Текст книги "Великий диктатор. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Alex Berest

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

Глава 19

1 апреля 1917 года. Гельсингфорс. Рыночная площадь.

Прямо перед Сергеем за неширокой площадью был довольно большой залив с военными судами на рейде. Слева сверкали золотом купола православного собора. А справа виднелось громадное здание небоскрёба. Но Есенина смущали не виды незнакомого города. Парень чувствовал себя неловко в непривычной для него одежде. Казалось, что все проходящие мимо, с осуждением глядят на молодого человека, одетого в странный костюм со множеством карманов. И он невольно вспомнил госпитального каптенармуса, который и выдал ему эту одежду.

– Ты мне ещё спасибо скажешь, сынок, – с легким акцентом поведал ему седой унтер-офицер. – Это лучшее что у нас есть. У меня внуки в таком ходят,– и выложил перед вольноопределяющимся шаровары и куртку цвета хаки. – Вот, смотри, это молния, это такая застёжка. Надевай куртку, а я покажу, как она застёгивается. Ничего сложного в ней нет, надо просто привыкнуть. А размер ноги у тебя сколько?

– Фут.

– Так, двенадцати дюймов нету, зато есть тринадцать. Портянки поплотней намотаешь и нормально будет. Держи, – и дедок выставил перед ним новенькие коричневые ботинки звякнувшие стальными подбивками по железному столу.

– Английские?

– Обижаешь? Зачем нам английские? Это наши! В Улеаборге делают. Пионерские! Сноса не будет. Лет десять точно проносишь.

И чёрт его дёрнул поддаться уговорам полковника Ломана и устроиться санитаром на «Полевой Царскосельский военно-санитарный поезд №143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны». В начале марта 1917 года, после того как они забрали в Риге триста раненых нижних чинов, их состав неожиданно для всех был направлен вместо Царского Села в Петроград. Где они и застряли почти на две недели.

Вначале выяснилось, что госпиталь военно-хирургической академии, куда их и направляли, переполнен и не может принять привезенных раненых. Затем начались беспорядки в городе, как-то неожиданно переросшие в революцию. А следом наступил полный хаос. Непонятные вооружённые люди отцепили от их состава паровоз и угнали его в неизвестном направлении. И это, наверное, и стало сигналом для всех остальных. Начали дезертировать санитары, кухонная и походная прислуга. И каждый норовил что-то украсть и унести с собой. К 28 марта из более чем сотни человек персонала госпитального поезда оставалось всего двенадцать санитаров, один повар и два истопника.

Но самым первым покинул состав и не вернулся его комендант Александр Васильевич Воронин. Из трёх врачей так же сбежал один из хирургов – Алексей Муравьёв. Зато все без исключения сестры милосердия остались верны присяге и даже не подумали покинуть госпиталь. За две недели стояния на тупиковой ветке финляндской товарной станции умерло почти два десятка раненых, а припасы подошли к концу.

Хоронить умерших пришлось на Холерном кладбище. Ибо только там нашлись отрытые могилы. Гробов не было, как не было и материала для их изготовления. Поэтому трупы погребали завёрнутыми в госпитальные простыни, как в саваны.

Захват сортировочной станции финскими войсками вызвал поначалу страх и тревогу. Все в поезде знали о идущих в городе боях между новой властью и частями, оставшимися верными Романовым. И было непонятно – чего ожидать от финляндских солдат. Но ушедший на разведку старший врач поезда Андрей Александрович Авдуевский вернулся неожиданно с хорошими новостями про то, что их состав отправят в Гельсингфорс.

Через час после этого сообщения пришёл странный танк-паровоз и, зацепив их состав, потянул его на север. Ехали долго и без остановок. За окнами мелькали места, в которых Есенину ещё не доводилось бывать. Впрочем, отвлекаться на разглядывание незнакомых пейзажей санитару было некогда. Многочисленные раненые требовали постоянного внимания, и за работой Сергей даже не заметил, как они добрались до конечной точки маршрута.

В столицу Финляндии они прибыли глубокой ночью, и у молодого человека не было возможно осмотреться. Первым делом нужно было перенести в госпиталь раненых. Эта монотонная работа его окончательно вымотала и он почти мгновенно уснул, как только ему показали его койку.

