Текст книги "Следуя сердцу (СИ)"

Автор книги: Eli Von

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

– И в качестве кого ты хочешь поехать? – не меняя тона, задал следующий вопрос король Мобэй.

– А я могу выбирать? – немного растерялась Чангэ, не ожидавшая такого быстрого согласия.

– Сначала скажи.

– Хочу поехать как Принцесса Мобэй, – честно ответила она, удивляясь собственному бесстрашию. – То есть, как ваша младшая сестра. Что вы думаете об этом?

– Пусть будет так, – невозмутимо ответил Пуса.

Чангэ сложила перед собой руки и вежливо поклонилась:

– Благодарю, король Мобэй.

Он усмехнулся.

– С первого дня, когда ты выманила у меня воробейник, и до сих пор у тебя, похоже, все находится под контролем. Хорошо, что ты друг, а не враг… А Ашилэ Сун?..

– Он будет сопровождать меня.

Король Мобэй задумчиво кивнул. Он видел достаточно, чтобы понимать, что их двоих больше ничто не сможет разлучить.

…

Двадцать дней спустя немногочисленная и не слишком приметная группа путешествующих въехала в столицу империи Тан, следуя за едущим впереди на коне Вэй Шуюем. В крытой повозке с занавесями золотисто-желтых тонов, повторяющих цвет песков в пустыне, находились обе принцессы: Чангэ и упросившая отца отпустить ее в Чанъань принцесса Тудзя. Сун в форме охранника сидел снаружи повозки, еще один охранник вел в поводу тянувшего повозку вороного коня. По бокам шли шесть одетых в белые платья с золотистой отделкой служанок: официально они принадлежали принцессе Мобэй, то есть Чангэ, на самом же деле, кроме Мими Гули, остальные были служанками принцессы Тудзя, как и охранники, сопровождавшие вторую повозку с вещами.

Тудзя с любопытством разглядывала незнакомый город, наполовину высунувшись из повозки.

– Сун, ты наверно уже бывал в Чанъане, – непринужденно тараторила она. – Такой большой и красивый город! Здесь должно быть намного интереснее, чем в Мобэй или в Монане. И, говорят, много всяких вкусных вещей… Эй, подождите! – крикнула она Вэй Шуюю, немедленно остановившему коня и поднявшему руку, показывая, что услышал. – Это интересно! Сун, Чангэ, я хочу кое-что купить!

Вовсе не заботясь о получении ответа, она выскочила из повозки и побежала к ближайшему продавцу сладостей, лавируя среди пока немногочисленных покупателей. Двое охранников тут же бросились следом, в то время как остальным пришлось запастись терпением в ожидании неугомонной принцессы Монаня.

Сун повернулся к Чангэ, с болезненно озабоченным видом оглядывающей дома и людей, спешащих по своим делам. В глазах ее таилась глубокая печаль. Принцесса явно вспоминала о трагических событиях своего прошлого.

– Мне жаль, что тебе пришлось вернуться в это печальное место, – с сочувствием произнес Сун, краем глаза замечая острый взгляд, брошенный на него подъехавшим ближе Вэй Шуюем. Все время в пути посланник вел себя учтиво, не пытаясь излишне привлекать внимание Чангэ, но Сун часто замечал и его следящий взгляд, и то, как он прислушивался к их с Чангэ разговорам. Прислушивался Вэй Шуюй и теперь, но Суна это не волновало, он не собирался делать тайну из своих отношений с Чангэ.

– Все в порядке, – покачала головой принцесса. – Просто мной владеют неоднозначные чувства.

– Как только закончим, я сразу же увезу тебя из Чанъаня, – пообещал Сун, и, немного подумав, тихо спросил: – Трудно предсказать, будет ли здесь безопасно. Ты готова?

– Настоятельница Скита Плывущих Облаков как-то сказала, что нужно следовать сердцу и принимать последствия, – ответила Чангэ. – Если бы я думала только о своей безопасности и избегала проблем и трудностей, я не была бы той Ли Чангэ, которую ты знаешь. Что бы ни случилось, я не стану ни о чем сожалеть… Знаешь, сейчас мне кажется, будто прошло много лет. Когда-то я делала все, чтобы сбежать из Чанъаня, а теперь вот возвращаюсь, не задумываясь о том, что со мной может случиться. Люди быстро меняются, да, А-Сун?

