Текст книги "While I'm Still Here (ЛП)"

Автор книги: killerxshark

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 50 страниц)

– Это несправедливо.

– Плевать. Всё, что я хочу делать – это заботиться о тебе.

– Хватит кормить меня обещаниями.

– Ты знаешь, я их сдержу.

– Ты говоришь это сейчас.

Я ненавидел себя за то, что портил столь приятный вечер своим цинизмом, но я уже успел усвоить, что всегда имел серьёзные проблемы с доверием. Я не думал, что кто-то захочет быть рядом со мной. Вот, почему я не верил в себя.

– Фрэнки… я никогда не нарушаю данного слова. Ты мой лучший друг. Знаешь, на что я готов ради тебя? Если мы будем гулять по Нью-Йорку и вдруг пойдёт дождь, то я лягу поперёк лужи, чтобы ты мог перейти её. Я не положу куртку, я лягу сам как мостик.

– Ты сделаешь это ради меня?

– Да.

– Но почему мы не можем просто вместе перепрыгнуть через лужу?

– Ну, потому что ты мелковат для этого. Не думаю, что тебе удастся перепрыгнуть её своими короткими ножками.

– Отвали! Ты всего на два дюйма выше меня. Тоже мне, гигант нашёлся.

– Да, хорошо, но я всё равно лягу поперёк лужи, чтобы ты не намочил ботинки.

– Почему ты всегда так стремишься окутать меня заботой? – спросил я, недоверчиво прищурившись.

– Ты знаешь почему, я уже говорил. Ты нуждаешься в ком-то, кто будет заботиться о тебе и любить.

– То есть, это жалость?

– Нет, это дружба, – вздохнул он. – Почему ты не можешь просто сбежать?

– Я не хочу, чтобы мама во мне разочаровалась, – неохотно признался я, опустив взгляд. – Если я сбегу, она подумает, что я таким способом решил ей отомстить.

– Ты можешь собрать вещи и уехать. Это так легко…

– Я не хочу бросать маму. Это нечестно. Она подняла меня на ноги, она много делает для меня. И будет слишком жестоко так с ней поступить. Она целыми днями торчит на работе. Это всё, чем она занимается. У неё нет личной жизни. Она просто работает и работает, а я просто беру и потребляю. Это единственное, на что я способен. Только брать, не давая ничего взамен. И я – всё, что у неё есть. Она останется одна, если я уеду.

– Ты знаешь, что у неё есть мужчина?

Я уставился на Джерарда. Во рту мгновенно пересохло и ужасное, мутное чувство накрыло меня, заставляя остыть кровь в жилах.

– Нет. У неё никого нет.

– Я недавно видел их вместе в торговом центре.

– Но как… – я посмотрел на него так, будто он сам должен понять, что я собираюсь сказать дальше. Видимо, он не умел читать мысли.

– Не бойся, скажи мне.

Думаю, что теперь всё встало на свои места.

– Блять! Так если она не одинока, тогда какого чёрта я не могу поехать с тобой?

– Ох, я не знаю. Но это и не имеет значения… потому что когда мы начнём жить вдвоём, то ты даже сможешь повесить свой плакат с Refused* прямо в нашей спальне. И мой постер с Мумией! Мы вообще сможем делать всё, что захотим! Есть, когда захотим…

– Заниматься горячим сексом на кухонном столе, когда захотим… – улыбаясь, перебил я, стараясь забыть недавние шокирующие новости.

Он удивлённо приподнял брови и закусил губу.

– Ты сейчас серьёзно? – его голос внезапно дрогнул. – Потому что я думал о том же самом… мне нужно с тобой поговорить кое о чём.

Я больше не улыбался.

– О, л-ладно.

Придвинувшись ближе, Джерард прошептал мне на ухо.

– Могу я задать тебе действительно неловкий вопрос?

– Да, конечно.

– Ты помнишь тот вечер после концерта Pixies, когда мы занялись любовью?

Он отстранился и посмотрел на меня в ожидании ответа. Я резко кивнул, молясь Богу, чтобы в ближайшую минуту не лишиться дара речи. Это был не первый раз, когда Джерард использовал данный термин. А я больше не думал, что он шутил. Да-да, хорошо… мы друзья и мы любили тогда друг друга вот таким нетрадиционным способом. И ещё той ночью мы разделяли нашу дружбу, так что ладно, можно сказать, что по факту мы действительно занимались любовью.

