Текст книги "Великий диктатор. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Alex Berest

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

Глава 17

28 марта. Петроград. Продолжение безумно длинного дня.

Выпроводил спасательную экспедицию и только собрался перекусить, как примчался гонец из Таврического дворца с приглашением от Родзянко навестить его в семнадцать часов. Прочитал и передал документ Антикайнену, чтобы тот потихоньку готовился к поездке, и снова попытался предаться чревоугодию, но не тут-то было.

На этот раз меня потревожил Пол Ярвинен, который принялся рассказывать о проделанной работе. Пришлось пригласить его к столу и выслушивать отчёт, время от времени кивая, поддакивая и, заодно, поедая бутерброды. Как выяснилось, посланный мною Зиновий Петрович Соловьёв взял на себя всю работу по согласованию помощи медицинским учреждениям Выборгской стороны. А императорский военно-санитарный поезд номер 143 было принято решение отправить в Гельсингфорс.

– Тойво, проследи, чтобы господин Соловьёв не наобещал невыполнимого. Он-то не знает какими ресурсами мы обладаем, – отдал я распоряжение Антикайнену, как только Пол Ярвинен отправился в свой медицинский вагон. – И, заодно, распорядись о выделении тепловоза для санитарного поезда.

– Сделаю, – кивнул мне мой адъютант и напомнил. – Там Хонда ждёт. Что-то важное у него. Запустить?

– Конечно. И пусть в следующий раз без спроса заходит. Мы всё-таки на почти военной операции. А то так прождёт моего разрешения – и его проблемы станут уже не актуальными.

– Мой диктатор, – тут же нарисовался Джиро Хонда. – Вы просили меня докладывать есть ли кто на вокзале, кто мог бы заинтересовать различные подразделения ХухтаХухта.

Как я и предполагал, наш захват вокзала вызвал надежды у людей покинуть неспокойную столицу и, как минимум, перебраться на дачи или, чем чёрт не шутит, вообще покинуть страну. Мы так и так планировали открытие постоянного движения как дачных поездов, так и составов дальнего следования. Даже распорядился раскидать над городом листовки с временным расписанием и ценами на билеты. Поэтому я и отдал указание переписывать всех желающих покинуть Петроград и, при обнаружении подходящих нам специалистов, немедленно докладывать мне.

– И что? Кто-то уже попался в твои сети, Джиро?

– Пока что только один человек. Владимир Петрович Филатов. Профессор медицины Новороссийского императорского университета в Одессе. А ещё он возглавляет свою клинику, – сверяясь с записями, доложил мне японец. – И он хочет уехать в Гельсингфорс.

– Отлично. Тогда предложи ему отправиться на первом пассажирском поезде вечером. Или он может добраться до Гельсингфорса с военно-санитарным поездом, отправкой которого сейчас занимается Антикайнен. Но, в любом случае, сообщи фон Вальбергу. Чтобы этого профессора встретили его люди или он сам. Вряд ли такой человек, да ещё имеющий своё дело в Одессе, захочет поработать на нас. Впрочем, фон Вальберг сам разберётся с этим профессором. Всё ясно, Джиро?

– Так точно, мой диктатор. Разрешите выполнять?

– Ты молодец, ступай, – улыбнулся я младшему Хонде, отпуская его.

Но далеко он не ушёл, а вернулся практически сразу, поставив меня в известность, что прибыл курьер от летунов с аэродрома в Новой Деревне.

– Диктатор, я от Вяйно Миккола, с пакетом, – вытянувшись по стойке смирно передо мной, стоял один из пионеров-авиаторов в сильно запылённом полевом плаще.

– Спасибо, пионер, – поблагодарил я курьера и отпустил его ждать ответ.

Нашими воздушными силами в этой экспедиции я назначил командовать поручика Вяйно Миккола. В далёком 1910 году он одним из первых записался в лётный отряд Тома Рунеберга. А с началом войны ушёл добровольцем в одну из авиационных частей Русского флота. За два года боёв он от охотника первого разряда дорос до поручика и получил два георгиевских креста. Осенью 1916 года был ранен и списан в отставку. Но летать ему всё равно хотелось и, при содействии своего первого наставника Рунеберга, Миккола был назначен инструктором в Гельсингфорскую лётную школу.