– Ты сбежала, спасая свою жизнь, – мягко заметил Сун. – А теперь вернулась, чтобы помочь выжить еще многим людям. Ты не изменилась, Чангэ. И не сделала ничего неверного.

– Как я могу радоваться тому, что выжила я одна, когда из-за войн гибнут тысячи других?! Спасение людей означает спасение и себя тоже.

Сун улыбнулся.

– Не волнуйся. Я защищу тебя.

– Я теперь принцесса Мобэй, – шутливо задрала нос Чангэ. – Кто посмеет убить меня?

– Точно, – сделав серьезное лицо, поддержал шутку Сун. – С таким непревзойденным охранником как я никто не посмеет и пальцем тебя коснуться.

Он добился своей цели. Чангэ улыбнулась, отражая его улыбку, и печальное выражение исчезло из ее глаз.

========== 6.8 Встреча в храме ==========

Комментарий к 6.8 Встреча в храме

timeline: 40 серия

Императорский двор Тан подходил очень серьезно к вопросам безопасности. Приглашенные главы кланов были размещены на обособленной и хорошо охраняемой южной придворцовой территории, в гостевых покоях, называемых Аркадами. Многие главы приехали заранее и уже вели между собой оживленные беседы во внутреннем дворе Аркад.

К удивлению Суна, Вэй Шуюй миновал Аркады и сопроводил их к небольшому закрытому двору, внутри которого, несмотря на все еще довольно прохладную погоду, вовсю цвели цветы и зеленели деревья.

– Вам не обязательно жить среди остальных, – обратился посланник к Чангэ, снова глядя на нее так раздражавшим Суна теплым взглядом. – Это место выделено специально для вас. Здесь тихо и уютно.

– Очень мило. Благодарю за заботу, – вежливо улыбнулась в ответ Чангэ, прилежно исполняя роль принцессы Мобэй.

– Тебе обязательно соблюдать формальности? – на мгновение опустив взгляд, удрученно спросил Вэй Шуюй, но тут же дружелюбно продолжил, снова глядя на Чангэ: – Если вам здесь не придется по душе, ты можешь сказать мне об этом в любое время.

Чангэ кивнула, все еще держа улыбку. Суну показалось, что она чувствовала себя немного неловко.

– Спасибо, что проводил нас, – желая спровадить посланника как можно скорее, твердо произнес он, выходя вперед. – Дальше мы справимся сами. Ты, наверно, должен доложить императору.

Вэй Шуюй не взглянул на Суна, но игнорировать его слова не стал.

– Отдыхайте, – еще раз взглянув на Чангэ, сказал он, и удалился, учтиво поклонившись на прощание. Чангэ посмотрела на Суна с благодарностью, но смешинки в ее глазах выдавали, что его ревность не осталась незамеченной.

– Я должна встретиться с очень важным человеком, – сказала она.

– Пойду с тобой, – решительно отозвался Сун. С того самого момента, как они въехали в Чанъань, он чувствовал необъяснимую тревогу, будто на них надвигалось что-то очень нехорошее. Предчувствия редко обманывали его, и потому он не собирался позволять Чангэ бродить в одиночку там, где ей может грозить опасность, – будь то Чанъань или императорский дворец.

Чангэ смерила его сверху донизу оценивающим взглядом и, поколебавшись для виду, весело улыбнулась, согласно кивнув:

– Конечно!

…

Все время, что они обходили торговые ряды и лавки в центре Чанъаня, следуя известному только Чангэ плану, Сун размышлял о том, с кем им предстоит встретиться, и почему этот человек был важен для принцессы. Но только когда они начали подниматься к небольшому буддистскому храму на окраине города, у него появилось предположение.

– Что это за место? – легко спросил он, разглядывая надпись над входом «Будь великодушен» и стараясь замаскировать охватившее его волнение проявлением любопытства.

– Здесь спит долгим сном моя мама, – серьезно ответила Чангэ. – Я привела тебя встретиться с ней.

– О! Надеюсь, я произведу хорошее впечатление, – неловко пошутил Сун, оглядев себя и старательно поправляя чуть перекосившийся пояс.

