Текст книги "Великий диктатор. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Alex Berest

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глава 11

Гельсингфорс. Вилла «Эту-Тееле».

– Что он себе позволяет? Сопляк! Выскочка! Да как он смел разговаривать со мной в таком тоне? Я выше его по званию и тоже – барон. Причем, настоящий, а не как этот, – ярился Карл Густав Эмиль Маннергейм. – А вы-то чего молчите? – переключился он на своих братьев, старшего – графа Карла Августа и младшего – Юхана. – Вы, что, поддерживаете этого Хухту? А зачем тогда меня втащили в либеральную партию и шведскую лигу?

– Ты же сам у нас просил помощи! – возмутился Юхан Маннергейм. – Вышел в отставку по ранению и приехал к нам. Живёшь в нашем доме и ещё попрекаешь нас? А где же твое поместье в Курляндии и квартиры в Москве и Петрограде, которыми ты хвастал в своих письмах? У тебя ничего нет! Ты голодранец! Тебя даже жена бросила за твои постоянные измены. И ты не барон! Ты, как и я, простой дворянин – фрайхерр. Это в Германии фрайхерр – барон, а у нас – нет. Только наследник…

– Юхан! Он всё-таки твой старший брат! – попытался осадить родственника граф Маннергейм.

– Всего на год старше, – скривился он. – И, если быть честным, я потерял к нему уважение после его неподобающего поведения во время учёбы в кадетском корпусе. Ведь его просто выгнали, а мне пришлось уйти, не доучившись. Вся его похабная слава почему-то досталась мне. Карл-котик (фр. Karl-minet). Ты ещё отзываешься на это прозвище, братец? А?

Лицо генерал-майора пошло пятнами. Он вскочил на ноги, зло взглянул на своего брата. Но промолчал. Дерганным шагом дошёл до большого окна и уставился в него.

– Что было, то было, – примирительно сказал граф и выразительно посмотрел на младшего брата. – Сейчас надо действовать сообща, раз мы все собрались здесь, в Гельсингфорсе.

– А я что? Я ничего, – усмехнулся Юхан. – Просто обидно, что для Карла Густава отец нашёл средства, чтобы тот продолжил военное образование в Петербурге. А я навсегда потерял свою мечту стать гвардейским офицером и был вынужден перевестись в Рижское училище путей сообщения.

– Давайте не поднимать историю ушедших лет, – вновь попросил Карл Август братьев. – Карл Густав, если ты хочешь продолжить карьеру в княжестве, то тебе придётся извиниться перед бароном Хухтой за своё поведение на недавнем заседании военного комитета. – И чего ты прицепился к этим винтовкам. Ведь правильно Хухта сказал, что ополченцам гражданской обороны револьверы и пистолеты куда сподручнее винтовок. Тем более, что эти винтовки будут переданы в городские арсеналы, где ополченцы могут их всегда получить, если возникнет такая необходимость.

– А как без винтовок проводить строевую подготовку и парады? С ломами и кирками? – развернувшись от окна, поинтересовался генерал-майор свиты.

– Хм. А ведь про это я и не подумал. А ты мне и не подсказал. Глядишь, на совещании всё по-другому решилось бы. А парады – это хорошо. Это нравится обывателям. Надо будет переговорить с Боровитиновым о передаче под твоё командование гвардейских рот и эскадронов. Но это станет возможно только после того, как ты извинишься перед Матти.

– Матти? Вы настолько близки, что ты его по имени называешь? – удивился Карл Густав.

– Это его предложение. Всё-таки я его намного старше и знаю с малолетства. Ведь все наши партийные сборища происходили в кемпинге, принадлежавшем его батюшке. И там же я совершил громадную ошибку по отношению к будущему барону Хухте. И это имело печальные последствия для всех свеноманов княжества.

– Что же ты такого сделал? Попотчевал его розгами? И теперь он тебе это постоянно припоминает?

– Почти. В 1901 году, когда наша партия смогла объединиться с младофинами, мы создали сообщество для борьбы против руссификации княжества. И назвали это сообщество – кагал (фин. Kagaali).

– Как-как? Вы что, сумасшедшие? Так ведь называются органы самоуправления у иудеев, – покачал головой генерал-майор.

– Про это нам и попытался сказать юный Хухта. За что был поднят нами на смех. А я, лично, выкинул его за дверь и ещё дал пинка. А в Петербурге император послал нас с нашим прошением в Синод, так как посчитал, что к нему заявились евреи.

– Ха-ха-ха-ха-ха, – расхохотался средний брат. – Ну вы и дали. Теперь мне понятно, почему этот крестьянский барон так реагирует при виде меня.