Он снова нагнулся ко мне и, приложив ладонь лодочкой к моему уху, заговорил:

– На что это было похоже? – его дыхание, такое же суетливое, как полёт летучих мышей, щекотало мою кожу и терялось где-то в волосах. Это сводило меня с ума.

Посмотрев на него, я заметил в его глазах нетерпеливое ожидание и неподдельный страх.

Теперь пришла моя очередь наклониться к нему и точно также прижать ладонь к его уху.

– Ну, – начал я, закрывая глаза, – это мало напоминало любовь. Было больно. Если честно, то было чертовски больно. Всё горело, и это была самая ужасная боль, которую я когда-либо испытывал в своей жизни.

Джерард поражённо ахнул, но я не стал обращать внимания.

– Могу с уверенностью сказать, что у меня шла кровь. Я чувствовал себя так, как будто меня разрывали изнутри. И ещё казалось, что ты никогда не войдёшь полностью.

– Не говори так. Видишь, почему мы больше никогда не должны этого делать… мне очень жаль. Но, послушай, эм… ты думаешь, в Нью-Йорке мы могли бы попробовать снова? Только на этот раз наоборот.

– Почему не до твоего отъезда? – спросил я только для того, чтобы что-то ответить. Мне стало противно даже от одного его предложения.

– Фрэнки, я не могу. Мы должны ждать до Нью-Йорка… я не хочу рисковать здесь, дома. Но как только мы останемся одни и никто не будет нам мешать, мы можем снова попытаться заняться сексом. На этот раз будет лучше. Я обещаю, я сделаю всё, чтобы было лучше. Мы не станем торопиться, будем делать всё медленно, как надо и больше не бояться, что нас услышат.

– Я не хочу заниматься сексом. Он приносит слишком большую боль.

– Я не причиню тебе боль. Я обещаю, что никогда, блять, не причиню тебе боль.

– Но почему ты снова хочешь это сделать?

– Потому что… мне нравится, как… я не знаю. Зачем ты спрашиваешь? Почему ты не можешь просто сказать «да, хорошо, давай, звучит неплохо»?

– Но зачем ты спрашиваешь об этом? Мне было больно. Я больше не хочу этим заниматься.

– Но на этот раз я хочу поменяться ролями. Ты можешь проделать со мной те же вещи, и это будет намного лучше, вот увидишь. Я хочу… боже, это ужасно неловко, но к чёрту… я хочу, я просто на своём опыте хочу узнать, на что это похоже. С тобой.

Я окинул его внимательным взглядом, пытаясь выяснить, не шутил ли он.

– Ладно. Тогда хорошо, я согласен.

Он улыбнулся, кивнул и откинулся на спину.

– Как думаешь, что происходит, когда мы умираем? – спросил он.

– Ты имеешь в виду, после того, как мы попадаем на небеса?

– В целом. Я часто думаю об этом, но я не знаю, во что верить. Иногда мне кажется, что мы просто умираем, и на этом всё заканчивается, потому что дальше ничего нет. Но порой, знаешь, я слышу эти истории о людях, которые возвращаются с того света и блуждают по земле с какой-то целью… но ты не думаешь, что когда ты умираешь, твой мозг умирает тоже, и как тогда ты будешь знать, куда идти и что делать? Ты ведь мёртвый, ты не можешь думать, потому что твоё тело перестаёт работать. Я не знаю.

– О, ну, я считаю, что магнитное поле звёзд утягивает наши души на небо, а наши тела остаются плавать в забвении на земле как призраки.

Джерард сел и посмотрел на меня.

– Плавать в забвении? – по его подрагивающим губам и приподнятым бровям я мог сказать, что он вот-вот собирался рассмеяться. Поэтому я опередил его. И спустя секунду мы держались за животы и дико смеялись с моего нестандартного заявления.

– Да, Фи, давай оторвёмся на полную в чёртовом забвении.