Готовя экспедицию в Петроград, я долго ломал голову, кого поставить руководить авиацией. Но, в итоге, остановил свой выбор на этом двадцатисемилетнем офицере. В пакете, доставленном курьером, было всего два сообщения. Первое – о том, что подчиненные ему авиаторы разбросали над городом листовки с объявлением о возобновлении движения по выборгской железнодорожной ветке. А второе – о том, что к городу подходит довольно большой дождевой фронт, что делает полёты невозможными.

Написав и предав ответ курьеру, я в сопровождении охраны вышел на привокзальную площадь, чтобы убедиться в правильности прогноза погоды от наших летунов. И действительно, безоблачное с утра небо быстро затягивалось серыми дождевыми тучами. За этим занятием – разглядыванием неба, меня и застал Александр Фёдорович Редигер. Наш генерал-губернатор вылез из подъехавшего бронетранспортёра и сразу направился ко мне.

– Меня встречаешь, Матти? – по-своему определил он моё стояние на крыльце главного входа вокзала. – Спасибо тебе за то, что не забыл про нас. Но я так и не понимаю, зачем тебе сдались архивы. Гора никому не нужной бумаги со старыми отчётами, указами, приказами, ведомостями и ещё бог знает каким мусором. Учитывая случившиеся перемены, лучшим выходом было бы вывалить всё это на улицу. Вмиг бы растащили на растопку, пипифаксы и самокрутки.

Ставить в известность генерал-губернатора, что среди этой груды бумаг находится архив со списками как активных, так и перспективных агентов влияния и получения информации, я не стал. Я и сам узнал об этом архиве от полковника Франссона всего год назад, когда вступил в должность директора военно-пограничного департамента.

Вербовкой агентов начал заниматься ещё отец генерала Рамзая. Об этом архиве, в княжестве знали немногие. А на сегодняшний момент – только восемь человек, включая меня, Франссона и шестерых чиновников департамента, работающих с завербованными агентами. Финансирование этого проекта было секретным и выведено за рамки бюджета. Я даже предполагаю, что массовое выявление финских шпионов в конце 1930х годов в СССР моего первого мира, было связанно именно с этим архивом. Вполне возможно, эти бумаги никто так и не вывез после революции, и они достались новому государству. В этом же мире подобные агенты очень пригодятся моей службе безопасности.

– Рад вас видеть, Александр Фёдорович, – ответно поприветствовал я главу нашей провинции. – Вы как раз вовремя. На пять вечера нас пригласил на встречу господин Родзянко. Нам надо подготовиться.

– Ой, уволь меня, Матвей Матвеевич, от этих встреч. Я устал и хочу в отставку. Тем более, что с представителями тех, кто заставил Николая Александровича отречься от престола, у меня нет никакого желания видеться. Поезжай сам.

– Увы, Александр Фёдорович, но ваше присутствие обязательно. Хотите вы или не хотите. Нам надо попытаться узаконить отношения между Великим княжеством и Русской республикой. Вместе с отречением Николая II прекратила действовать присяга. А раз нет присяги монарху, то прекращает свое действие и «Декларация о покорении Шведской Финляндии» 1808 года, подписанная Александром I. Кроме этого хотелось бы договориться о том, чтобы наш парламент и сенат сами могли выбирать генерал-губернатора. Если Родзянко на это пойдёт, то мы первым делом отправим вас в почётную отставку со щедрым пенсионом. А лично от меня вы получите особняк в Гельсингфорсе.

– Вот умеешь ты убеждать, мой мальчик, – по-доброму усмехнулся генерал-губернатор. – Хорошо, съездим. Но сначала мне надо будет привести себя в порядок…

Договорить генерал Редигер не успел, так как был прерван появлением пионера на мотоцикле, который, распугивая сигналом людей на площади, лихо подкатил к нам и, соскочив со своего транспортного средства обратился ко мне.