– Это да. Мы тогда совершали ошибку за ошибкой. Оттолкнули от себя Ээро Эркко и Пера Свинхувуда. И теперь они – главная сила в парламенте. А шведская народная партия и младофины – под запретом. Нам пришлось объединиться с партией Мехелина, чтобы сохранить хоть какое-то влияние. А Нокия Мехелина имела тесные связи с «Хухта-групп», и нам опять пришлось подстраиваться.

– И вы легли под грязных крестьян из Северной Похьянмаа, – съехидничал Карл Густав.

– А что делать, если этим крестьянам принадлежит три четверти всей промышленности и две трети железных дорог в княжестве. Даже твой младший брат и тот служит у Хухты на железной дороге, – кивнул граф Маннергейм на Юхана Эмиля. – Даже я, можно честно сказать, жив только благодаря пеницилиуму, созданному его медиками. Прошлогодняя пневмония меня точно бы убила, если бы не этот чудесный препарат. Так что, тебе придётся принимать тот факт, что в нашем княжестве главной силой является барон Хухта.

– Хорошо. Я понял, – кивнул генерал-майор. – Я завтра же извинюсь перед полковником. Но только ради нашей семьи. И помни, братец, ты обещал переговорить с Боровитиновым о назначении меня командующим финляндской гвардии…

……

20 декабря 1916 года. Гельсингфорс. Район «Олимпийской деревни».

– Это было великолепно, дорогой, – улыбнулась мне Татьяна. – Чудесная речь.

– Спасибо, милая.

Я зеркально вернул ей улыбку и, подхватив под руку, развернулся к трибуне, где после меня толкал свою речь Ээро Эркко.

– Давай послушаем, – шепнул я жене на ушко. – А то ещё обидится.

Тем временем, глава финляндского олимпийского комитета рассказывал собравшимся как изменится жизнь в княжестве после завершения строительства всего спортивного комплекса. И что это только начало, потому что наш великий соотечественник Матти Маттипойка Хухта профинансировал строительство подобных атлетических городков во всех губернских городах Суоми.

Летние олимпийские игры этого года, которые должны были состояться в Берлине, организационный комитет во главе с бароном Пьером де Кубертеном – отменил. Причем, отменил ещё в прошлом году, когда стало окончательно понятно, что война продлится долго. И чтобы поддержать отечественный спорт, а главное, главу нашего олимпийского комитета Ээро Эркко, я и предложил последнему взять под свой контроль строительство крытых атлетических и гимнастических центров, где можно было заниматься круглый год.

И Ээро Эркко за эту идею ухватился обеими руками. К этому Рождеству было запланировано проведение чемпионата княжества по хоккею с мячом на приз Леопольда Мехелина. Изначально дядя Ээро настаивал, чтобы этот приз был моего имени, но я смог его переубедить, что память о Мехелине важнее.

За основу самого комплекса мы взяли североамериканский проект ледового катка Святого Николая от архитектора Уолтера Чемберса. Тем более, что именно его строительная и архитектурная контора возводила нам цеха и склады в Нью-Джерси. Сам американский архитектор не пожелал ехать в такую даль, а послал к нам своих учеников. Которые, в компании с нашим главным архитектором Виви Лённ, и возвели то, об открытии чего говорил в данный момент с трибуны Ээро Эркко.

Чтобы не городить одно гигантское сооружение, команда проектировщиков решила соединить вагончиками три одинаковых здания. В одном из которых расположилось хоккейное поле, а в других двух катки для горожан и занятий фигурным катанием. Технической же стороной дела – компрессорами и трубами охладителями, занимался Генрих Осипович Графтио и инженер-технолог Александр Борисович Моргулёв, который ещё в 1911 году переоборудовал Петербургский театр «Аквариум» в первый в империи крытый ледовый каток.

– Уррраааа! – тем временем подхватила толпа выкрик Ээро Эрко с трибуны.

И, дождавшись, когда он спустится с неё, подхватила его и начала качать, подбрасывая в небо.

– Снова часы сопрут и котелок помнут, – со вздохом прокомментировал выражение народной любви к своему отцу Юхо Эркко. – Хорошо, что я у него бумажник и связку ключей смог отобрать. А ведь говорил ему – купи наручные часы.

– Кто же виноват, что он так умеет людей заводить? – возразила юному редактору «Пионерской правды» моя супруга.

– Не у всех есть такая охрана как у вашего мужа, – не остался тот в долгу.

– Вы ещё подеритесь, – усмехнулся я и решительно скомандовал. – Пойдёмте. Там нас пионеры ждут. Двадцать минут осталось до начала первого матча между командами Гельсингфорса и Або.

