Текст книги "Кологривский волок"

Автор книги: Юрий Бородкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 39 страниц)

2

Взамен отпуска у Сергея было теперь достаточно времени, чтобы отдохнуть, – на то и медовый месяц. Намереваясь осуществить свое давнее желание – позоревать на тетеревиных токах, купил у соседа Павла Евсеночкина централку шестнадцатого калибра. Надо было накатать дроби.

Как только выдался оттепельный солнечный день, откидал снег у кузницы, распахнул дверь на обе створки, чтобы пустить весну в нахолодавшие стены. Сразу вспомнились детские весны, когда вместе с другими ребятами прибегал сюда поглядеть на дедову работу, поиграть на обтаявшем пятачке.

Песома еще кралась подо льдом и снегом. Привольно открывалось с угора проясненное, как всегда в марте, заречье, и в душе Сергея, стосковавшегося по всему деревенскому, всходило тепло благодарности родной стороне, хотя никогда не баловала она его, напротив, была суровой нянькой.

Первым делом вздул горновой огонь. Свинец нашелся – разбил негодный аккумулятор, валявшийся в углу, и переплавил решетки.

Приковылял отец, не усидел дома, завидев призывный дымок над кузницей.

– Фу, едва добрался по снегу-то, – сказал он, обтирая вспотевшие под шапкой волосы. – Погодка сегодня мировая! Что у тебя получается? Слышу, гремишь, как на жернове.

– Вот, можно ружье опробовать. – Сергей показал готовые дробины в жестяной банке.

Он катал дробь между двумя сковородами, оттого и разносился грохот.

– Жаль, что Лапку волк утащил, мы бы с ней побродили.

– Да, ловко он ее перехитрил, веришь ли, лает по-собачьи, ну и выманил глупую на улицу, слышим – визг. Мать, не будь плоха, выскочила да его припориной. Спасла первый-то раз, так ведь он не отступился, все-таки укараулил что-нибудь месяца через два.

– Сейчас бы я ему всыпал свинцу. – Сергей взял на ладонь тяжелые дробины.

Вдруг прибежала запыхавшаяся Верушка, с ходу выпалила:

– Вы чего тут, или не слыхали, Сталин умер?!

– Что ты, дочка! – не сразу поверил Андрей Александрович.

– Ну вот! Нас с уроков отпустили, была траурная линейка. В Ильинском полно народу перед сельсоветом, флаги вывесили с черной каемкой. Какой-то дяденька стал выступать, так слезы его прошибли, не смог договорить.

– Да-а… – задумчиво протянул отец. Лицо его посмурнело, даже усы, казалось, обвисли. Долго стоял неподвижно, опершись клещами о чурбак. Вокруг него на солнечном свету искрились подвижные пылинки угля. – А мы раззадорились не ко времю.

– Говорят, по радио объявили, все заводы на пять минут остановили, не то что нашу кузницу.

Кинув лопатой снегу в горн, Сергей поспешно погасил огонь.

– Закрывай дверь, пошли радио слушать, – распорядился отец.

Он заторопился и, провалившись ходулей в снег, упал. Сергей посадил его, как маленького, на закукорки, донес до дороги.

Вскоре у Карпухиных собрались Федор Тарантин, Павел Евсеночкин, Егор Коршунов. Сергей старательно крутил ручки приемника, чтобы увеличить громкость, но это не удавалось, потому что батареи изрядно сели. Приемник «Новь» привез Ленька, приезжавший в сентябре в отпуск из училища, и антенну между березами он натянул.

Слушали, не проронив ни звука, выражение лиц было тревожным. В торжественном голосе Левитана ощущалась дрожь, чего не замечалось даже в год наших больших утрат в начале войны, когда он читал сводки Совинформбюро. Паузы между правительственными сообщениями заполнялись траурной музыкой: до каждой деревни, до последнего хуторка донеслась скорбь.