– Я шучу. Не знаю… После стольких уроков биологии, которые у нас были в школе, я уяснил, что, когда человек умирает, все его клетки отмирают, у них нет свойства самовоспроизводиться, поэтому они не могут сформировать какую-либо живую оболочку типа призрака или что-то наподобие этого. Я не верю в духов. Или в эти истории про приведений, ты их слышал? Я не знаю. Я не понимаю, как можно вернуться к жизни. Если это возможно, то почему человек не бессмертен? Мы не можем жить вечно, поэтому и не восстаём из мёртвых. Если существуют такие вещи как призраки, то тогда должны существовать и вампиры, и грёбаные зомби, и всё остальное.

– Иногда ты слишком любишь пофилософствовать, детка. Святое дерьмо, ты удивительный.

– Ага, спасибо.

– Ага, не за что.

Мы одновременно улыбнулись и притихли на несколько минут.

– Фрэнки, в какой-то степени я даже рад, что ты не едешь со мной сразу, – неожиданно произнёс Джерард.

– Почему?

Ох, нет, только не это. Сейчас, вот сейчас он скажет, что ему нахер не сдалась наша дружба и что он больше не может меня выносить.

– Ну… – он улыбнулся, а потом обнял меня за плечи. – У меня будет возможность хорошенько подготовиться к твоему приезду. Я забью холодильник едой, куплю всю необходимую мебель, поэтому, когда ты появишься, то сможешь чувствовать себя в этой квартире как дома. И тогда ничто не будет мне мешать заботиться о тебе.

По его голосу я буквально слышал, как улыбка медленно сползает с его лица и нас накрывает невидимым тяжёлым одеялом, без какой-либо надежды хотя бы на маленький источник света. В тот же момент обе его руки оказались на моей талии, и он сжал меня ещё крепче, медленно раскачиваясь из стороны в сторону.

– Я окутаю тебя заботой. Там будем только ты и я, а всё остальное дерьмо мы забудем и оставим в прошлом. Ничто больше не будет иметь значения – только мы.

___________________________________________

В следующей главе:

Джерард покачал головой и посмотрел на меня, сморщившись от отвращения.

– Фрэнки, да что, чёрт возьми, с тобой не так? Что я сделал? Ты не возьмёшь это зеркало в Нью-Йорк. У нас в квартире вообще не будет ни одного зеркала. Посмотри, каким одержимым ты становишься… оно разрушает тебя…

– Иди нахуй.

– Сам иди нахуй! Фрэнк, прекрати. Что случилось? В чём я виноват? Ну же, давай…

– Свали из моего дома. Я больше не хочу с тобой разговаривать.

– Но, Фрэнки, я не…

Я впился в него убийственным взглядом, а потом медленно развернулся к двери и указал на неё пальцем. Мой голос звучал спокойно и твёрдо, а слова давались с лёгкостью.

– Я сказал пошёл нахуй из моего ёбаного дома, грёбаный лживый ублюдок.

Комментарий к Глава 19

*Refused – шведская группа, исполняющая песни в стиле хардкор-панк. Текстам песен группы свойственны леворадикальная, антикапиталистическая и нонконформистская направленность [Википедия].

========== Глава 20 ==========

Дерьмо. Настал конец. Я просто знал это. Тот отрезок моей жизни, состоящий из четырёх месяцев, в течение которых я был счастлив и не одинок, теперь подходил к концу. Медленно утекал. Превращался, блять, в ничто.

Так как я по-мастерски испортил июль, – целую грёбаную половину месяца, о чём очень сожалел, – то сейчас я знал, что должен был открыть ему всё. У нас оставалось шесть дней.

Я должен был рассказать ему обо всём. Я должен был впустить его в себя, чтобы он, в свою очередь, подпустил меня к себе; тогда я поселюсь в его грудной клетке, и каждый день маленькая часть меня будет процветать в нём, уютно свернувшись где-то под сердцем. Он станет жить в Нью-Йорке – не просто там существовать, а именно жить, ну а вместе с ним и я.

Как ни странно, мне было тепло и комфортно в его свитере, но тем не менее я обхватил себя руками и мысленно пытался подготовиться к этому дерьму.

– Так мило, что у тебя есть коробка памяти, – усмехаясь, сказал Джерард, смотря на меня взглядом полным идиотской гордости.

– Ага, – пробормотал я, опуская голову.