А утром ему сообщили, что больше не нуждаются в его услугах. Так как военно-санитарный поезд №143 был приписан к министерству Двора, которое прекратило своё существование в ходе революции, то и содержать его теперь было некому. Молодому человеку выдали предписание явиться в медико-санитарное управление местного военно-пограничного департамента, комплект нижнего белья и странной одежды, и купюру в десять бумажных марок со смешными Мумми-папой и Мумми-мамой на аверсе и реверсе. Сказку про Мумми-троллей он прочитал ещё в гимназии, но даже и представить не мог, что где-то их изображения печатают на деньгах.

– Сергей? Господин Есенин? Вы ли это? – неожиданно донесся до парня знакомый женский голос.

– Пиа? Мадемуазель Равенна? Здравствуйте. Но откуда вы здесь? – удивился, обнаружив в паре шагов от себя девушку, с которой познакомился на одном из литературных вечеров у императрицы.

– Живу я здесь. Это мой родной город. А вы-то здесь как? Ой, и выглядите как пионер. Только галстука не хватает.

– Галстука? – растерялся Есенин.

– Да. Бело-голубого галстука. Ой. Да неважно. Немедленно рассказывайте, как у вас дела. А то я вас после квартирника у Горького и не видела. Куда вы пропали? Пойдёмте прогуляемся до парка Эспланады, а по пути вы мне всё и расскажете, – и Сергея, растерявшегося от обилия требований и вопросов, тут же подхватили под локоток и повели в сторону исполинского здания.

Так как эта девушка была единственной, кого он знал в Гельсингфорсе, то он даже и не сопротивлялся. А по дороге он кратко поведал о своих путешествиях.

– Ой. Так вам надо в военно-пограничный департамент? Это немного в другой стороне. Хотите, я вас провожу?

– Был бы очень рад. О! А что это за мальчик на пулемёте? – взгляд молодого человека споткнулся о необычный памятник.

– Это памятник барону Хухте от благодарных воинов Китайской бригады.

– Матвей Матвеевич Хухта помог китайцам?

– Ха-ха-ха, – звонко расхохоталась Пиа Равенна. – Нет. Не китайцам, а нашим, финским стрелкам которые сражались в Японии. Правда, господин Хухта тогда ещё и бароном не был. Ему тогда двенадцать лет было. Он пожертвовал свой первый литературный гонорар на приобретение пулемёта для солдат. Вот на этом пулемёте он и сидит.

– А почему на нём вязанная шапка с бубоном? Зачем на памятник шапку надевать?

– Это давняя пионерская традиция, как рассказал мне мой младший брат Арнольдик. Тот отряд, который победит в летней пионерской олимпиаде, получает право надеть на памятник шапку перед зимой. Как по мне, так дичь полная, но детям нравится.

– Ясно. Понятно. Спасибо за объяснение, – кивнул девушке Сергей Есенин.

Он знал кто такие пионеры. Несколько раз присутствовал на собраниях этой молодёжной организации в Петрограде. И знал, что их создал именно Матвей Хухта, чьё творчество он обожал. Особенно ему нравился стих «Берёза». Один раз Сергею даже приснилось, что это он написал это стихотворение и читает его отцу и матери.

– Ой, я заболтала вас, Серж. Пойдёмте, пойдёмте, я провожу вас до здания сената, где и располагается нужный вам департамент…

Но договорить ей не дал многоголосый мальчишеский вопль. Из переулка, куда они и направлялись, вдруг стали выбегать одинаково одетые разносчики, выкрикивая что-то на непонятном языке и размахивая газетными листами. Один из которых сунул в руки Сергея Есенина пробегавший мимо подросток.

– Что? Что происходит? Мадемуазель Равенна, о чём они кричат? Я ничего не понимаю. Случилось что-то?

– Минутку, – девушка взяла в руки газетный лист и быстро пробежала его глазами. – Здесь пишут, что Болгария вступила в войну на стороне Антанты и напала на Османскую империю.

……

10 Апреля 1917 года. Кронштадт.

– И где там нашего Гавроша носит? – поинтересовался у своего напарника инженер-механик, капитан второго ранга Николай Григорьевич Шировский.

– Где-то носит, – пожал плечами мичман Геринг. – Что ты хочешь от двенадцатилетнего ребёнка? А, может, подстрелили уже его.

– Типун тебе на язык, Гера. Надеюсь, он жив и передал наше сообщение. Иначе мы здесь с тобой и останемся. Дай лучше зеркало, – и получив требуемое, осторожно высунул его за угол и стал разглядывать позиции взбунтовавшихся матросов. – Пока всё без изменений. Но эти гады явно накапливаются, чтобы пойти в атаку. А у нас с тобой только твой карабин. И пятнадцать патронов к нему. Гранат точно нет?