Моя пионерия из года в год прирастала числом. И проводить пионерские олимпийские игры в окрестностях «Рассветной горы» стало уже проблематично. Чтобы хоть как-то снизить число участников и оптимизировать их доставку, было решено проводить соревнования раздельно. Биатлон и прочие лыжные соревнования остались у нас, в Улеаборгской губернии, а хоккей и бег на коньках перенесли в Гельсингфорс. А когда будут достроены ледовые комплексы и в других городах, то станем чередовать.

Тем более, что это хорошо согласовывалось с планом организации посещения пионерскими отрядами столицы. Идея про внутренний пионерский туризм, которую подал в начале лета Тим Кряков – очень понравилась не только мне, но и всем моим соратникам.

«Надо будет обязательно упомянуть об этом в своей приветственной речи» – поставил я себе мысленную зарубку.

……

26 декабря 1916 года. Гельсингфорс.

– И что? Ничего нельзя сделать?

– Ну, почему? Ещё в 1747 году французский учёный-медик Жак Давиель провёл первую операцию по удалению части глазного хрусталика. А за прошедшие полтора столетия, подобные операции делали сотни, если не тысячи раз. Другое дело, что только половина из них была успешна. Всё-таки глаз – это не брюшная полость. Очень мало места, можно ненароком задеть лишнее, что приведёт к полной утрате зрения, – поведал мне Карл Коллер североамериканский офтальмолог австрийского происхождения, недавно присоединившийся к нашей медицинской команде.

– Это довольно сложная операция. Ведь сначала надо вскрыть глазное яблоко по нижнему лимбу. Иссечь две трети роговицы. Провести секторальное иссечение радужки. И уже затем приступить к удалению хрусталиковых масс. И врач должен быть очень опытным, ведь кроме инструментов он использует и свои пальцы, иногда даже вводя их в разрез.

– Спасибо, я понял, мистер Коллер, – поблагодарил я глазника дрогнувшим голосом, представив себе подобную операцию.

На Рождество к нам в гости приехали мои родители. Вместе провели праздник, сходили на службу в кафедральный собор. Всё бы ничего, но матушка, прямо у меня на глазах, умудрилась несколько раз промахнуться, входя в дверной проём и врезаясь в закрытую створку. Естественно, я заподозрил неладное и, разговорив, заставил признаться, что у неё проблемы с правым глазом. Оказалось, что она уже как минимум год видит с трудом и всё как в тумане.

Еле-еле уговорил её пройти обследование в нашей клинике. Благо, у нас с недавних пор появился опытный офтальмолог, прибывший из США для изучения влияния пеницилиума на глазные инфекции. Один из наших медиков – Эрик Адольф фон Виллебранд в прошлом году опубликовал в журнале «Ланцет» статью о влиянии нового препарата на стафилококки. Чем и смог заинтересовать Карла Коллера, уже давно бьющимся над созданием лекарства от инфекций при травме глаз.

Наш новый офтальмолог обследовал маму и выдал неутешительный диагноз – катаракта. Матушка, выслушав диагноз, не особо и расстроилась, так как уже смирилась с неизбежным. Тем более, что левый глаз продолжал пока функционировать.

Но я-то знал, что это ненадолго. По крайней мере, так было у какой-то моей родственницы из первого мира. У кого точно, я так и не мог вспомнить, но катаракта одного глаза привела к заболеванию второго. А в силу осложненного диабета проводить замену хрусталика врачи отказались. И она лечилась каплями, которые приостанавливали помутнение хрусталика. Поэтому я и насел на американца с целью выяснить, как можно избавиться от этого заболевания в текущих условиях.

– Насколько я знаю, у вас в империи самым опытным хирургом-офтальмологом является Эрнест Блессиг. Ему принадлежит глазная лечебница в Петербурге. Но даже у него случаются неудачные операции по удалению части хрусталика. Можете его пригласить на консультацию.

– А есть ли препараты для закапывания в глаз, для улучшения состояния прозрачности хрусталика? – продолжал я пытать североамериканца.

– Увы, мистер Хухта. Подобных препаратов, которые гарантировали бы подобное действие – я не знаю. Можно, правда, прокапывать раствор кокаина для замедления распространения заболевания на второй глаз, – на полном серьёзе заявил мне Карл Коллер.