– Я дак не могу переносить эту музыку – за душу скребет, – признался Федор Тарантин, нарушивший молчание. – Лучше бы выключить.

– Погоди, может, чего еще скажут.

– Все понятно, кровоизлияние в мозг, значит, слишком много головой работал, перемогал себя, – определил Евсеночкин.

– Пожалуй, война на него повлияла, ведь ему больше всех было заботы, – предположил Андрей Александрович. – И сына потерял, говорят, немцы в плену замучили.

– Как же он оплошал?

– Я тоже слышал про это, – подтвердил Егор, сам отведавший плена.

– Вот умри я – трое сирот останется, а умер он – вся страна осиротела, – произнес после некоторой паузы Андрей Александрович, и все взглянули на портрет вождя, висевший в простенке над семейными фотокарточками, и он, как всегда, спокойно смотрел на людей с сознанием какой-то высшей мудрости.

Послышались тяжелые шаги по лестнице. В избу, неосторожно бухнув дверями, вошел Игнат Огурцов: фуфайка нараспашку, ушанка в руке.

– Здорово, мужики! Мне Михайловна говорит, у Карпухиных радио слушают… Н-да, надо помянуть самого-то, чего так сидеть?

– Ты бы и догадался прихватить: у нас магазина нету.

– Меня учить не надо. Вот она, душегрейка. – Игнат выставил на стол бутылку. – Правда, дорогой поубавил маленько.

Варвара Яковлевна принесла из подпола еще одну: со свадьбы приберегла.

– Я начальнику лесоучастка говорю: как хошь, Александр Матвеевич, сегодня я не работник – ухожу в Шумилино. Ну что, мужики? Выпьем за Сталина! – Игнат, решительно раздувая ноздри, скрипнул зубами.

Глухо звякнули стаканы. Тишина устоялась в избе, только радио доносило скорбную музыку. А за окном, точно наперекор горю, ярился солнечный мартовский день, ослепительно сияли снежные поля.

– Кого-то теперь на его место поставят? – задал вопрос Евсеночкин, и все призадумались, как будто в самом деле от них зависело, кто будет управлять страной.

Снова смотрели на портрет Сталина: никому не довелось видеть его и уже не доведется. В этот день в больших и малых городах и селах шли митинги, рыдала медь духовых оркестров. В Шумилине ни того, ни другого не было, просто собрались уцелевшие после войны мужики, чтобы помянуть человека, с именем, которого они ходили в бой.

3

Вскоре другая весть взволновала шумилинцев: «Красный восход» будут объединять с «Ударником». Хоть оба колхоза не могли похвастать успехами, все понимали, что главенство возьмет «Ударник», потому что в Ильинском и сельсовет, и сельпо, и школа, и, главное, МТС. Народу в селе тоже гораздо больше.

Первым и естественным чувством красновосходцев было противление нововведению, взыграло самолюбие, точно из-за какой-то неведомой корысти покушались на их самостоятельность. С таким настроением пришли в Ильинское на общее собрание. Народу набилось в клуб битком, даже дверь не закрывали, потому что многие толпились при входе и в коридоре. Сергей, хотя и не был колхозником, тоже присутствовал – вопрос не праздный.

За столом президиума на тесной сцене находились Наталья Леонидовна, здешний председатель Охапкин Иван Иванович, сам Коротков, приехавший проводить собрание, и еще двое правленцев.

Короткову первому и предоставили слово. Устраиваясь поудобней, он облокотился на шаткую трибуну. Седоголовый, с отяжелевшими складками на щеках, но строго подтянутый, как обычно, в форменном кителе, он был похож на отставного полковника. Прежде всего напомнил о том, что в столь ответственный момент после смерти вождя труженики района должны утроить свои усилия с тем, чтобы выполнить обязательства перед государством. Колхозники терпеливо слушали его рассуждения о подъеме сельского хозяйства, подорванного войной, ждали, когда он перейдет к главному.