– Побойся бога, Николай Григорьевич. Откуда у меня гранаты? Последнюю потратил, когда пытались отбить городскую Думу. И зачем только полезли туда? Ребят потеряли. Всё равно ведь уходить собрались.

– Это да. Это мы не додумали. Говорят, что матросиками теперь кто-то из Петрограда руководит. Врач Красовский, точно здесь ни при чём. Да и, как говорят беженцы, ранило Красовского после того, как мы разрушили канцелярию военного губернатора. А от студентика Ломанова вообще ничего не осталось.

– Ну, четырнадцать дюймов – это четырнадцать дюймов. А «Санкт-Петербург» два десятка снарядов туда положил. Там, не то что канцелярии нет, даже казначейство с манежем в груду мусора превратились. Говорят, что ассигнации по всему городу ветром разнесло.

В отличие от других кораблей флота офицеры линкора «Санкт-Петербург» не дали себя арестовать взбунтовавшейся матросне. Забаррикадировались в кают-компании, а затем, по приказу своего командира Михаила Андреевича Беренса, даже перешли в контратаку, перебив корабельный совет и их помощников с транспорта снабжения «Ща». Заперев часть неблагонадёжной команды в кормовых помещениях, офицеры решили пойти в город и попытаться переправить на линкор свои семьи, а затем увести корабль в Гельсингфорс или Ревель.

Не зря их офицерская команда по страйкболу два года подряд держала первое место среди других экипажей Балтийского флота. Навыки и умения, наработанные на учебно-игровых полигонах барона Хухты, очень пригодились сейчас. Быстрое принятие решений, отменная физическая подготовка, а главное – чувство локтя боевого товарища позволили им выполнить задуманное.

Правда, во время своих рейдов в город, они кроме своих близких освободили из-под ареста довольного много офицеров с других судов. И те тоже решили примкнуть к «мятежной» команде линкора «Санкт-Петербург». Но, кроме военных, росло и количество гражданских, которые очень желали покинуть неспокойный город. С другой стороны, действия боевых офицерских групп всё чаще встречало хорошо организованное вооружённое сопротивление рабочих и матросских отрядов.

В конце концов капитан Беренс увёл линкор из Купеческой гавани за форт «Кроншлот», взяв под прицел орудий главного калибра город и другие суда в бухте. А конфискованные три транспорта для обывателей, под охраной канонерской лодки «Хивинец» отправили к форту «Петр I». Ещё через день к этому отряду присоединились минные заградители «Амур» и «Ладога».

И они уже почти начали отвод из города своих боевых отрядов, как революционные матросы и рабочие, при поддержке орудий линкора «Наварин», перешли в наступление. Пришлось в срочном порядке эвакуировать часть беженцев, размещённых на территории «Лесной Биржи», так как из-за обстрела там начался пожар. И практически все офицерские отряды были заняты на сопровождении перепуганных гражданских к дамбе форта «Пётр I». Вот отряд Николая Григорьевича Шировского и принял на себя основной удар.

Хорошо хоть, они успели заминировать и взорвать мосты через канал, а главный калибр «Санкт-Петербурга» привёл к молчанию орудия старого броненосца, ведшего огонь по ним. Но даже и так, из двадцати восьми офицеров и унтеров с разных кораблей, в живых осталось только трое – он, мичман Геринг и их юный добровольный помощник Иван Соболев, сын командира подводной лодки «АГ-12». Его мать погибла от рук грабителей в первые дни революции, и мальчик рвался отомстить за её смерть. Капитан второго ранга знал его отца, поэтому и включил парнишку в отряд на должность вестового. Кто же знал, что всё так обернётся?

– Шир, Гера, вы здесь? – неожиданно раздался детский голос.

– Здесь мы, – Шировский даже усмехнулся. – Про тебя вспоминал как раз. Где тебя носило, малой?

– Господин капитан второго ранга, я не виноват! – почти выкрикнул неимоверно грязный подросток и попытался вытянутся во фрунт, но туго чем-то набитая самодельная торба через плечо не дала этого сделать.

– Да тише ты, – почти зашипел на него мичман Геринг. – Сейчас сюда матросы прибегут на твой крик, а у нас оборонятся нечем.