«Кока-Коллер» – неожиданно вспомнил я прозвище этого врача из личного дела, собранного мне агентами Усениуса. Так его в шутку называли коллеги в США за постоянное использование кокаина в лечебных целях. Явно намекая на название напитка Джона Пембертона, в первоначальном рецепте которого, в состав кока-колы входил кокаин, извлечённый из листьев коки, и кофеин из орехов колы. А доктор Коллер даже у нас, открыв для себя существование других средств анестезии в виде прокаина и новокаина, не оставил попыток предложить кому-нибудь ещё и кокаин.

Кроме этого, общаясь с Коллером, я узнал, что в это время офтальмолог и окулист – это разные профессии. Вернее, первая – это профессия, а второй, по его мнению – это так, подмастерье. Когда я пояснил североамериканцу, что в финском языке «silmälääkäri» – это глазной лекарь, врач, без разделения профессиональной деятельности, мне пришлось выслушать небольшую лекцию, что офтальмолог прежде всего – учёный, а окулистом может быть любой шарлатан, умеющий подбирать очки для пациентов.

Покидал я нашу клинику в расстроенных чувствах. А выйдя во двор, застал сцену, когда моя охрана перегородила дорогу трактору вывозящему снег, чтобы мы первыми проехали в ворота. Я же при виде трактора застыл, как вкопанный, так как в голове сложилась ассоциативная цепочка. Трактор «Бычок» – бычок на латыни – «Taurus» – таурин. Те глазные капли, которые принимала родственница, так и назывались – «Таурин». Поэтому, не объясняя ничего охране, развернулся и потопал назад, на поиски американского офтальмолога. С целью выяснить, открыли ли уже это вещество и, если да – то дать указание на создание глазных капель и апробацию их на заключенных.

……

3 января 1917 года. Гельсингфорс.

– Ну и что вы здесь такого изобрели? – поинтересовался у я толпы своих соратников, собравшихся в лаборатории Эрика Тигерстедта.

Помимо самого хозяина лаборатории, на продавленном диванчике, паре кресел и разномастных стульях разместились мои авиаторы – Том Рунеберг и Антон Фоккер, директор завода «Электроприбор» Генрих Осипович Графтио, младший Шмайссер, Владимир Григорьевич Шухов и, непонятно как затесавшийся в их компанию, директор Улеаборского автомобильного завода Йорген Расмуссен.

– Вот, Матти, смотри, – Тигерстедт после взаимных приветствий и рукопожатий потащил меня к странному прибору, установленному на медицинские носилки-каталку. – Это то, что мы назвали «радиометром», – торжественно произнёс он.

На первый взгляд, прибор напоминал ламповый радиоприёмник прямого усиления без корпуса, к которому зачем-то был подключен большой германский вольтметр от компании «Hartmann Braun». И к этому непонятному устройству тянулись провода от парочки аккумуляторов. А сверху всю эту конструкцию венчала сетчатая антенна.

– И что это за прибор?

– А ты сам догадайся, – предложил мне Антон Фоккер. – Тем более, что это была твоя идея. Я прав, Том? – Пихнул он своим плечом в плечо Тома Рунеберга, сидящего рядом.

В принципе, я догадывался что за прибор передо мной. И если он работает, то кардинально изменит всю нынешнюю авиацию. И я был этому рад. Но ещё больше я радовался тому, что мои авиаторы наконец помирились.

Ссора между Рунебергом и Фоккером возникла, опять-таки, из-за моего совета запихнуть пулемёт в вал двигателя, чтобы стрелять через кок винта. Вначале они работали вместе, но затем, когда раз за разом у них ничего толком не получалось, Том психанул и, наговорив лишнего Антону, забросил этот проект. В тот раз с реализацией стрельбы через кок Фоккеру помог Йорген Расмуссен.

Он предложил пропустить ствол между цилиндров его нового пятисотсильного V-образного двигателя. Ствол вывели в центре кока, а вал двигателя вращал винт через редуктор. Когда я увидел то, что у них получилось, то сразу вспомнил, что примерно такую же схему имел истребитель «Аэрокобра» из моего мира. Правда, в том самолёте двигатель находился за спиной пилота, а вал проходил у него между ног. Антон сразу ухватился за эту идею и с головой погрузился в работу, заново переделывая свой цельнометаллический истребитель.

А Рунеберга я подбил на переоборудование нашего четырёхмоторного «Гаккапелита» для осуществления трансатлантического перелёта. Том, которого пончиками не корми, а дай поставить какой-нибудь новый рекорд, нешуточно увлёкся этой идеей. И когда у него не получилось самому встроить в планер самолёта полые крылья Фоккера, то он пошёл к последнему на поклон.

Время от времени я заглядывал к нашим авиаконструкторам и подкидывал им различные идеи. От большинства которых они отмахивались, припомнив мне идею ствола пулемёта в вале двигателя. Но одна из них, видимо, их зацепила всерьёз. Другого я просто предположить не мог, видя перед собой явно рабочий образец первого в мире радиопеленгатора.