– Всем вам известно постановление ЦК об укрупнении мелких колхозов, которое успешно выполняется. На повестке дня у нас вопрос о слиянии в одно хозяйство. Дело это не терпит отлагательства, поэтому надеюсь, что собрание пройдет организованно и предложение бюро райкома и райисполкома будет единогласно поддержано. – Для большей убедительности Коротков пристукнул кулаком по трибуне. – В большом хозяйстве полноценней используется техника, легче вести строительство и т. п. Нет нужды говорить о назревшей необходимости такой меры. В целом по району мы слишком затянули процесс укрупнения колхозов, надо его форсировать.

В зале послышалось шушуканье и сдержанное покашливание, кто-то из последнего ряда едко заметил, насмешив президиум и все собрание:

– Нам нечем форсить.

– А кого к кому хотят присоединять?

– Конечно, «Красный восход» к «Ударнику».

– Нам и без них неплохо, – зашумели ильинские.

– Мы не набиваемся: кому охота ходить к вам в такую даль на работу. Посмотри-ка, сколько в селе народу по разным конторам пристроилось – лишь бы от колхозу откачнуться, – напрямоту отрезала Антонина Соборнова.

– Правильно, нам так сподручней: меньше народу – больше порядку. Привыкли друг к другу.

– В лавку небось бегаете в село.

– Она не колхозная…

Охапкин побарабанил по графину мундштуком, призывая к спокойствию:

– Что за балаган! Кто хочет высказаться?

Недовольно насупив брови, обвел взглядом зал, словно примечал самых горластых, которые сбивают с толку все собрание. Мужик – кряж, подбородок сравнялся с шеей, лицо краснее скатерти, тяжело придавил стол ручищами. Подражая районному начальству, он носил бурки и необъятной ширины галифе, которые могли и постороннему человеку безошибочно подсказать, что перед ним председатель, потому что такой фигуре ни в какой иной должности вроде бы и находиться невозможно. Рядом с ним Сергеева теща, Наталья Леонидовна, выглядела скромно, она уже знала, что кончился ее председательский срок, и сидела спокойно, по-домашнему накинув на плечи шаль.

Она ничем не отличалась от рядовых шумилинских колхозниц, с трудом руководила и небольшим-то хозяйством, а об укрупненном не могло быть и речи. Главным грамотеем в «Красном восходе» оставался Тихон Фомич Пичугин, которого, казалось, никакая сила не способна выкурить из конторы. Однако сейчас угроза была неотвратимой: если бы даже и выбрали его в новое правление, не смог бы ходить за такие версты на работу. Сознавая это, он накануне собрания настраивал баб не соглашаться на объединение, дескать, сулит оно одни невыгоды. Сам Тихон Фомич не подавал голосу, его и в президиум не избрали, сидел неприметно, морщил лимонно-желтый лоб, взглядывал поверх очков на сцену. Никто его не увольнял, не снимал с должности счетовода – сама жизнь отшатнула в сторону.

Слова попросил местный краснобай Афанасий Велобоков, один из тех мужиков, которые дружны с газетой и считают себя среди односельчан чуть ли не интеллигентами. Этот с места выкрикивать не станет – степенно взошел на трибуну, согнулся над ней, вытянув вперед длинные руки.

– Граждане! Сколько я помню колхозные собрания, всегда у нас мало согласия, любое новшество мы ставим под сумление. Ежели вникнуть, товарищ Коротков своевременно заостряет вопрос. Хочу привести один пример – вот тут пишут. – Потряс в воздухе газетой как неопровержимым документом. – «Полтора года, прошедшие после укрупнения колхоза «Мир», дали положительные результаты. В настоящее время колхоз имеет три автомашины, собственный трактор, гидроэлектростанцию мощностью сорок кэвэтэ… Посевная площадь составляет полторы тысячи гектаров». Тут у меня все подчеркнуто карандашом – это в Воронежской области. А мы что имеем? В одном колхозе триста гектаров, в другом – четыреста. – Белобоков воздел кверху скрюченный палец, многозначительно выпятил толстую губу, как бы давая время на раздумье.

