но, как и в случае с патологоанатомом Грахо, с журналистом произошло нечто необычное, хотя и не связанное с мрачными пророчествами, как это было в сараевском морге. Тибору просто-напросто перестали подчиняться слова. Как это произошло, он и сам не смог бы объяснить.

Он начал новое письмо с крайне обидного обращения. Придумал совершенно безобразную оценку сербского короля и Сербии, развил эту мысль как хороший журналист, нашел позорные примеры в истории и в конце приправил все это ничем не прикрытыми угрозами. Перед тем как показать письмо редактору, он решил – к счастью – перечитать его еще раз, и был очень удивлен. Написанные им слова как будто затеяли с ним игру на белой бумаге. Это было самое настоящее грамматическое королевство без короля. Существительные отнимали друг у друга значение, от них не отставали глаголы; прилагательные и наречия стали настоящими бандитами и контрабандистами, пиратами, работорговцами. Только числительные и предлоги в некоторой степени остались в стороне от этой наглой игры. Однако результат был таков, что все написанное Тибором в конце концов оказалось похожим скорее на похвалу сербскому престолонаследнику, чем на его оскорбление.

Сначала он попытался переписать текст, но понял, что глупейшим образом переписывает самый настоящий панегирик Сербии, имея в виду нечто совершенно противоположное. Поэтому он поменял язык. С венгерского перешел на немецкий. Вытаскивал из памяти тяжеловатые немецкие слова, будто обросшие отростками и странными опухолями, слепые и глухие ко всякой морали и тени самостоятельного сознания. С помощью этих словесных обломков, собранных на улицах, и жаргонных ругательств мелкий хроникер из Будапешта сочинил новое письмо, и оно снова показалось ему прекрасным, если так можно сказать о пасквиле; но как только он закончил, текст прямо на глазах стал менять смысл и приобретать белградские манеры. Слово Gering (неважный) без труда превращалось в gerecht (справедливый); он хотел написать «Das wahr ein dummes Ding» (это было глупостью), а получилось так, что он собственной рукой написал «Jedes Ding hat zwei Seiten» (все имеет свою оборотную сторону). Как будто он хотел объясниться с этим дерзким принцем, а не оскорбить его. Так все и продолжалось. Слова, от которых разило грязью и нечистотами, обретали чистоту и благородный запах. Ругательства легко превращались в укоризну, а укоризна становилась похвалой…

Он подумал, что возможная причина этих метаморфоз – в слишком тонкой дешевой бумаге, и потребовал от редактора бумагу потолще. Поменял и пишущую ручку, а синие чернила заменил на черные, и тогда наконец его мучения закончились. Уродливые письма оставались такими, как он их и задумал, и были подобны полю, побитому градом величиной с куриное яйцо. Они понравились и редактору, а Тибор решил, что тайна заключена в толстой бумаге, ручке и черных чернилах. Ему захотелось расцеловать свою дешевую ручку, с помощью которой он в 1914 году написал множество наглых писем в адрес сербского двора, но он не знал, что происходит на почте…

Подлые письма наконец поняли, что им не стоит меняться на глазах у своего опухшего невыспавшегося автора, и поэтому решили искажать свой смысл в почтовом отделении или в вагоне скорого почтового поезда Австро-Венгрии, развозившего письма по всей Европе, в том числе и в Сербию. Таким образом, незадолго до мобилизации журналист продолжил свое дело, а при сербском дворе удивились тому, что среди сотен пасквилей находятся и одобрительные письма из Пешта, и ошибочно сочли это знаком еще сохранившегося в Австро-Венгрии здравого рассудка.

А сербская пресса продолжала гудеть и тоже умела оскорблять и не умела взвешивать слова, вот только ни в одной газете слова не подменяли друг друга и ни один оттиск с измененным смыслом фраз не вышел из типографии. Тибор продолжал писать черными чернилами на толстой бумаге и изучать сербские газеты. Правда, он просматривал только первые страницы, не придавая значения объявлениям, а между тем именно они стали причиной того, что в Белграде, как писала «Политика», произошел интересный «случай». Собственно говоря, все началось с непрочитанного Тибором объявления. Для Джоки Вельковича, мелкого торговца гуталином, Великая война началась тогда, когда он дал в «Политике» объявление в рамочке, в котором говорилось: «Покупайте немецкий гуталин „Идеалин“! Настоящий „Идеалин“ с изображением ботинка на крышечке изготовлен на основе натурального жира и ухаживает за кожей вашей обуви!» Снизу, чтобы использовать все оплаченное место, Джока добавил фразу, оказавшуюся для него фатальной: «Остерегайтесь подделок, если хотите сохранить свою обувь».