Чангэ, должно быть, заметила его волнение. Она всегда была внимательной.

– Если бы мама могла увидеть тебя, ты бы ей понравился, – успокаивающе сказала она и протянула ему руку.

Так, взявшись за руки, они вошли в небольшой светлый павильон храма, в центре которого, возле позолоченной фигуры медитирующего будды, была установлена бронзовая поминальная табличка с незатейливой надписью «Светлой душе госпожи Цзинь». Легким дымком курились палочки с благовониями, а на столике с подношениями стояли небольшие чаши с разными фруктами.

– Похоже, кто-то часто бывает здесь, – оглядевшись, сделал вывод Сун. – Ни пылинки вокруг, и подношения выглядят довольно свежими.

– Ты прав, – согласилась с ним Чангэ, забрав у него переносной короб с купленными фруктами и сладостями и раскладывая их на приобретенный вместе с подношениями небольшой изящный поднос. – Интересно, кто посылает слуг, чтобы поддерживать здесь порядок – Лэйянь или Шуюй? Когда я покидала Чанъань, то опасалась, что никто никогда больше не вспомнит об этой невинной жертве. Теперь мне будет легче на душе.

Они опустились на колени перед поминальной табличкой, совершили почтительный поклон. Обычаи поминания ушедших у степных народов были другими, но Сун, осознавая значимость происходящего, готов был следовать традициям Тан.

– Мама, я вернулась. Я пришла, чтобы увидеться с тобой, – обратилась Чангэ к духу матери так естественно, словно та в самом деле стояла перед ней. – И привела с собой друга. Познакомься, это Сун.

– Я, Ашилэ Сун, приветствую госпожу, – приложив руку к груди в приветственном жесте степных народов, почтительно произнес Сун, глядя на поминальную табличку, потом спросил Чангэ: – Чангэ, могу я что-то сказать твоей маме?

Чангэ кивнула. Сун налил в чарку вина из стоявшего тут же кувшина, медленно окропил им землю перед собой и заговорил:

– Госпожа, это наша первая встреча. У меня не было возможности подготовиться, поэтому прошу принять это вино в качестве извинения и как знак моего уважения… Чангэ пережила много неприятностей из-за меня. За это я прошу прощения. Так вышло, что мы постепенно полюбили друг друга. Поэтому прошу вас позволить мне впредь заботиться о ней. – Он поглядел на притихшую Чангэ, чуть улыбнулся и уверенно продолжил: – Госпожа, вы можете быть спокойны. Я буду любить ее и заботиться о ней изо всех своих сил.

– Что за глупости ты рассказываешь моей маме? – не глядя на него, почти шепотом одернула его Чангэ, сгорая от смущения.

– Это не глупости. Я говорю с ней искренне, – мягко ответил Сун, повернувшись к ней. – Помнишь, что ты сказала мне в Лояне? Что говорила в Мобэй? Ты ведь не собираешься отказаться от своих слов? – Сун снова повернулся к поминальной табличке и, возобновив уверенный тон, которым говорил с госпожой Цзинь, добавил: – Мужчины степей любят, защищают и заботятся о любимых девушках.

Чангэ помолчала немного, справляясь с неловкостью, а когда снова заговорила, на лице ее появилась слабая улыбка.

– Мама, я… мы с Суном будем навещать тебя. Вместе.

Она хотела добавить что-то еще, но Сун, раньше нее услышавший тяжелые шаги снаружи, резко поднялся, поворачиваясь к открытым дверям павильона, где, удивленно глядя на поднявшуюся следом за ним Чангэ, замер император Тан Ли Шимин.

Немая сцена не продлилась долго.

– Чангэ? – Ли Шимин шагнул навстречу принцессе, и Сун, едва сдержав порыв заслонить Чангэ собою, встал рядом с ней, настороженно наблюдая за ним и вошедшим следом за императором молодым стражем с таким же, как у них, коробом в руке. – Чангэ. Последний раз мы расстались у реки Вэй. Я рад, что у тебя все хорошо.

– Я переживу что угодно, до тех пор, пока своими руками не расправлюсь с убийцей, – непримиримо ответила Чангэ, гордо вскинув голову.