– Сравнил Воронежскую область и нашу! Там, говорят, оглоблю воткни – дерево вырастет.

– Хватит цифры-то читать, забрался, как на амвон.

– Кстати, граждане-товарищи, пора и нам подумать об электричестве. Когда объединимся, можно поставить плотину на Песоме. В общем, я высказываюсь за предложение райкома. Мы люди маленькие, там, наверху, виднее, что делать. – Белобоков ткнул пальцем воздух, удовлетворенно покеркал, прежде чем сойти со сцены.

С места вскочила Васильевна – савинская бригадирка, баба дородная, крикливая, из тех, которые всегда найдут повод повозмущаться. Заговорила по подсказке Тихона Фомича:

– Я не умею, как Белобоков, с газетками да бумажками, а откровенно скажу: мы, савинские, против объединения. Был наш Лопатин председателем – правление находилось в Савине, при Кррепановой оно стало в Шумилине, теперь уж в Ильинском будет. От нас до села шесть километров: ну-ка, если что спохватишься?! Сейчас водополь начнется, хоть на лодке плыви. Афанасий говорит, дескать, река будет общая. У нас по реке-то какие покосы! А у ильинских – щиш, важную весну к нам с протянутой рукой, сена просят, иначе коровы падают. Пригонят они свое стадо на Песому – все луга потравят и косить начнут на наших пожнях. Вот помяните!

– Да ведь дело общее, – перебил Коротков.

– Не только колхозным и своим коровам сена подавай, – добавила Лизавета Ступнева.

И снова взялось, затрещало со всех сторон, точно горсть соли бросили в огонь.

– Рекой загордились! Век жили без нее и проживем.

– Присоединись к ним, оне и будут помыкать.

– У которых мужики в мэтээсе работают, им трудодней не надо.

– Что толку-то в нынешних трудоднях…

Напрасно Охапкин стучал мундштуком по графину.

Не скоро уймешь болтливых баб. И вдруг из коридора, где было дымно от курева, донесся спокойный иронический голос:

– Напрасно шумим. Хуже того не будет.

Все повернули головы к двери, спорщики осеклись, как будто только этих слов и не хватало, чтобы образумиться. Охапкин побагровел, метнул беспокойный взгляд на секретаря: как тот отреагировал? Реплику, смутившую собрание, бросил Трофим Губарев, один из немногих ильинских мужиков, оставшихся в колхозе. Выступать он не будет, а поддеть словцом может. «Чертова оглобля! Молчал, молчал, да и ляпнул, – вознегодовал Охапкин. – Тянули тебя за язык-то!» У себя в конторе он и кулаком бы грохнул по столу, сейчас надо было закусить удила, но все же пригрозил Губареву:

– Ты бы, Трофим, не швырялся словами: за такую пропаганду и под закон можно угодить, так сказать.

– Рот мне не затыкай.

– Да он не иначе как пьяный!

– Ловко! С больной головы на здоровую… Х-хех! – Из-за косяка показалось насмешливое большеротое лицо Губарева с прилепленной к нижней губе папироской. Бабы заулыбались, зная, каков трезвенник сам Охапкин. Коротков дернул его за пиджак, прошептал:

– Испортишь всю обедню. Хватит митинговать, надо переходить к голосованию.

Знал он: любят потрезвонить на общих собраниях колхозницы, а поднажми – угомонятся. Способ надежный, тем более что люди все еще не отвыкли от Строгостей военного времени.

– Товарищи! Я бы назвал подстрекательством и совершенно недопустимыми подобные выкрики. Что бы мы ни толковали, необходимо создать один колхоз. Такова линия партии, и мы должны ее выполнять, – непререкаемым тоном заявил Коротков и, строго сжав сухие губы, сделал паузу. – Есть предложение закончить обсуждение этого вопроса и приступить к выборам правления.