– Мой диктатор! У нас на Литейном мосту проблемы. Пришла просто громадная толпа вооруженных солдат и требуют пропустить их к Военной тюрьме. Их представитель, некий Тимофей Кирпичников, грозит немедленным штурмом, если к ним не выйдете вы.

……

– Господин полковник, может не надо к ним выходить? Сами же видите, что мы их заперли на мосту, – оптимистично заявил подпоручик Эмиль Пекканен, махнув в сторону левого берега, где виднелся наш новый танк перекрывший пути отступления толпе расхристанной солдатни.

– Ну, перебить мы их всегда успеем, – не согласился я со своим подчиненным. – Сначала надо попытаться решить проблему мирным путём. Выдвигаемся, – скомандовал я своей охране и зашагал к блокпосту на правой стороне моста.

К этому моменту на нашей стороне успело скопиться три бронеавтомобиля, один танк и не менее двух взводов стрелков. Плюс, несколько пулемётных стволов было направленно на притихшую толпу из открытых окон верхних этажей Михайловской артиллерийской академии. А отозванный от министерства танк под командованием поручика Харью, зашедший в тыл солдатам Волынского полка, в значительной мере сбил с них воинственный пыл.

– И кто тут хотел меня видеть? – громко спросил я у стены серых шинелей, разбавленных красными бантами и повязками, стоявшей в десяти метрах от блокпоста.

– Ха! А вот и чухонский полковник пожаловал, – вышел вперёд, раздвинув своих товарищей, некий субъект в генеральской шинели, такой же папахе и почему-то в коричневых земгусарских сапогах со шпорами. – Я – командир Волынского полка. Звать меня Тимофей Иванович Кирпичников. Ты, полковник, занял Военную тюрьму, куда мы свозили всех полицейских, жандармов и прочих сатрапов, пивших кровь солдат и рабочих. Я требую, чтобы ты вернул нам тюрьму и, как копенцацию, подарил нам бронеход. А ежели откажешься, то мы тебя быстренько к тем сатрапам, сидящим в тюрьме, и определим. И всех твоих помогальников. Как я знаю, сил у тебя немного. А у нас в полку десять тысяч штыков, сто пулемётов и двенадцать пушек.

Насчёт количества штыков мой собеседник не соврал. Перед самым отречением императора гарнизон Петрограда насчитывал сто шестьдесят тысяч запасных, разделенных по полкам приблизительно по десять-пятнадцать тысяч, солдат в каждом. Так что я не удивлюсь, если окажется, что собравшиеся здесь несколько сотен солдат – это просто рота, раздутая до невероятных размеров. Ну, а насчёт пулемётов и пушек я очень сомневаюсь. Зачем они в запасном полку? Разве только собрали как трофеи во время революции.

– Делать мне что ли нечего, как с тобой договариваться, Кирпичников? Мне стоит только отдать приказ – и все твои подчиненные здесь и останутся. А затем прилетит моя авиация и разбомбит нахрен Таврические казармы, где твой полк и ютится. Катись отсюда, пока цел. Военная тюрьма – это наша корова, и мы её доим, – меня понесло, я завёлся, и на автомате выдал фразу из фильма моего первого мира. – А не понимаешь, так я могу тебе уши обрезать в качестве компенсации.

И я указал на ряженого топориком в руке, который извлёк из поясного чехла.

– Ха-ха-ха! Смотри, ребя, – обратился он к своим подчиненным. – Полковник с топором – это уже цирк какой-то. Будет нам развлечение.

– Ха-ха-ха-ха! – поддержала его толпа.

– А давай. Посмотрим кто кому ещё ухи обрежет, – мужчина вытащил откуда-то из под полы генеральской шинели германский штык-тесак и умело крутанул его в руке. – Ты хоть топором умеешь пользоваться, ваше высокоблагородие? Или орехи им только колол? Смотри, не отруби себе чего ненароком.

– А как же. Я, к твоему сведению, из крестьян и топором владею отлично.

– Ха-ха! Слышали! Полковник из крестьян! Ты свои чухонские сказки рассказывай в чухонии. Ты, благородие, ври, да не завирайся. Вот вскрою сейчас тебя и посмотрим какого цвета у тебя кровь.