Ли Шимин вздохнул. От внимательного взгляда Суна не укрылось, как медленно угасла радость в его глазах, сменившись чем-то похожим на смирение. Обойдя Чангэ, он приблизился к столику с приношениями, зажег палочку благовоний и молча поклонился, сложив перед собой руки. Молодой страж начал выставлять из короба приношения, заменяя те, что были на столике до этого. Его движения были быстрыми и привычными, Сун подумал, что он делал это далеко не в первый раз.

– К чему это притворство? – снова не сдержалась Чангэ. – Тебе здесь не место. Как ты смеешь приходить и нарушать ее покой? Ты тоже ходишь под небесами. Если не страшишься небесной кары, то знай – когда-нибудь, рано или поздно, я убью тебя своими собственными руками.

Ли Шимин напрягся, словно слова Чангэ, наполненные горечью и ненавистью, причиняли ему физическую боль. Потом повернулся к Чангэ и терпеливо, словно объяснял ребенку, опроверг ее последние слова:

– Чангэ, если бы ты действительно хотела убить меня, я уже был бы убит у реки Вэй. Это ведь ты стреляла тогда?

– Я не собиралась спасать тебя, – тихо сказала Чангэ, не опровергая его слов. – Кого я хотела спасти, так это людей Тан.

– Понимаю. Ты смогла поставить интересы Тан и его жителей впереди своих. Ты не позволила разрушить империю из-за личной вражды. Хорошо! Очень хорошо! Ты действительно повзрослела… Советник Ду рассказал мне, что ты сделала в Лояне…

– Что с того? – грубо прервала его Чангэ. – Я не прощу тебя.

– Я никогда не желал прощения, – Ли Шимин с тоскою оглянулся на поминальную табличку. – Ни от тебя, ни от Цзинь.

– Замолчи! Не смей произносить ее имя! – яростно выкрикнула Чангэ, сжав кулаки, и шагнула к нему. Молодой страж схватился за меч и бросился было к ней, но Сун остановил его, раскрытой ладонью удержав на месте. Он знал, что Чангэ не пойдет дальше слов. И ему уже было ясно, что Ли Шимин не причинит вреда Чангэ. Постороннее вмешательство было ни к чему.

– Фан И, отступи, – приказал стражу Ли Шимин. Тот нехотя повиновался, не сводя с Чангэ подозрительного взгляда.

А Ли Шимин задержал свой внимательный взгляд на Суне. Почему-то этот взгляд породил у Суна четкое ощущение, что император Тан прекрасно знает, кто он такой. Он не хотел думать, что Вэй Шуюй стал бы раскрывать то, о чем его просила умолчать Чангэ. Неужели кто-то еще в окружении императора знал о том, что он жив?

– Чангэ. Я вырастил тебя, – произнес император, с отеческой гордостью глядя на внезапно растерявшую весь свой пыл и гнев Чангэ. – Я знаю, что ты хороший человек. Вы двое… – он еще раз встретился взглядом с Суном и улыбнулся, – подходите друг другу. Теперь, когда он может быть рядом и защитить тебя, думаю, Цзинь будет спокойнее.

…

После того, как Ли Шимин покинул храм, Чангэ еще долго стояла, сосредоточенно глядя на поминальную табличку. Сун не мешал ей, размышляя о взаимоотношениях императора Тан и опальной принцессы.

Ли Шимин, по всей видимости, хорошо относился к Чангэ и искренне беспокоился о ней. То, что он любил ее мать, а в этом Сун не сомневался, могло быть причиной такого отношения, но вряд ли единственной. Поверить в то, что он отдал бы приказ убить Чангэ, было не проще, чем в то, что он мог собственноручно расправиться с любимой женщиной. Император Тан не производил впечатления человека, готового ради власти идти по головам и убивать близких…

– Значит, это Ли Шимин приходил к маме все это время… – наконец заговорила Чангэ. – А-Сун, скажи, почему так сложно ненавидеть этого человека?.. Он убил моих родителей. Убил маму, к которой всегда относился с большой теплотой… Он был мне больше отцом, чем родной отец, – заботливый, добрый, внимательный. Всем, что я знаю, я обязана ему… Я считала его справедливейшим человеком в мире. И не могу отрицать, что он хороший император. Как он мог так поступить?