Моя коробка памяти обычно находилась под кроватью, но недавно я перенёс её в шкаф. Я не открывал её с тех пор, как несколько недель назад добавил туда фотографии, и сейчас она стояла на моей кровати между мной и Джерардом.

– Если ты не хочешь, то можешь не показывать, ты же знаешь, – добавил он, однако его нетерпеливый и горящий взгляд явно выдавал его желание.

– Нет, я хочу.

В подтверждение обоюдной безоговорочной близости я хотел стереть последние границы между нами. Я должен был знать, что мы можем доверить друг другу тайны. Я должен был чувствовать связь между нами, чтобы открыться ему и поделиться тем, что я хранил.

Коробка содержала воспоминания о важных событиях: рисунки, мои собственные отстойные стихи, открытки, фотографии и другие вещи, которые я бережно собирал. Только всё самое дорогое и ценное, заключённое в четырёх картонных стенках.

Когда я открыл крышку, на глаза сразу попалась наша совместная фотография с церемонии вручения аттестата в выпускной вечер – последнее, что я добавил. Однажды я просто наткнулся на стопку фотографий, лежащую на обеденном столе. Там не было заботливо приготовленного завтрака, но жест я оценил. Мне стало интересно, сколько времени мама скрывала их от меня.

– У тебя есть наша фотография? – радостно спросил Джерард, выглядывая из-за моего плеча.

Каждый день на протяжении четырёх месяцев мы проводим вместе, за исключением двух недель моего домашнего ареста, а я по-прежнему не могу унять дрожь в теле, когда он оказывается слишком близко.

– Да, мне их дала мама. Я сказал ей, что эта – моя любимая… хотя я даже не знаю почему, ведь ты на всех фотках выглядишь одинаково красиво.

– Ох, спасибо. Я тоже видел фотографии, которые сделала мама, но мне не разрешили взять их себе. Думаю, их было там не так уж и много. Могу я посмотреть?

– Да, конечно.

Я передал ему фотографию.

Джерард рассматривал её в течение некоторого времени, а затем сказал:

– В тот вечер ты выглядел просто восхитительно.

– Ты выглядел лучше, – возразил я, игриво толкая его в плечо. – Такой бледный.

– Я тогда использовал немного косметики.

– Косметику? – рассмеялся я. – Зачем?

Он сжал губы в тонкую линию и сморщил нос.

– Потому что тогда моё лицо находилось не в самом лучшем состоянии.

Уставившись на него в шоке, я открыл рот, но тут же взял себя в руки.

– Оу… – кивнул я понимающе, жалея, что в то время я был ещё не настолько внимательным, чтобы заметить следы жестокого обращения. В остром желании сменить тему, я добавил: – Эм, сейчас. Я покажу тебе нашу с папой фотографию. Она была где-то здесь… наверно, лежит на самом дне… она правда очень старая. Мне там семь лет.

Я доставал снимок за снимком, и, казалось, их был целый миллион. Пейзажи, птицы, дороги, мой дом – одним словом всё, что меня привлекало и что я старался запечатлеть на плёнку, чтобы навсегда оставить в памяти. Коробка также была полна записками, которыми мы обменивались с Колином во время уроков – как правило, там были карикатурные картинки наших учителей и одноклассников. Я сделал пометку в голове просмотреть всё это более внимательно после того, как Джерард уедет в Нью-Йорк. Тогда я смогу прочитать его письмо, а также остальные переписки с Колином, и притвориться, что у меня снова есть друзья и я популярен.

– Эй, ты ведь ещё не смотрел мою записку, правда?

– Нет, но мне очень хочется.

– Ну, ты же дождешься, когда я уеду, да?

– Да.

– Хорошо. Тебе нравится фотографировать, не так ли? – подметил он.

Я на секунду прекратил копошиться в коробке и довольно усмехнулся, немного нервничая из-за разговора о том, что было мне близко.