– Обязательно посмотрим. Вернее я посмотрю, да твои подельники, – азартно согласился я и предложил. – Кто победит – тот и прав. Ежели ты помрёшь, то твои люди разоружаются и уходят. Если я, то мои отбывают в Финляндию. Согласен?

– Идёт! Все слышали договор? – заорал Кирпичников. – Что, золотопогонник, дрожишь? Может, помолишься напоследок своему чухонскому богу?

– А и помолюсь, – согласился я с волынцем. – Место нам освободите! – рявкнул я на запасных, и те подались назад, освобождая пятак грязной гранитной брусчатки моста.

– Матвей Матвеевич, не надо, что вы делаете? – попытался меня остановить один из людей Артура Усениуса, входящих в мою охрану.

Но я только покачал головой из стороны в сторону и, крутя топорик, начал читать речитативом стих «Кантелетара», заученно демонстрируя вбитую в меня дедом Кауко семейную боевую науку.

 
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
что живут на скудном мясе,
и глодают ребра лося…
 

Шаг, второй, третий, быстро сблизиться с противником в попытке прямого и простого удара лезвием в лицо. Но Кирпичников тоже не стоит на месте. Но действует куда медленнее и безграмотно. Тем не менее от первого моего удара он увернулся, хотя и потерял генеральскую папаху, которую я зацепил кромкой лезвия.

 
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
что ржаной похлебкой сыты,
и здоровы хлебным духом…
 

Не останавливаясь, дотягиваюсь левой рукой до плеча противника и, ухватив пальцами за ворс добротной генеральской шинели, тяну на себя, одновременно подбиваю своим тяжёлым пионерским ботинком правую ногу врага. Кирпичников неудачно цепляется шпорами за гранит мостовой и начинает падать не в ту сторону, куда я рассчитывал.

 
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
что водою запивают
из коры сосновой ужин…
 

Ещё громче читаю и, делая ещё один шаг к противнику, наношу удар обухом по его руке с тесаком. Как итог – тесак летит в одну сторону, а Кирпичников в другу. Коротко вскрикнув от боли, он тем не менее быстро вскакивает на ноги и выхватывает из кармана шинели среднего размера нож. Но правая рука у него повреждена, и он, перехватывая этот «кишкоправ» левой, сам кидается на меня.

 
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
что растут на добром жите,
на густом ячменном пиве…
 

Ловлю я специально лезвие ножа, на режущую кромку своего топорика, которое вмиг соскальзывает по дрянному железу и, из-за отсутствия гарды, впивается в кисть противника, ломая и стесывая в один момент кожу, мышцы и пястные кости. Вскрик боли, звяканье упавшего ножа на камень мостовой, и мужчина падает на колени, обхватывая почти целой рукой покалеченную и прижимая её к груди.

 
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
и глотают дым холодный,
на кострищах закоптелых…
 

Два шага вперёд, за спину уже почти поверженного врага. Левая рука ухватывает за короткие сальные волосы Кирпичникова, приподнимая его голову. А правая, с топором – наносит удар. В последний момент мой противник пытается вырваться, поэтому вместо точного хирургического разреза его горло буквально разрывает пятка топорика, орошая кровью мостовую и неосмотрительно подошедших поближе солдат. Жду, когда тело врага прекратит бить предсмертная конвульсия и, отпуская его волосы, дочитываю стих.

 
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
по дощатым лавкам сидя,
по родным сосновым избам…
 

Подбираю папаху противника и, тщательно отерев своё оружие, возвращаю его в чехол на поясе. После чего достаю пистолет из кобуры и ору в сторону солдат Волынского полка.

– Быстро бросили винтовки! А то сейчас вмиг покрошим! – и стреляю в воздух.

Как будто услышав меня, поддерживая, даёт длинную очередь поверх голов солдат из пятнадцатимиллиметрового пулемёта один из бронетранспортёров, и на той стороне Невы, от крыши казармы гвардейской конной артиллерии летит в разные стороны черепица. Ближайшие ко мне солдаты начинают бросать на мостовую свои винтовки. И этот процесс подхватывают все остальные. А я, развернувшись в сторону своих стрелков, командую.