Объявление было напечатано на четвертой странице газеты «Политика» в тот день, когда на первой сообщали, что «австрийцы не могут похвастаться умом», что взгляды «Таймс» «отличаются от взглядов австрийских и пештских газет», что «террористы Гаврило Принцип и Неделько Чабринович, кстати сказать, граждане Австро-Венгрии». Однако мелкий торговец импортным гуталином не прочитал этих заголовков. Первую страницу не стал просматривать и сапожник Гавра Црногорчевич, но вот объявление, и особенно предупреждение «Остерегайтесь подделок, если хотите сохранить свою обувь», он заметил. Было похоже, что у Гавры есть какие-то претензии к Джоке. Одно время они оба были подмастерьями и, как поговаривают, проживали по одному и тому же адресу – во флигеле дома Мии Чикановича, патриархального купца, торговавшего оптом и в розницу. Почему Гавра начал конкурировать с «Идеалином» Вельковича – из-за ревности или для сведения каких-то старых счетов – неизвестно.

Говорят, что Црногорчевич в кафане «Белуга» хвалился перед своими подвыпившими друзьями тем, что ненавидит все немецкое, а особенно то, что имеет отношение к его ремеслу, и поэтому не видит причин ввозить в Сербию и ваксу для обуви, называя ее «гуталином» или «Идеалином», когда сами сербы могут сделать ваксу получше любой немецкой. Это бахвальство посреди кафаны – с рефреном, очень похожим на тот, что захватил молодого журналиста из Пешта: «Все наше лучше немецкого!» – привело к тому, что Гавра сам начал готовить поддельный «Идеалин». Отечественный жир, отечественная краска; мастер из Врчина, поставлявший жестяные баночки, весьма сомнительный тип, изготовил пресс-форму, воспроизводившую руку с ботинком и надпись «Ist die beste Idealin», – и поддельный гуталин появился в продаже. И та и другая вакса продавалась в бакалейных магазинчиках, и какое-то время пути Вельковича и Црногорчевича не пересекались. Однако Белград слишком маленький город, чтобы такое «идеалинское» сосуществование могло продолжаться долго. Велькович заметил подделку, и ему понадобилось всего несколько дней, чтобы выяснить в кругу сапожников, трактирных дебоширов и сопливых подмастерьев, кто ее приготовил. Когда он услышал, что это Црногорчевич, тот, с кем он в молодости делил комнату и жил впроголодь, потому что все деньги уходили на оплату жилья, у него потемнело в глазах.

Он дал в «Политике» объявление, в котором призвал «г. Црногорчевича и помогавших ему господ убрать с рынка фальсифицированный товар, в противном случае к ним будут применены все санкции: государственные, корпоративные и человеческие», но испугать производителей поддельного гуталина не удалось. Более того, ловкий обманщик сразу же показал пальцем на Вельковича и заявил, что именно тот производит поддельный «Идеалин» и что им обоим надо выступить на суде перед специалистами, которые разберутся, чей же «Идеалин» настоящий. Но стояло теплое лето, а неделя была беспокойной – ожидалась нота правительства Австро-Венгрии, которую должен был доставить граф Гизль, австрийский посланник в Белграде, так что эта маленькая дуэль никого не заинтересовала.

Заклятые соперники обдумывали свои дальнейшие шаги, и первое, что пришло на ум и тому и другому, – найти крепких парней, которые изобьют конкурента и разрушат «эту позорную фабрику», но парней на горизонте не оказалось, как и денег на дорогих столичных стряпчих. Поэтому они решили драться на дуэли. В тот день, когда над Белградом появился странный аэроплан, десять минут круживший в небе и удалившийся в направлении австрийской Вышницы, Велькович и Црногорчевич договорились о дуэли. Однако в Белграде не существовало дуэльной традиции, а двое обувщиков вряд ли знали, что нужно сделать, чтобы все произошло по правилам: от трогательных описаний дуэлей в дешевых французских романах у обоих остались лишь смутные воспоминания.

Они искали в столице пистолеты и нашли их: у каждого был браунинг (у Црногорчевича с длинным, а у Вельковича с коротким стволом). Затем они отправились на поиски секундантов, при этом обрядившись в белые рубашки с кружевами на груди и узкие панталоны «а ля граф Монте-Кристо», словно собирались на свадьбу, а не готовились к смерти. Каким-то образом их намерениями заинтересовалась вечно склонная к сенсациям белградская пресса, и небритые проныры занялись этим событием, с тем чтобы отвлечь читателей от беспокойных новостей с первых страниц. Сапожники были названы джентльменами, соперниками в борьбе за руку таинственной дамы, большими мастерами своего дела, но мало кто упомянул о том, что причиной для дуэли на самом деле стала обувная вакса.