Сун мог бы рассказать ей о своих предположениях, основанных на почерпнутой из донесений соглядатаев в Чанъане информации. Но был ли смысл порочить убитого отца в глазах дочери? Да и убийства матери это не оправдало бы. Поэтому, не решаясь обнять Чангэ в присутствии духа ее матери, он положил ей руки на плечи и, заглянув в глаза, ответил:

– Чангэ, не старайся так сильно. Иногда то, что видят наши глаза, – это не вся правда. Ты не можешь знать всего, что происходило между ними… Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Когда Айя умерла из-за Шээра, я тоже готов был убить его на месте. Но если бы я действительно убил его, все Соколиное войско оказалось бы замешанным, множеству людей угрожала бы опасность. Это не то, чего я хотел. И не то, чего хотела моя мама. Ты отказалась от мести, потому что заботишься о тысячах жителей Тан, чье благосостояние зависит от императора. Думаю, твои родители не стали бы винить тебя за этот выбор. И если так, то стоит ли отравлять свою душу ненавистью?

– Ты точно понравился бы моей маме, – вздохнула Чангэ. – Накануне… того дня она заставила меня поклясться, что я не буду жить с ненавистью в сердце. Может быть, она знала…

========== 6.9 Победа ==========

Комментарий к 6.9 Победа

timeline: 40-42 серии

Не каждый союз будет долговременным и прочным, если был заключен без искреннего стремления и изначального доверия между сторонами, из страха перед ситуацией или неуверенности в собственных силах. Успех любого объединения состоит в наличии убедительного и сильного лидера, а также в проверенных временем гарантиях для всех вовлеченных сторон, обеспечивающих достижение целей союза.

Собравшиеся в Чанъане посланники представляли кланы пустыни, которые опасались растущего давления со стороны рода Ашилэ. Но у них не было и уверенности в том, что Тан не уподобится Ашилэ, используя их для своих целей и игнорируя их нужды. Убедить их в достоинствах союза было непросто, в то время как поколебать решимость вступить в союз – сравнительно легко. Очевидно, именно на этом собиралась сыграть принцесса Ичэнь, вместе с шадом прибывшая на следующий день в Чанъань, якобы, чтобы подтвердить мирные намерения рода Ашилэ.

Мрачное предчувствие, охватившее Суна при въезде в Чанъань, оправдалось быстро и неожиданно. Конечно, и он, и Чангэ понимали, что Ичэнь узнает о переговорах в Чанъане. Только Сун не думал, что она решит лично вмешаться. Наблюдая панику, растущую среди глав кланов уже от одного упоминания о присутствии Ашилэ в Чанъане, Сун вспомнил, что сказала ему Чангэ в Мобэй: «Если мы ничего не сделаем сейчас, потом будет слишком поздно». Оставалось надеяться, что еще не было поздно, и Тан сможет переиграть Ичэнь в ее нечестной игре.

Ичэнь не удивилась тому, что Сун жив, – должно быть, у нее оставались подозрения, что с истреблением двух сильных войск в пустыне дело нечисто, – наоборот, ее пристальный взгляд стал жестким и расчетливым, словно она уже прикидывала, как использовать это в свою пользу. В глазах Шээра, когда он, насмешливо ухмыльнувшись при виде Чангэ, одетой как принцесса Мобэй, перевел взгляд на стоящего рядом Суна, отразилось столько противоречивых эмоций, что Суну сразу стало ясно – шад, по крайней мере, был непричастен к планам катунь уничтожить Соколиное войско. Ненадолго он задумался о том, мог ли Шээр вообще ничего не знать о планах Ичэнь. В конце концов, Сун никогда не сомневался в том, что он был искренне предан Великому Хану, и Ичэнь не могла не учитывать этого. Или шад что-то знал, но молчал, потому что она была его матерью?