– Разоружить, тщательно обыскать и отправить восвояси.

Но, вместо того, чтобы приступить к выполнению моего приказа, мои бойцы неожиданно начинают дружно скандировать: «Диктатор, диктатор, диктатор!»

……

– Мне уже рассказали о твоих геройствах. Все пионеры теперь только и думают, где достать топор и как его привесить себе на пояс, чтобы походить на своего диктатора. Кстати, тебе привет от Татьяны. Видел её час назад в Выборге. Просила передать, что долетела нормально и уже вовсю участвует в организации первого карантинного лагеря, – вывалил на меня ворох новостей, прибывший из Гельсингфорса с очередным поездом, Эдвард Гюллинг.

– Ты проекты договоров привёз? – хмуро поинтересовался я.

После выигранной схватки меня снова начали терзать мысли – когда я успел превратиться в хладнокровного и безжалостного убийцу? Настроение сразу рухнуло, а накрывший Петроград дождевой фронт только усугубил моё мрачное состояние. Не хотелось ничего. Вернее, хотелось вернуться в детство. Хоть в первое, хоть во второе, но подальше от этого времени и крови.

– А как же. В нескольких экземплярах и с различными вариантами. Вот папка. В первом отделе – бумаги, составленные точно по твоим хотелкам, а в следующих двух – альтернативные варианты. Ты лучше скажи, что с тобой происходит? Сидишь, как будто посадил свою последнюю картофелину.

– Я человека убил. Вот так просто, взял и убил. Как будто и правда картофелину в землю засунул. Устал. Ничего не хочу. В кого я превращаюсь? Скажи, дружище…

Но, вместо ответа, я неожиданно получил от Гюллинга сильнейшую затрещину, которая просто сбросила меня со стула на пол.

– Очнись, тряпка! Миття виттуя! Ты совсем с ума сошёл? Ты же сам всё это затеял! Всю эту операцию. Здесь я, Антикайнен, Стрёмберг и тысячи других пионеров. Которые верят в тебя и ждут от тебя решений и приказов. А их диктатор, на которого они все равнялись, сидит здесь и почти плачет. Нюни пускает. Ты – нюня, что ли? Зарезал солдата, который тебя на бой вызвал – и расклеился? Да у тебя тысячи трупов уже за душой. Пусть и не всех ты лично на тот свет отправил, но твоё оружие, твои ядовитые газы – это ведь тоже ты.

– Спасибо, Эдвард, – поблагодарил я друга, поднимаясь с пола и мотая слегка гудящей головой. – Ну у тебя и удар. Сразу в чувство приводит. Я, и правда, что-то разнылся. Бывает у меня такое. Но хорошо, что есть на свете люди, которые могут привести в чувство.

– Обращайся, – буркнул мой юрист и демонстративно помотал рукой в воздухе. – Голова у тебя чугунная. Все пальцы отбил. И как я теперь писать и вносить правки буду?

– Справишься как-нибудь, – усмехнулся я. – До поездки в Таврический дворец у нас ещё время есть, так что давай я тебе расскажу о чём договорился с местным Советом.

……

28 марта. Петроград. Таврический дворец. Вечер безумно длинного дня.

– Никогда не думал, что буду добираться в государственную Думу как какой-нибудь завоеватель, – усмехнулся генерал Редигер.

– Если у нас есть возможность, то почему нет? Силу, порой, тоже нужно показывать, – возразил генерал-губернатору я.

Два наших «Рыцаря» (Ratsu), как в итоге обозвал Йорген Расмуссен получившийся у нас джип, двигались в небольшой колонне бронетехники. Впереди нас шёл танк, а сзади прикрывали два бронетранспортёра с десантом. Кроме меня и Редигера на встречу с Временными я взял Эдварда Гюллинга и Тойво Антикайнена. Ну и плюс – неизбежная охрана.