– Минуточку! Какое название новому колхозу будет? – потребовал уточнения Афанасий Белобоков.

– Решайте сами, причем запротоколировать надо сейчас же.

– Наше красивее – «Красный восход»! – предлагали шумилинские.

– И наше не хуже, – не уступали ильинские. – Давай голосовать!

Проголосовали. Конечно, большинство подняло руки за «Ударник».

– А кого в председатели намечаете?

– Учитывая, что Наталья Леонидовна сама просит освободить ее от занижаемой должности и то, что центром нового колхоза будет село Ильинское, есть предложение избрать председателем Охапкина Ивана Ивановича. Все вы хорошо его знаете.

– Знаем, как не знать, – скептически заметил неисправимый Трофим Губарев.

Бабы зашушукались. Мужики, курившие у выхода, обеспокоенно бубнили вполголоса, обсуждая меж собой кандидатуру Охапкина. Чувствовалось, что определенного одобрения она не вызывала, но и возражать не осмеливались. К тому же ильинских все-таки устраивало, что предпочтение отдано их председателю. Хорош ли, плох ли, а привыкли видеть в начальстве.

Не давая времени на лишние размышления, Коротков, заинтересованный прежде всего в том, чтобы собрание прошло по намеченному плану, продолжал:

– Есть предложение голосовать списком. Нет других предложений? Нет. Мы посоветовались с товарищами из обоих колхозов и рекомендуем избрать новое правление в составе семи человек, а именно: Охапкин Иван Иванович, Корепанова Наталья Леонидовна, Коршунов Егор Васильевич…

Домой шумилинцы возвращались с чувством неудовлетворенности. Очутившись в поле, дали волю запоздалому возмущению, ругали начальство, перекорялись друг с другом. Только Тихон Фомич Пичугин, шагавший позади всех, упорно молчал, точно его крепко надули. Не верилось, что «Красный восход» больше не существует. Что-то сулит укрупнение колхоза?

Сергея тоже волновал этот вопрос, потому что еще раз предстояло сделать выбор: колхоз, леспромхоз, МТС.

С трудом одолевая темноту, впереди замаячили деревенские огни, они показались Сергею слишком робкими после электрического света в ильинском клубе.

4

Сначала с дождевыми тучами, а потом и солнечное накатило тепло, пригнетая снега, оживляя очнувшиеся после долгой спячки леса. Повеселела быстрина на Каменном броде, с каждым днем все шире выпрастываясь из-подо льда. Над угорами взахлеб славили весну жаворонки, небо распахнулось во всю голубую беспредельность. Жить бы под таким небом только счастливым людям.

Егор Коршунов не принадлежал к ним. Губительные годы плена, измена жены, смерть матери и, главное, непоправимая болезнь – не слишком ли много на одного человека? Именно весной пуще всего изводил его ка шель, будто песком царапало в груди. Он не хотел верить в свою обреченность, но мысль эта возникала не раз, тоже чаще всего весной, потому что румяные зори с гулким, как бы всесветным, тетеревиным курлыканьем, азартно-напористое солнце, тревожащий запах талого снега – все это хорошо, когда человек здоров, не надсадился душой, когда его не обошла доля.

Женитьба на Галине мало помогла. Даже в медовый месяц не ощутил Егор какой-то новизны чувств, понимая, что любви между ними не могло быть, поскольку сошлись по нужде. Долгое время оба они стыдились перед деревенскими, как будто связь их была незаконна.