– Ну да. Мама купила мне фотоаппарат на Рождество, когда мне было десять лет. И я начал снимать. Постоянно. Мне это нравилось. Но через несколько лет камера сломалась. Она просто перестала работать, я думаю из-за того, что я слишком много ею пользовался. Ну, или же это просто была дерьмовая модель. Сейчас мы не можем позволить себе новую камеру, поэтому я больше не фотографирую. Иногда я скучаю по всему этому. Есть что-то такое в фотографиях… они захватывают момент времени и… – я замер, глядя на наш совместный снимок с выпускного вечера. – Они улавливают вещи, которые не может подметить глаз…

Я заметил его ладонь на своей пояснице только тогда, когда он наклонился немного вперед. Рассматривая фотографии, я так следил за каждым своим движением, так старался выглядеть красивым и не оплошать, что совсем не обратил внимания на то, что он обнял меня. Я смотрел на Джерарда еще секунду или две, а потом почувствовал, как волна тепла медленно плывет по шее вверх, прямо к лицу. Резко опустив глаза, я вернулся к коробке, продолжая в ней копаться. Мне действительно нужно быть более организованным.

Наконец я наткнулся на нужную фотографию и вытащил её наружу. Я разглядывал снимок и всё ещё не верил, что моего папы не было в живых. Да, прошло уже девять лет, но иногда мне становилось невыносимо грустно, когда я вспоминал о нём. Я хотел знать, каково это – снова иметь отца. Я начал думать о том, какой была бы моя жизнь сейчас, если бы он был жив. Я внимательно изучал фотографию, а чувство тоски сжимало мое сердце с каждым вздохом.

Я находился во дворе, играясь на лужайке. Видимо, это было лето, потому что я был одет в синие шорты и голубую майку, с нарисованным на ней баскетбольным мячом. Я никогда не любил баскетбол. Мои волосы были коротко острижены, а губы растягивались в огромной улыбке, поскольку мой папа сидел рядом на земле в паре легких джинсов и зеленой футболке. Он был довольно тощим с такими же короткими каштановыми волосами, как у меня, и с такой же глупой счастливой улыбкой на лице.

Мы расположились на газоне и смотрели в камеру, пока в эту самую секунду моя мама делала снимок. Я был больше похож на маму. Практически все черты лица я унаследовал от неё, но эта ненормальных размеров улыбка мне точно досталась от папы. Его лицо было овальной формы с широким подбородком, моё же лицо можно назвать округлым.

Я отдал фотографию Джерарду, чтобы он мог лучше ее разглядеть. Я наблюдал за тем, как он посмотрел вниз, улыбнулся и спустя несколько секунд произнес:

– Вы такие милые. У вас, парни, одинаковые улыбки, – он вернул мне фотографию.

– Иногда я скучаю по нему, – признался я.

Джерард обнял меня за талию и притянул к себе, нежно и одновременно крепко. Мы оба смотрели на снимок.

– Что с ним случилось? Если не хочешь, можешь не рассказывать.

– О, нет, всё нормально. Он погиб в автокатастрофе. Его сбил грузовик, за рулем которого сидел пьяный водитель. Как вообще водитель грузовика может напиться? Как это, блять, возможно? То есть, мы часто слышим о ситуациях, когда кто-нибудь напивается вдребезги на вечеринке, садится за руль и в таком состоянии едет домой. Но что за ёбаные проблемы были у этого ублюдка? Что заставило его выпить прямо на рабочем месте? Он что, решил покончить жизнь самоубийством и нечаянно прихватил с собой на тот свет моего папу? Меня успокаивает лишь то, что отец скончался сразу. У него было много черепно-мозговых травм и перелом шеи из-за заклинившего ремня безопасности.

– Ох, мне так жаль. По крайней мере, он не мучился, верно?

– Да, верно.

– Ладно, – он нежно улыбнулся. – У тебя тут есть действительно очень классные фотографии. Ты обязательно должен пойти на специальные курсы и стать фотографом!

– Спасибо. Я иногда тоже так думаю. Это занятие делает меня счастливым. Фотография убивает суетливость и дарит гармонию и спокойствие, понимаешь? С помощью фотоаппарата ты можешь сделать вещи ещё более красивыми.

– Ты такой романтик, Фи.

– Хах, нет. Я просто люблю нажимать на кнопку, вот и всё, – усмехнулся я.

– У тебя на самом деле получаются хорошие фотографии. Мне нравятся ракурсы, под которыми ты их снимаешь, и что не все кадры сделаны строго по центру. Они выглядят как произведения искусства, ты как будто сам, своими руками выстраиваешь картину, придаёшь ей смысл. Это точно не просто фотографии, это нечто большее.