Таврический дворец встретил нас гулом голосов, табачным дымом и неярким, мерцающим электрическим освещением. Сразу становилось понятно, что центр новой власти запитан от какого-то мобильного источника энергии, а не от городской или районной электростанции. В отличие от нашего Выборгского района, где уже включилось уличное освещение, все остальные части города оставались тёмными в подступающих сумерках. Не был исключением и Рождественский район, где и располагался Таврический дворец.

Сразу на ступеньках нас встретил мой старый знакомец и деловой партнёр Михаил Иванович Терещенко, и проводил к кабинету Родзянко. Как я и предполагал, внутрь пустили только меня и генерал-губернатора. А все остальные прибывшие со мной остались в приёмной. В кабинете, кроме самого Михаила Владимировича, обнаружился ещё и Гучков. И сразу после взаимных приветствий, хозяин кабинета неожиданно начал с благодарностей.

– Должен вас поблагодарить, Матвей Матвеевич. Вы избавили нас сразу от двух проблем, – и, видя моё недоумение, пояснил. – Вы поставили на место господина Ломоносова, который взял моду размахивать револьвером и всем угрожать. А также устранили унтер-офицера Кирпичникова. Волынский полк квартирует у нас под боком и постоянно требовал продовольствия, топлива, автомобилей, угрожая взять всё это силой. Теперь же, из-за смерти их лидера, мы направили в казармы нескольких офицеров, которым удалось восстановить порядок в полку.

– Вот только куда их девать, мы даже и не знаем. На фронт они точно не поедут, раз уж отказались нам помогать в блокаде Новой Голландии, – добавил информации и Гучков.

– В качестве награды за помощь в революции пообещайте им тёплое море, доступных китаянок, да и отправьте в Квантунскую область, – пожал я плечами.

– Интересная идея, – согласился со мной Родзянко. – Вот только не на чем. Нет у нас ни топлива, ни паровозов. Может вы нам в этом поможете?

– Продать вам паровозы или починить имеющиеся?

– Мы надеялись, что вы нам окажете помощь безвозмездно. А мы закроем глаза на ваше, фактически военное вторжение и захват Финляндского вокзала и почти всей Выборгской стороны.

– Я взял под контроль Выборгскую железную дорогу не просто так. А для обеспечения бесперебойных поставок заказанного у меня вооружения, обмундирования, боеприпасов и прочей амуниции. Вот, кстати, список того, что заказал ваш предшественник на посту военного министра, господин Гучков, – и я передал ему пачку листов. – Как я знаю, всё это заказывалось под планируемое летнее наступление. И почти за половину заказанного я уже получил оплату.

– Так ведь это прекрасно! – воскликнул Александр Иванович. – А мы тут с Михаилом Владимировичем голову ломаем, где и чего взять. А оказывается, вы это всё нам привезёте. Тогда я не вижу никакого преступления во взятии вами под контроль железнодорожной линии.

– Вот только, нам надо всё это оформить официально. У меня договор со старой властью. Хотелось бы перезаключить его с вами. И, кстати, вот, ознакомьтесь с новым договором между Финляндией и Российской республикой, – выложил я перед новыми лидерами России очередной документ. – Если вас всё устроит, то присутствующий здесь наш генерал-губернатор завизирует договор. А я приложу все усилия, чтобы парламент и сенат ратифицировали его в кратчайшие сроки.

Минут пять чиновники листали переданный мной документ и чуть слышно обменивались мнениями. Генерал Редигер, похоже, даже задремал. А я рассматривал пейзаж работы Ильи Репина и, пытался определить – это оригинал или копия. Так как точно такую же картину я совсем недавно созерцал в коллекции Карла Георга Стокманна.

– Ну, в принципе, мы не возражаем оставить в вашем княжестве как парламент, так и сенат, – Родзянко похлопал ладонью по бумагам. – И даже выборы генерал-губернатора мы тоже согласны отдать на откуп вашему парламенту. Вот только нам самим хотелось бы назначить вам первого генерал-губернатора.

– И кого же, если не секрет? – напрягся я.

– На этом посту, мы бы хотели видеть вас, Матвей Матвеевич…