Приветственный банкет для посланников пустыни, на котором гостей от имени императора приветствовала наследная принцесса Юнань, или Лэйянь, как звала ее Чангэ, едва не превратился в прощальный после заявления Ичэнь о скором заключении обещанного предыдущим императором брака между шадом и принцессой Тан, сделанного с такой уверенностью, что как минимум две трети присутствующих уже готовы были собирать вещи и возвращаться по домам, убежденные в бесполезности дальнейших переговоров: соглашаясь на этот брак, Тан попадал под влияние Ашилэ, но и отказ от обещания значительно ослаблял позицию Тан, заставляя сомневаться в надежности его обещаний как союзника. Лэйянь выглядела растерянной и вскоре покинула банкет, а Чангэ до самого конца что-то напряженно обдумывала, переводя нечитаемый взгляд с катунь на Шээра. Суну она сказала только одно:

– Я не позволю Ичэнь победить.

И действительно, не позволила.

Когда на следующий день Ичэнь, уверенная в беспроигрышности своего положения, едва выслушав приветственную речь императора Тан, обращенную к собравшимся главам кланов и посланникам, с поразительным пренебрежением к статусу Ли Шимина потребовала от него прежде всего огласить решение Тан о браке, Чангэ, дерзко нарушая этикет, обратилась к собравшимся, не дожидаясь его ответа:

– Как сказала уважаемая катунь, брак с принцессой Тан должен способствовать укреплению дружских отношений. Мы все собрались здесь, потому что хотим дружеских отношений с Тан. А раз так, пусть победит сильнейший. Ваше Величество, император Тан, почему бы не устроить соревнование за руку принцессы? Это будет справедливо для всех нас.

Посланники кланов заговорили между собой, по большей части соглашаясь с ее словами. Шээр хмурился, недовольный вмешательством Чангэ, но явно без задних мыслей. Катунь под маской спокойного ожидания была в бешенстве. Лэйянь смотрела на Чангэ с немым вопросом во взгляде. И только Ли Шимин сосредоточенно размышлял, оценивая предложение.

– Замечательная идея! – звонко поддержала Чангэ юная принцесса Монаня. – Пусть принцесса Юнань достанется победителю! Молодой хан, дерзнешь принять вызов?

Шээр нерешительно посмотрел на катунь. Та едва заметно покачала головой, но Чангэ тут же нанесла удар по его самолюбию, задорно спросив:

– Или молодой хан испугался?

– Что за чушь? Чего мне бояться? – предсказуемо вскинулся Шээр, чем дал возможность Ли Шимину быстро закрепить успех.

– Прекрасно! – улыбаясь, сказал император Тан, обращаясь ко всем присутствующим. – Молодой хан – настоящий герой. В таком случае, завтра мы проведем соревнование. Не важно, откуда вы пришли, каждый может заявить о своем желании участвовать. Окончательный победитель заслужит мою принцессу Юнань. – Он с нежностью посмотрел на дочь, а потом перевел одобрительный взгляд на Чангэ.

– Это рискованная затея, – сказал Сун Чангэ, когда они вернулись в свои покои. – Шээр один из лучших воинов в степи, не думаю, что с ним может сравниться кто-то из присутствующих…

– Рискованная, – легко согласилась Чангэ. – Но это единственный способ сохранить доверие кланов пустыни к Тан. К тому же, по объявленным условиям принять участие может каждый, независимо от того, откуда он родом. Лэйянь не придется жить среди чужого народа. За нее есть кому бороться среди мужчин Тан.

…

Сун оказался прав: никто из десятка воинов пустыни, решившихся вступить в поединок с Шээром, не продержался и нескольких минут. Двое молодых парней из Тан сражались немного дольше, но и они были намного слабее шада. С крытого балкона, откуда они с Чангэ наблюдали за сражениями, Сун видел, как взволнованная Лэйянь что-то говорила, качая головой, с тревогой смотрящему на нее Вэй Шуюю. Возможно, Вэй Шуюй собирался драться за нее, но Сун знал, что он не был воином, а потому не имел и тени шанса на победу.

Когда желающих сразиться больше не осталось, и Шээр, насмехаясь, почти досчитал до трех, отнимая у Тан последнюю надежду на спасение принцессы; когда смертельно побледневшая Лэйянь закрыла глаза, смиряясь с неизбежностью; когда Сун уже готов был сам выйти против Шээра, чтобы стереть отчаяние из глаз любимой, понимающей, что ее задумка разрушила жизнь сестры, – раздался лязг металла, в воздухе мелькнул меч, ловко пойманный шадом, и на площадку вышел Хао Ду, в прошлом – упорный преследователь Чангэ, а ныне – личный страж принцессы Юнань.