– Мне было двенадцать или около того. Уж поверь мне, меньше всего я тогда задумывался о ракурсах, искусстве и прочей ерунде.

– Ну, значит, у тебя врожденный талант. Спасибо, что показал мне коробку памяти.

– Не за что.

– Какие еще секреты ты от меня скрываешь?

– Никаких, клянусь! Хотя нет, подожди. Я хотел рассказать тебе об одном сне…

– О, да? И что же тебе приснилось? Мы занимались диким сексом на нашем холме, Фрэнки?

– Черт, нет, мы не занимались сексом. Господи, Джерард, – я закатил глаза и покачал головой. – Это страшный сон, кошмар. Мы с тобой куда-то едем, но потом ты вдруг исчезаешь, а я остаюсь в машине один. Я должен сесть за руль, чтобы продолжить ехать, но я не могу. Все заканчивается тем, что я падаю в воду…

– Какую воду?

– Не знаю. Но вокруг всегда есть вода. Это похоже на океан или что-то такое.

– Оу, эм… тебе не кажется странным, что твоя любимая песня Wave Of Mutilation*, и в своём сне ты как раз падаешь на машине прямо в океан? Я имею в виду, в этом есть небольшое… окей, есть очевидные параллели. Поклянись, что не причиняешь себе боль?

– Нет, ничем таким я не занимаюсь. И я не думаю, что тут есть какое-то сходство. Потому что во сне я умираю, а он в песне – нет. Как только машина попадает в воду, я просто… умираю.

– Ты умираешь?

– Да, я тону.

– Что за херня? А где я?

– Не знаю. Ты исчезаешь до того, как управление выходит из-под контроля.

– И я не спасаю тебя?

– Нет.

– Видишь? Поэтому я и боюсь за тебя. У тебя есть страх перед водой? Потому что это странно… тебе часто это снится? У меня… иногда у меня тоже бывают плохие сны.

– Ну, я никогда не занимался плаванием профессионально, но я и не боюсь воды. Просто обычно перед тем, как уснуть, я много думаю… о разном, а потом я просыпаюсь и сразу же вспоминаю свой кошмар во всех подробностях.

Он закусил губу и склонил голову к плечу.

– Я понятия не имею, что всё это означает. Может быть, тебе это снится, потому что… ну, ты скоро останешься один, и ты… эм, вроде как не можешь поехать… со мной.

Я энергично закивал.

– Да, я думал о том же самом. Моё подсознание как будто говорит мне, что я должен взять в руки управление своей жизнью? Или что-то такое, я не знаю. Я даже не знаю, для чего рассказал тебе об этом.

– Эй, нет, всё нормально. Мне нравится, что мы делимся подобным друг с другом. У меня тоже есть странный сон. Он снился только один раз, но я всё равно хочу рассказать тебе о нём. Так вот. Мы с тобой идём по какому-то переулку, потом резко становится темно, улицу накрывает сумерками, и вдруг на твоё лицо падает огромная и непроглядная тень, я перестаю видеть тебя, но тут ты начинаешь кричать, потому что тоже не видишь меня. Дальше всё очень размыто. На улице снова день, и мы убегаем от копов, думаю, они хотели нас разлучить, но мы ни черта не можем от них оторваться. Мы оказываемся на каком-то крутом обрыве, я кричу тебе, чтобы ты следовал за мной, но ты вдруг прыгаешь с обрыва… и ты не падаешь вниз, ты паришь в воздухе какое-то время, а затем… исчезаешь. Если хочешь знать, я думаю, что в этом сне мы с тобой Бэтмен и Робин.

– О, ну… это немного странно, что мы оба исчезаем во снах друг друга.

– Да, но в моём случае сон заканчивается более позитивно. Ты не умираешь, ты летишь, я в этом уверен.

Когда я понёс коробку памяти обратно в шкаф, то увидел себя в зеркале и не смог отвести глаз. Я выглядел ужасно. Я сел на пол, моментально пронизанный отвращением, и натянул на голову капюшон, чтобы спрятать себя от Джерарда. Меня накрыло непреодолимым желанием погрузиться в свой мир и полностью сосредоточиться на зеркале, но я действительно не хотел, чтобы Джерард об этом знал. Он оставался сидеть под таким углом, что ему не было видно ни моего отражения, ни моего лица.