Несколько поправило дело рождение Оленьки. Она была единственной отрадой для Егора, его утешением к болью. Ведь если самого изводит чахотка, то и ее ждет такая же участь. Как ни странно, но он, отец, непоправимо виноват перед дочерью тем, что породил ее. Зачем зачалась эта жизнь с предопределенной судьбой? Слушая беззаботный лепет девочки, глядя в смеющиеся черные глазенки, он тревожно думал о ее будущем: не сгорела бы раньше срока, как цветок, опаленный случайным заморозком…

Егор брился, отчаянно ширкая по намыленному подбородку опасной бритвой, – чистое наказание, искры из глаз. Сколько ни правь лезвие на оселке и ремне, все дерет; хрустит жесткая Коршуновская щетина, а не поддается. Вовсе бы забросить это занятие, пусть бы росла бородища, как у отца, чтоб только ножницами обхватывать, да каждый день на людях – бригадир. Потому и приходится скоблиться хоть раз в неделю. Он морщился, тихо постанывал, тянул сквозь зубы воздух, проклиная необходимость такого самоистязания. Из зеркала на него смотрел с состраданием и нервозностью в воспаленных черных глазах рано поседевший человек; словно не доверяя своему отражению, он потрогал глубокие складки возле рта и раздраженно прихлопнул к столу зеркало.

Оленька спала в своей деревянной кроватке в обнимку с тряпичной куклой. Есть у ней и настоящая, купленная в магазине, но любит эту самоделку. Галина уехала на савинскую ферму, а из Ильинского должны были приехать за фуражными остатками овса – один колхоз. Егор было повздорил с Охапкиным насчет этого овса: своих лошадей печем будет подкормить. Тот не отступился, мол, теперь нет ни своих, ни чужих.

– Собираешься, что ли, куда? – спросил Василий Капитонович. Он подшивал валенок на другом конце лавки.

– Просто зарос, как черт! Ильинских жду, за овсом приедут.

Василий Капитонович некоторое время молча продергивал дратву, руки его были иссечены бурыми следами вара.

– Дураки зеворотые! Привязали Арину хвостом за рябину, так и вас к «Ударнику». Сено им подай, овес подай… Иждивенцы!

– Один колхоз.

– Во-во, соберите полрайона в один колхоз, вовсе запутаетесь.

– Мне не больше всех надо. Охапкин – председатель, он и распоряжается.

– Своим ильинским потрафляет, на остальное ему наплевать – в пору о выпивке думать. Не могли потрезвей найти человека, – продолжал бурчать Василий Капитонович, не столько беспокоясь о колхозных делах, сколько сожалея о прошлом. – Э-эх, деятели! И так и эдак мудрят, а все идет к нулю. Бывало…

Заметив две подводы, остановившиеся посреди деревни, Егор надел фуфайку и вышел на улицу. С тех пор как Никита Соборнов по старости отказался быть кладовщиком, он исполнял и его обязанности. Сейчас, весной, шумилинские амбары были пусты, остался посевной ячмень да этот злополучный овес.

Егор издалека узнал в одной из возниц Настю. «Куда ее черт принес!» – подумал он, в то же время уличая себя в неискренности. Сколько лет прошло, как они расстались, казалось, перестрадал всеми муками ревности, навсегда смирил сердце, а нет-нет и шевельнется в нем непогашенная искорка. Встретился с ясным, по-весеннему голубым взглядом Насти и нахмурился, словно нарушил какую-то заповедь. Лицо ее было по-девичьи свежо и румяно, рядом с ней Егор выглядел изрядно потраченным, хорошо, хоть побрился.

Сухо поздоровался с ней и с Анфисой Макашиной, повеличавшей его Егором Васильевичем, в сани не сел – шагал впереди подвод, щурясь от синевы снегов. Лошади иногда оступались, проваливаясь копытами чуть не до земли, так ненадежна была дорога. До сарая, где ворохом, прямо на елани, хранился овес, пришлось сначала торить след. Несколько раз пробрели туда-сюда по сыпучему, как песок, снегу: когда задевали плечами друг друга, Егору становилось не по себе, словно кто-то приневолил их к такой близости: сошлись в буквальном смысле на узенькой дорожке Они ли были повенчаны, наречены мужем и женой? Они ли клялись в любви друг к другу, и как могла любовь превратиться в ненависть? Так давно, так мимолетно было их короткое счастье, оказавшееся роковым. Все отошло в такую даль и глубину, что только памятью можно достать, и то не верится, точно не с тобой, а с кем-то другим происходило.