– А я принёс всё. Вот патроны к ППШ (пистолет-пулемёт Шмайссера). А вот даже две гранаты, как вы и просили, Алексей Алексее… Ой… Простите… Гера…

Шировский вновь усмехнулся, вспоминая как поучал мальчишку звать их в бою по прозвищам, придуманным специально для пейнтбольных сражений. Стрелковая команда их линкора многое переняла от финляндских пионеров. Короткие имена, зеркала с длинной рукоятью, чтобы незаметно подсматривать за противником, обходы противника, огневое подавление и многое другое, что прекрасно сработало здесь и сейчас в реальных боях.

– Иван, тебе для меня ничего не передавали?

– Ой. Извините, Нико… Извини, Шир. Вот, письмо от капитана первого ранга Беренса, – мальчишка, спохватившись, достал из-за пазухи и протянул кавторангу серый, треугольный конверт.

– Хм. Спешу обрадовать вас, господа, – после минуты чтения в напряженной тишине, произнёс Шировский. – Заключено перемирие. Нам позволено убраться с этого треклятого острова.

– И куда? – заинтересовался Геринг.

– Здесь написано, что в Котку. Из Гельсингфорса уже вышел отряд тральщиков чтобы сопроводить наши корабли в Финляндию. А авиация барона Хухты обеспечит нам защиту от возможных германских подводных лодок.

– А я всё думал, чего они разлетались? А оно вон чего, – почесал затылок мичман и, подняв глаза к небу, уставился на плывущий в вышине финляндский четырёхмоторник.

……

17 апреля 1917 года. Гельсингфорс.

– Прежде чем перейти к основной теме своего выступления, хочу вам всем сообщить о новости, пришедшей по линии военно-пограничного департамента буквально двадцать минут назад.

Зал парламента, и так притихший после моего восхождения на трибуну для выступлений, погрузился в абсолютную тишину. Прекратилось даже шушуканье гостей и журналистов на балконах.

– Я хочу сообщить вам радостную весть. Скоро наша доблестная дивизия вернётся с Палестинского фронта. Сегодня утром османский султан Мехмед V и его военный министр Исмаил Энвер заключили перемирие с представителями Антанты…

Договорить мне не дал гул радостных голосов. А затем депутаты Эдускунты и гости начали аплодировать. По залу пронеслась серия фотовспышек – журналисты стремились успеть запечатлеть этот момент. Я не стал прерывать это действо, а просто стоял на трибуне и улыбался.

Сообщение о вступлении Болгарии в войну на стороне Антанты пришло, когда я покинул Петроград и, почти добравшись до Выборга, предвкушал встречу с супругой. Учитывая, что Гучков, как новый военный министр, даже словом не обмолвился о Болгарии, я предположил, что переговоры с царём Александром Олденбургским вели Франция и Великобритания.

Болгарские войска без объявления войны, смяв довольно хилые османские пограничные заслоны, к вечеру 1 апреля овладели городом Эдирне и почти отрезали Салоникский фронт, не дойдя нескольких километров до греческого города-порта Кавала, захваченного турками в самом начале войны. Через три дня болгарские части уже вели уличные бои в Константинополе. А зажатый между двух огней западный османский фронт начал очень быстро разваливаться.

В отличие от истории моего первого мира, здесь австрийцы и германцы не смогли соединиться с союзными турецкими войсками из-за нейтралитета Болгарии. Сербский фронт застыл где-то на линии Призрен – Скопье – Куманово. Поэтому османские части, хоть и находились под командованием германского генерала Августа фон Макензена, но всё равно предпочли плен смерти.

Как я знал, к вчерашнему дню войска Антанты взяли под полный контроль всю европейскую часть Константинополя и даже умудрились кое-где зацепится за азиатский берег благодаря поддержке русского Черноморского флота. Даже несмотря на революционное разложение флота адмирал Андрей Августович Эбергард привёл к Босфору всё, что смог наскрести. Новейший линкор «Севастополь» и древний броненосец «Георгий Победоносец» внесли свою лепту в битву за столицу Османской империи.

И вот сегодня утром, собираясь на заседание парламента по поводу изменения конституции, старый-новый директор военно-пограничного департамента генерал-майор Карл Франссон передал мне срочное сообщение о заключении перемирия. И я поспешил поделиться этой новостью с общественностью.

Ведь выход Османской империи из войны означал многое. И это не только возврат наших стрелков домой. Центральные державы теряли союзника, который несколько лет сковывал значительную часть войск и флота. Плюс – эффект поражения врага, пусть и локальный – подбадривал население стран Антанты и вселял в них уверенность в скорой и окончательной победе альянса.