Мой подбородок был слишком округлым, а линия челюсти заметно выбивалась из общих черт лица. У Джерарда было идеальное лицо. Оно имело мужественные формы, и он не выглядел уродливо, когда улыбался. Каждая маленькая деталь в нём была на нужном месте. Когда улыбался я, кожа возле губ и глаз собиралась в отвратительные складки, и я становился похож на куклу чревовещателя. Несмотря на то, что я ни разу не обернулся за это время, образ Джерарда крепко засел в моей голове, и я никак не мог от него избавиться.

Я действительно не знал, почему так много времени тратил на зеркало. Дело было не в том, что мне нравилось смотреть на себя, ведь слова «удовольствие» и «счастье» – это последние слова, которыми можно было описать моё состояние в подобные моменты. Это причиняло огромную боль, уничтожало меня, но я должен был быть в курсе того, как выгляжу. Каждый раз, когда мы с Джерардом ехали в машине, я откидывал верхнюю панель с маленьким зеркальцем и пялился в него неприлично долго, пытаясь красиво уложить волосы или подобрать наиболее удачное выражение лица. Но даже тут я не имел особых успехов, потому что спустя несколько минут Джерард с раздражением откидывал зеркало обратно, хотя на тот случай у меня были солнцезащитные очки, благодаря которым я всегда мог скрыть некоторые недостатки и не думать об этом.

И вот сейчас я сидел на полу своей спальни перед зеркалом и задавался вопросом, сколько времени у меня есть в запасе, пока он не заметит, что я делаю. Я предполагал, что не так уж и много. Обычно он слишком быстро замечал скачки моего настроения.

Я продолжал рисовать в воображении Джерарда. Он был таким симпатичным с его длинными закручивающимися ресницами, с идеальными чертами лица, не имеющими ни капли схожести со мной. Мои глаза были ассиметричными. Мне не нравилось то, как левое веко, казалось, свисало немного ниже, чем правое. Это выглядело уродливо. Левая бровь, более выгнутая к центру формы, также не вызывала приятных чувств. И стоит ли говорить, как я ненавидел шрам, оставшийся на лбу после ветрянки, которой я переболел в пять лет.

Я не знал, считалось ли это нормальным для мужчины – желание стать симпатичным, но меня это, блять, не волновало. Я хотел быть привлекательным. Или красивым. Я хотел источать красоту, свободу и уверенность.

Запустив пальцы в чёлку, я попытался уложить её в максимально выигрышном варианте, но разве это возможно? Чёрт, нет. Волосы достаточно успели отрасти, и теперь я мог прикрыть ими большую часть лица, если бы мне это было нужно. Когда я вытащил пальцы, чёлка свободно упала на глаза, доходя почти до самого носа.

– Фрэнки, иди сюда.

Качнув головой, я стряхнул волосы с лица, чтобы разглядеть и возненавидеть себя ещё больше, и наклонился к зеркалу, уставившись на свои губы. Они были ужасно кривыми и несимметричными. Середина верхней губы располагалась не ровно под носом, как у обычных людей, а была немного смещена влево. Почему мне, блять, так не повезло с грёбаным лицом?

– Давай, Фрэнки, иди сюда. Оставь зеркало в покое и вернись ко мне.

Такая отвратительная внешность являлась одной из причин, почему я оставался изолированным от мира. Как кто-то может захотеть смотреть на меня? Разглядывая своё отражение сейчас и сравнивая себя с тем, каким я был в детские годы, я мог сделать вывод, что со временем я превратился в урода.

А теперь посмотрите, что мы имеем. Я сижу на полу и плачу, потому что хочу быть красивым, но знаю, что этого никогда не случится. Я чёртов слабак. Не удивительно, что никто не горит желанием разговаривать со мной.

Может быть, если бы я был более уверенным, то прямо сейчас я бы лежал на кровати вместе с Джерардом и рассказывал о своих чувствах к нему. Может быть, если бы я не был таким страшным, то я бы наконец избавился от невероятного груза, давящего на плечи и смог бы дышать полной грудью. Но нет, всё по-прежнему. Возможно, дело в беспощадно текущих по моим щекам слезах, которые сдавливают горло и выкачивают из лёгких весь воздух, заставляя меня дышать открытым ртом.