Настя с Анфисой затаривали мешки, Егор таскал их в сани-розвальни, злился, если женщины пытались помочь, подхватывая мешок за углы. Анфиса смекнула, что она – третий лишний, сказала, когда погрузка подходила к концу:

– Настенка, я выеду на дорогу. Пусть моя Марта первая пройдет – она посильней.

Насте почему-то страшно было оставаться с Егором, и в то же время она с одобрением думала о догадливости тетки Анфисы. Хоть словом перемолвиться, правда, по всему видно, что грех ее так и останется непрощенным.

– Зачем ты приехала сюда? – сурово спросил Егор.

– Послали.

– Могла бы отказаться.

– Ты, наверно, забыл, когда я последний раз была в Шумилине.

– И нечего тебе здесь делать. Нечего! – отрезал он.

Конечно, могли нарядить кого-то другого ехать за овсом; сама она сознавала, что, если и увидятся они с Егором, ничего доброго их встреча не сулит: лишнее унижение, потому что неумолимо, навсегда ожесточилось его сердце. Никакой корысти она не имела, ни на что не надеялась, а поступила, может быть, против рассудка.

Настя устало прислонилась к мешкам, лежавшим на санях. Егор курил, сидя на пороге: совсем чужие люди.

– Ведь говорил я Ивану, уезжай, пока до беды дело не дошло… Счастье твое, что ушла ты тогда к тетке в Потрусово: порешил бы я вас обоих из ружья, как пить дать, да и себя заодно, – признался он.

– Что ты, бог с тобой! – изумилась Настя. Ее пугал воспаленный, нервно блуждающий взгляд Егора, даже вздрогнула, когда по драночной крыше с шумом сполз последний ком стаявшего снега.

Егор закашлялся, выплюнул на снег черную от пыли слюну и торопливо, глубокими затяжками продолжал сосать папиросу, как будто его кто-то подгонял.

– Зачем ты губишь себя куревом? Смотри, как колотит кашель, – участливо заметила Настя.

– Пожалела! – Егор язвительно покривил губы. – Езжай. Все между нами поделено. – Помолчал и добавил: – Кроме Шурки. Иван не обижает его?

– Пальцем не тронул.

– Что-то давно не наведывает нас? Ты ему не препятствуй… Езжай, говорю!

Она не чувствовала за собой права возражать или оправдываться перед ним, понимая его болезненную раздражительность, долго смотрела на него с тем состраданием, с каким смотрит мать на бесталанного горемыку сына. Дернула вожжи и, нехотя ступая по разрыхленному снегу, побрела за подводой. Егор с тоскливой злостью провожал ее взглядом.

На черемуху уселась пара скворцов, трепеща сизо-зелеными крылышками, они принялись затейливо пересвистываться. «У них-то, птах беззаботных, небось не бывает, как у людей. Вишь, заливаются на все лады, – завистливо подумал Егор. – А нашего брата иной раз так прижмет, что белый свет тошен».

Он подчистил лопатой остатки зерна и пошел на конюшню взять в починку хомут, у которого лопнул гуж. На пути к дому его внимание привлекла небольшая полынья, образовавшаяся вокруг проруби в пруду, из которого поили лошадей: заметил множество черноспинных карасей, поднявшихся из застойной: глубины, чтобы поотдышаться. Прямо ладошкой зачерпнул и выплеснул на снег одного из них. Понес было домой, чтобы позабавить дочку, но почему-то вспомнилась сказка, подумалось суеверно, что и этот карасик, может быть, не прост – вернулся и отпустил его на волю.

Поставив хомут, на носки сапог, чтобы не запачкать в конском помете, он забывчиво стоял над прорубью. Побередил сердце, и теперь не скоро оно отойдет, будет саднить, как застарелая рана.