А газетных заметок было достаточно, чтобы этой дуэлью заинтересовались столичные жандармы. Выяснилось, что ни Велькович, ни Црногорчевич не служили в армии, во время сербско-болгарской войны оставались в тылу и, скорее всего, ни один из них не сделал даже выстрела. Но браунинги требовали крови, и место для дуэли необходимо было найти так же, как, по словам одного журналиста, «решающий бой турок-османов и сербов нашел свое Косово». Сначала сапожники хотели стреляться в Топчидере, но Белградская управа заявила, что на этом заливном лугу нельзя ни стрелять, ни убивать, поскольку рядом расположена королевская резиденция, к тому же подобное беспокойство может не понравиться его величеству и он перестанет туда приезжать.

Поэтому секунданты предложили двум непримиримым – на почве «Идеалина» – соперникам ближайший ипподром. Дуэль должна была состояться в Петров день, воскресенье 29 июня по старому стилю, сразу же по окончании пяти заездов на скачках. И публика собралась на этот раз не столько ради лошадей, сколько ради людей с лошадиными мозгами, не в обиду будь сказано по отношению к благородным животным.

Сначала выстрелили стартовые пистолеты: в первом утешительном заезде победила Джевджелия, во втором одержала триумфальную победу Белая Роза, в дерби быстрее всех был Ждралин, в жокейском заезде пришла первой кобыла Контесса, в офицерском – к удивлению участников тотализатора – молодая кобыла Кирета из той же конюшни. Затем, в семь часов вечера, на середину поросшего травой поля, к повороту трека, вышли Джока Велькович и Гавра Црногорчевич. Поначалу все происходило как в душераздирающих романах начала прошлого века. В толпе зевак царили оживление и веселье. Им казалось, что даже смерть и та будет как в водевиле.

Однако вот врачи дуэлянтов раскладывают на своих столиках спирт и вату. Секунданты помогают противникам снять пиджаки. Те остаются в белых рубашках, и впрямь украшенных кружевами. Пистолеты заряжаются одним патроном и передергиваются затворы. Поднимаются руки…

В этот момент все перестает выглядеть как в романе. Скорее всего оттого, что жаждущая крови толпа завывает все громче и громче, а руки дрожат у обоих сапожников. Велькович даже не может удержать руку на весу, в то время как Црногорчевич взводит курок и делает выстрел, но пистолет дает осечку. Теперь приходит очередь Вельковича стрелять из своего короткого браунинга, и если он попадет в соперника, тот отдаст богу душу. Но дуэлянт колебался и медлил, в то время как рокот зрителей, сознававших, что их много и они ни в чем не будут виноваты, становился все сильнее. Когда Велькович побелевшим указательным пальцем наконец спустил курок, пистолет разлетелся у него в руке и обломки страшно изуродовали его лицо. Он рухнул, доктора побежали к нему, а секунданты, не зная как быть, провозгласили Црногорчевича победителем в последней благородной дуэли накануне Великой войны.

И поддельный «Идеалин» одержал победу вместе со своим производителем, и целый месяц, прежде чем началась война, продавался в Белграде как настоящий, а ботинки и в Белграде, и по всей Боснии перекашивались и коробились из-за жары. По этой причине доктор Мехмед Грахо хотел купить себе новые ботинки и заглянул к одному старому продавцу обуви на Башчаршии. Раньше он покупал обувь в сербских магазинах, но сейчас они были закрыты, а витрины заколочены грубыми досками поверх разбитых стекол. Доктор Грахо негодовал оттого, что Сараево все больше превращается в место казни и свалку, а мусор, остающийся после демонстрантов, никто не убирает. С этой мыслью он вошел в лавку, указал пальцем на солидные ботинки коричневого цвета и примерил их. У доктора и в мыслях не было, что с ним может случиться нечто важное, он просто хотел купить новую обувь: с его плоскостопием и вечно ноющими суставами ему подходила не всякая пара. На самом деле он с большим трудом подбирал себе обувь, вот и на этот раз отказался от покупки красивых коричневых башмаков в дырочку.

Доктор вернулся домой и принялся бриться. Прежде всего нанес пену под нос, потом на щеки и подбородок. Смотрел на свое лицо в зеркале и не думал о том, что с ним случилось в морге. Сделал первое движение бритвой: медленно, стараясь не порезаться. Вечером он должен быть на дежурстве, поэтому не мог позволить себе быть неаккуратным. В морг он пришел немного позже семи. Этой ночью привезли несколько не интересных ему трупов. Он осмотрел их, провел два простых вскрытия и долго сидел на металлическом стуле в ожидании новой работы. До утра ничего не случилось, и ему удалось даже немного вздремнуть.