– Надеюсь, ваш радиопеленгатор работает? – усмехнувшись, поинтересовался я у всей этой компании.

– Вот! Берите пример с вашего руководителя, молодые люди! – вскочив со своего места и указывая на меня рукой, вскричал Графтио. – Пеленг – направление с голландского. То есть прибор, указывающий направление по радиосигналу. А вы как только его ни обзывали. И радиометр и аэрорадиокомпас, и тысячу других странных названий.

– Генрих Осипович, так он всё-таки работает?

– Конечно, Матвей Матвеевич. Мы установили передатчик с постоянным сигналом на определённой частоте на недостроенный гиперболоид Владимира Григорьевича, – кивнул мой радиотехник на Шухова.

Гиперболоидом был не тот прибор инженера Гарина, который выпускал лучи смерти в одноименном романе Алексея Толстого из моего первого мира. А стальная сетчатая башня в форме гиперболоида вращения, постройку которой я заказал вместе с возведением комплекса промышленных реакторов на химическом заводе в Сало.

Строить башню начали на скале, за городской обсерваторией. За основу Владимир Григорьевич взял свой старый проект восьмидесятиметрового маяка, возведенного на Черном море в 1908 году. Но башня в Гельсингфорсе должна была быть в высоту сто двадцать метров и иметь лифтовые системы, смотровую площадку и двухэтажный модуль под радиостанцию.

– Вот, смотри, Матти, – к прибору подскочил Эрик Тигерстедт и, включив питание, потащил носилки по помещению. – Стрелка всегда должна указывает на вот это деление, которое мы выделили красным. То есть, если пилот будет иметь такой прибор в самолёте, то он никогда не собьётся с курса.

– Ну, здесь слишком мало места, чтобы увидеть эти отклонения. Но мы возили этот прибор на автомобиле. И он всегда указывает туда, куда надо, – вставил и свои пять пенни в разговор Йорген Расмуссен. – Вот бы такую штуку и для авто придумать.

– Так мобиль – это же не самолёт. Ему дороги нужны, а не направления. Но ты прав, навигатор для автомобиля совсем не помешает. Тем более, я знаю как его сделать.

– Эй-эй, Йорген, давай, про автомобили потом… – попытался остановить нашего автоконструктора Антон Фоккер, но обычно покладистый Расмуссен явно был не согласен.

– Нет-нет, Антон. Ваш пеленгатор, как его назвал Матти, уже готов. Его надо регистрировать как изобретение и запускать испытания в воздухе. А я сейчас уеду в Улеаборг и когда ещё увижусь с Матти?

– Антон, Йорген прав, – осадил я нашего летучего голландца. – Тем более, схема, используемая в недавно придуманном мной автомобильном навигаторе, может подойти и для вас, авиаторов.

– И что же это такое? – заинтересовался уже и Рунеберг.

– Мы вообще-то здесь для другого собрались. Мы создавали-создавали, а ты только мельком глянул, как будто уже видел подобное, и принялся сыпать новыми идеями, – неожиданно обиделся Тигерстедт.

Я только молча пожал плечами. Ну и что я мог ответить своему другу? Я и сам толком не знал как работает радиопеленгатор. Просто рассказал Фоккеру и Рунебергу про то, как упростилась бы жизнь пилота, если бы они всегда знали куда надо лететь. А парни, подключив наших электротехнических светил, и сами смогли создать вполне рабочий аппарат.

– Эрик, так ведь автомобильный навигатор я придумал благодаря тебе. Вернее, благодаря твоему «Т-Фону». Наблюдая, как прокручивается бумажная катушка с записями, я представил, что там вместо звуковой дорожки – схематичная карта шоссе, например, от Гельсингфорса до Таммерфорса. С указанием всех отворотов, заправок и попутных населенных пунктов. И эта бумажная карта движется за стеклом прибора…

– Подключенного к спидометру, – неожиданно перебил меня Расмуссен. – Да! Да! Да! Это же гениально! А! Матти! Ты – самый лучший!

Всегда спокойный и сдержанный датчанин вдруг подскочил ко мне и обнял меня с такой силой, что у меня что-то хрустнуло. То ли рёбра, то ли карандаш во внутреннем кармане.

– Вот откуда, откуда у тебя такие шикарные идеи появляются в голове?

В ответ я снова пожал плечами и виновато улыбнулся. Рассказывать про свой первый мир я никому не собирался. А про этот допотопный автомобильный навигатор я читал ещё в советском журнале «За рулём».