Как ему вообще не противно находиться со мной в одной комнате? – спросил я у своего любимого зеркала, волшебным образом снимающего пелену с моих глаз. Как он может жить в одном городе со мной?

Вдруг я почувствовал пару ног, остановившихся по обе стороны от моего тела. В следующую секунду Джерард сел позади меня, легко просунул руки в передний карман моей толстовки и уткнулся острым подбородком в правое плечо.

– Не прикасайся ко мне.

Словно не слыша моих слов, он только крепче обнял меня, сжав ладони.

У меня не оставалось выбора, кроме как встретиться с ним взглядом в зеркале ровно в тот момент, когда он, выдавив из себя лёгкую улыбку, закрыл глаза и поцеловал то место, где мгновение назад лежал его подбородок. Я ощутил, как защитный барьер в виде капюшона медленно сполз назад, освобождая мои взъерошенные волосы и ещё сильнее выставляя меня напоказ перед ним.

Устало прикрыв веки, я попытался мысленно огородиться от Джерарда. Я испытывал стыд из-за того, что он в очередной раз старался разрядить обстановку. Он поцеловал меня в затылок, но я не хотел сейчас даже этого. Мне было невыносимо жарко и душно от пролитых слез и теплой толстовки, надетой посредине лета в доме, в котором семья не могла позволить себе кондиционер. Что ж, возможно, это не самое умное решение, но мне нравилось, что одежда давала чувство защищенности.

Я взглянул на Джерарда – его глаза до сих пор были закрыты, и, о господи, нет… он сидел так близко и так крепко обхватывал меня ногами, что я без труда ощущал выпуклость в районе паха, которым он прижимался сзади, о нет…

Мы занимались сексом, и сейчас я просто не могу поверить, как я с такой легкостью разделся перед ним тогда, не говоря уже о том, что без колебаний позволил ему трахнуть меня. Видя себя теперь как на ладони, я задавался вопросом, как, блять, Джерард находился со мной в одной постели и даже не закрывал глаза, чтобы избавиться от моего мерзкого лица. Наверно, ему далось это с трудом.

Я думал, что всё было в порядке. Мне казалось, что в его объятиях я должен чувствовать себя в безопасности, что такие моменты только сближают нас. Но я не мог. Сейчас он унижал меня своим присутствием. Недовольно захныкав, я попытался отстраниться от него, но потерпел неудачу.

Я посмотрел в зеркало и снова испытал отвращение. Из-за того, что я плакал, мой подбородок противно дрожал, а кожа на шее казалась ещё более дряхлой и отвисшей, чем обычно.

– Что случилось, куколка? – спросил Джерард, заглядывая в мои глаза напрямую, а не через отражение.

– Я не куколка, – огрызнулся я, – хватит, блять, меня так называть.

– Ты куколка, – прошептал он.

– Нет!

Я вцепился в его руки, чтобы оторвать их от себя, но он только крепче сжал пальцы на моем животе.

– Я бы хотел, чтобы ты перестал постоянно на себя пялиться. Тебе нужно избавиться от этого зеркала, я не шучу.

– Я должен знать, что я из себя представляю.

– Но ты видишь себя в искаженной форме. Мы уже столько раз говорили об этом.

– Нет. Нет, я просто урод…

– Чувак, у меня встаёт, когда я всего лишь смотрю на тебя.

Я нахмурился и снова заёрзал, желая высвободиться.

– Ты не помогаешь.

Тупой придурок, оставь меня в покое!

– Ну, извини, я не психолог. Серьезно, Фрэнки, тебе правда нужна моя помощь, чтобы понять, насколько ты красив? Взгляни на себя. Не на физическую оболочку, нет. Загляни внутрь, найди себя.

– Ты уже говорил мне это… давно. Но твои слова ничего не значат, потому что я по-прежнему такой же отвратительный кусок дерьма. И я жалуюсь сейчас не для того, чтобы напроситься на комплименты. Я не могу найти себя. Как это вообще возможно? Нельзя заглянуть внутрь себя через ебаное зеркало. Это только отражение, картинка. А реальность – это то, что вижу я сам. И вижу я… лишь недостатки.