Не произнося ни слова, он бросил быстрый взгляд в сторону принцессы и ринулся в атаку.

Сун вспомнил короткий поединок Хао Ду с людьми Ван Цзюнько в Ючжоу. Он был умелым мечником и владел скоростным боем. У него был шанс, по крайней мере, до тех пор, пока он на мгновение не отвлекся, чтобы взглянуть на принцессу. Шээр с разворота пнул его в грудь ногой, отбросив на край площадки. Меч Хао Ду отлетел в сторону. Шад сразу же отбросил свой, продолжая бой врукопашную. Против крепких кулаков и сильных ног шада худощавый Хао Ду оказался почти беспомощен. Но, весь в крови, он поднимался после каждого нового удара, посылающего его наземь, и вновь бросался навстречу тяжелым ударам.

Это продолжалось нескончаемо долго. Чангэ наблюдала за происходящим, мертвой хваткой вцепившись в перила балкона. Ичэнь кричала шаду, которого Хао Ду успел вначале задеть мечом: «Покончи с ним, быстрее!» Лэйянь с ужасом смотрела на своего страшно избитого стража и со слезами на глазах умоляла удерживающих ее стражников остановить бой. А Суну вдруг стало совершенно ясно, что Шээру не выиграть этот бой. Потому что Хао Ду дрался не ради победы над шадом и не только ради чести Тан. Ценой своей жизни он защищал любимую девушку. Ту, которую никогда не смог бы назвать своей из-за разницы в статусах. И которая сейчас, в этот самый момент, неосознанно показывала всем, что его чувства взаимны.

В какой-то момент Хао Ду удалось сгруппироваться во время очередного удара Шээра и, крутанувшись в воздухе, сбить шада с ног. Он покатился вместе с шадом по земле, обвив рукой за шею и сжимая горло. Должно быть, Хао Ду вложил в этот захват, грозящий сломать шею так и не сумевшему вырваться из него Шээру, все оставшиеся силы. Испугавшись за жизнь сына, Ичэнь сама приказала прекратить поединок.

– Победа за героем Тан! – ударив в гонг, возвестил распорядитель. Только тогда Хао Ду отпустил шада и под радостные крики зрителей откатился в сторону, судорожно хватая воздух окровавленным ртом.

Лэйянь бросилась перед ним на колени и, всхлипывая, прижала к груди его голову.

– Я… победил… – пробормотал Хао Ду, счастливо улыбаясь. – Вам… не нужно… становиться его женой… Не нужно…

– Этот парень – герой, достойный восхищения, – осторожно дотронувшись до чуть дрожащих пальцев с облегчением смотрящей на Хао Ду Чангэ, высказал свое мнение Сун. Чангэ молча кивнула.

Комментарий к 6.9 Победа

+++

Понятно, конечно, что все сделано ради драматических моментов. Но, честно говоря, эта история с соревнованием в дораме сильно подбешивает своей нелогичностью.

Ли Шимину просто нужно было отказать в браке Лэйянь с Ашилэ, а дальше работать с решившими остаться 10% посланников пустыни. В конце концов, союз с крупнейшими кланами – Мобэй и Монанем – ему был обеспечен в любом случае. А план Чангэ просто ужасен и сам по себе, и в отношении Лэйянь.

Во-первых, изначально речь шла о том, чтобы спровадить-таки сестру вместо Ашилэ в один из кланов пустыни. Как это трансформировалось в соревнования, где могут участвовать мужчины Тан, непонятно.

Во-вторых, даже если и так, император, по сути, дал обещание отдать дочь любому, кто победит, то есть, первому встречному. Или он собирался нарушить свое слово, приказав победителю из Тан отказаться от выигрыша? Наш супер честный Ли Шимин. Который потом и вовсе бросил свою дочь на произвол судьбы, не подсуетившись даже, чтобы выделить из своих гвардейцев пару подходящих соперников для шада. Ни за что не поверю, что Хао Ду был лучшим мечником в императорском дворце.