Особенно это было важно для России и её новой власти. Это событие в значительной мере укрепляло позиции Временного правительства. К тому же, наносило сокрушительный удар по революционным советам. В частности – по флотским. В то время, когда одни голосовали против участия в войне – другие сумели её закончить. Значит – одни победители, а другие – враги народа, которые своими действиями работают на противника. По крайней мере, я бы на месте Родзянко подал всё именно так. А в свете кошмарного кровавого противостояния в Кронштадте – это могло дать положительный эффект во всей стране.

В отличие от моего мира, здесь офицеры-балтийцы не захотели быть расстрелянными или заколотыми штыками, как их командующий адмирал Эссен, а оказали вооруженное сопротивление. Которое вылилось в уличные бои с применением тяжёлой корабельной артиллерии. И лишь вмешательство Временного правительства и делегация Петросовета смогли добиться прекращения огня и развод противоборствующих сторон.

Причем, в этом пришлось поучаствовать и мне, как новому генерал-губернатору Финляндии, выделив под стоянку ушедшей из Кронштадта части флота – порт города Котки, а для беженцев срочно возводить временный городок возле крепости Кюминлинна. Так же мне пришлось взять на себя их довольствие, так как у новой власти попросту ничего пока не было. Или они делали такой вид, перекладывая финансовое бремя на других.

К этому всему добавилось головной боли с отправкой семей великих князей в Швецию, Данию и Англию. Родзянко и компания смогли договориться с Романовыми полюбовно. На это указывали переводы значительных сумм денег по схеме, предложенной мною Временному правительству – через счёт в «Stockholms Enskilda Bank» Кнута Валленберга. Часть этих денег осела и в моих карманах.

А вот с Николаем II, его семьей и младшим братом Михаилом, всё было не так просто. Петросовет требовал суда над бывшим царём и царицей, а «Временные» просто пока не имели сил, чтобы отказать им в этом. С другой стороны, как я думал, они придерживали главных Романовых на тот случай, если Учредительное собрание, созыв которого вовсю уже проталкивал в государственной Думе и Петросовете лидер эсеров Виктор Чернов, вдруг захочет конституционную монархию.

– Как только станут известны подробности перемирия, я вам их непременно сообщу, – дождавшись когда аплодисменты и радостные крики умолкнут, произнёс я в микрофон. – А теперь давайте вернёмся к повестке сегодняшнего заседания. Как я знаю, в конституционный комитет поступило четыре проекта главного закона княжества от каждой партии. Со своей стороны, я хочу, чтобы в новой конституции было закреплено три обязательных пункта. Первое – княжество должно быть христианским государством. И все государственные, военные и гражданские посты должны занимать только христиане, – озвучил я требование конклава епископов.

На этот пункт парламентарии отреагировали слабо, так как и так в Финляндии почти всё население было христианским, а немногочисленные мусульманские и иудейские анклавы к власти не рвались.

– Второе – государственные языки. Я предлагаю, помимо русского, объявить государственным и финский. И вести двойной документооборот.

Вот на это предложение, часть парламента вновь разразилось аплодисментами, а часть, в лице членов либеральной партии, в которой состояли исключительно шведы – гневными выкриками.

– Господин генерал-губернатор, а почему вы забыли про шведский язык? Ведь шведскоговорящих у нас значительно больше, чем русских, – громко выкрикнул с места один из представителей либеральной партии Эрик фон Реттиг.

– Всё дело в том, что документооборот в нашем княжестве, как вы знаете, до сих пор осуществляется на русском языке. Отсюда и важность языка. Финский же у нас основной разговорный. Если в новую конституцию внести ещё и шведский, то тогда непременно объявятся недовольные представители квенов, лапландцев, карелов, саамов и даже цыган. Я думаю, достаточно и того, что эти языки можно будет изучать в уездах, где живут представители этих народностей. Но если делать их все государственными, то Финляндия превратится в балаган.

В зале раздались смешки, но больше комментариев про языки не было, и я продолжил.

– Третье – обязательное среднее образования за счёт государства, – это требование вызвало вал одобрительных выкриков. – Но вы должны определить сами, что считать средним образованием. Семь или восемь лет. И последнее моё требование, которое не относится к реформе конституции. Выберите наконец вице-председателя сената. Вы уже два месяца перекладываете одну и туже картофелину из короба в короб. Если вы никак не можете согласовать единую кандидатуру, то выберите госпожу Хултин, как я это раньше и предлагал. И мы станем первым государством в мире, где должность премьер-министра займёт женщина! – закончил я своё выступление под шквал аплодисментов от «финского женского клуба» и вялые хлопки от аграрной партии.