Единственное, что утешает в этой истории, – Хао Ду получил-таки свою принцессу. А она – его.

+++

========== 6.10 Прозрение шада ==========

Комментарий к 6.10 Прозрение шада

timeline: 38, 41 серии

Когда Сун бросил все и, оставив Соколиное войско, ушел на поиски Ли Чангэ, Шээр не почувствовал ни удовлетворения, ни радости от самоустранения единственного соперника, победить которого ему за многие годы так и не удалось. Нет, вместо этого шад испытал разочарование и апатию. Да еще и дядя хан, донельзя рассерженный потерей своего лучшего военачальника, а с ним и влияния на Соколиное войско, запретил ему попадаться на глаза и, по словам охранников ханского шатра, топил гнев и печаль в крепком вине, присланном из Мобэй.

Поэтому, когда с восточных территорий пришел доклад о набегах мергенов, разорявших становища кочующих семей и уводящих в рабство женщин, Шээр охотно последовал приказу кавалериям Волчьего и Медвежьего войск выступить в поход для истребления нарушителей. Спустя два месяца он вернулся, но к тому времени дядя хан был настолько серьезно болен, что катунь пришлось принять на себя его обязанности. По крайней мере, теперь Шээр мог без ограничений видеться с матерью. Только она была слишком занята делами клана, чтобы они могли проводить вместе много времени.

А через несколько дней пришли известия о гибели Медвежьего и Соколиного войск, посланных в Мобэй для подавления мятежа пустынных кланов. Израненный Му Цзинь, единственный выживший из Соколиного войска, держа в руках окровавленный шлем своего тегина, доложил катунь о смертельной ловушке мятежников, в которую попало войско, и о предательнице в Соколином войске, ударом в спину убившей тегина во время сражения.

Шээр испытал страшное потрясение. Не в состоянии поверить в подобный конец, он заступил дорогу Му Цзиню, медленно бредущему к своему коню, чтобы отвезти весть о гибели воинов и тегина в лагерь Соколиного войска, и попытался заставить его сказать правду.

– Два сильнейших войска не могли быть полностью разбиты! Что на самом деле задумал Ашилэ Сун?

– Что может задумать мертвец? – сломленным голосом устало отозвался Му Цзинь, даже не думая уклоняться, когда шад в гневе поднял для удара сжатую в кулак руку. – Сун мертв. У меня нет причин жить дальше. Если так хочешь, можешь убить меня.

Помедлив, Шээр опустил руку, и, хватаясь за последнюю надежду, привел свой самый убедительный довод:

– Сун – бог войны степей. Никто не может убить его!

Но Му Цзинь, в глазах которого блестели злые слезы, неожиданно рявкнул, разбивая его надежду в прах:

– Что толку от воинской доблести? Она спасет от удара в спину?!

Сколько дней после этого он заливал выдержанным кумысом свое горе, вспоминая связанные с Суном моменты своей жизни, то проклиная его, то прося вернуться, Шээр позже не мог вспомнить. Когда пелена опьянения наконец рассеялась, оказалось, что Главный Шатер спешно переезжает в Динсян, а катунь собирается в Чанъань.

Тогда у него промелькнула первая смутная мысль о том, что, пользуясь болезнью Великого Хана, из-за которой он не только не мог двигаться, но и потерял дар речи, катунь осуществляет какие-то собственные планы. Но он все еще не думал ни о чем плохом, предлагая сопровождать катунь в Чанъань, куда та направлялась с какой-то посланнической миссией. Не думал, пока, войдя в зал, где проводился приветственный банкет для посланников пустыни, не увидел Ли Чангэ, одетую как принцесса Мобэй, и… Ашилэ Суна, в форме охранника Мобэй стоящего рядом с ней. То, как спокойно, без намека на удивление, почти с удовлетворением отреагировала на этих двоих катунь, ясно показало ему, что ей было известно что-то, скрытое от него.

Позже вечером, увидев Суна входящим в покои катунь, Шээр кинулся было следом, но не вошел, а затаился рядом с входом. Сун не был убийцей, опасность матушке не угрожала. А если Шээр хотел знать, о чем тегин намеревался говорить с катунь без свидетелей, лучше было позволить ему сделать это, оставаясь незамеченным.