Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)
Глава 12
Часы только что пробили полседьмого вечера, и Олег, дрожа от холода, торопливо шел по Грёнландслейрет, прижимая телефон к уху. Другим ухом он улавливал обрывки разговоров на самых разных языках, звучавших на этой, пожалуй, самой мультиэтнической улице Осло. Из двух кафе доносилось какофоническое смешение арабского макама и сомалийского даанто, но это, похоже, совершенно не беспокоило посетителей, которые сидели под тепловыми лампами, укутавшись в шерстяные пледы. Олег мысленно выругался. Чертов хаос, иначе не скажешь. Мягкая, теплая музыка в его голове призывала направить шаги к метро и поехать домой, к семье. А жесткий рок, бушующий в теле, требовал свернуть в другое место.
Хельга наконец ответила.
– Извини, что не позвонил раньше, – сказал он. – Пару часов назад узнал, что мне дают руководство по делу Джона Дейла.
– Как здорово! Поздравляю.
– Да, спасибо. Но работы будет много.
– Но ты ведь уже едешь? Я могу подержать детей ещё полчаса, чтобы ты успел их уложить. А потом разогрею тебе ужин.
Олег сглотнул. Сколько доброты было в её голосе. Господи, как же он её любил. Он приближался к пешеходному переходу у станции метро, видел ждущих зеленого света людей, видел шедшего впереди темнокожего мужчину в растаманской шапке, которого уже встречал раньше и который, как он знал, пойдет прямо. Туда, к неосвещенной каменной лестнице, ведущей вниз к реке. Чтобы встать в один ряд с другими торговцами. Олег был совсем подростком, когда пришел туда в первый раз. Он пытался забыть. Тот кайф. Полет. И вместо этого старался помнить унижение, отчаяние, разрушенные жизни и тех, кого увлёк за собой в падение.
– Работы навалом, – сказал он. – Сама понимаешь, это мой шанс. Поцелуй их от меня на ночь и не жди меня. Ладно?
Наступила короткая пауза, прежде чем Хельга ответила.
– Хорошо. Береги себя, дорогой.
Показалось, будто ему в сердце вонзили нож. Точнее, туда, где это сердце должно было находиться. Он повесил трубку.
Толпа дождалась зелёного сигнала светофора и двинулась через дорогу. А Олег зашагал прямо вперёд, следом за темнокожим в сторону реки.
Софи Гулльстранн вывела свою «Теслу» с зарезервированного места рядом с лифтом на открытой парковке. Машина была уже прогрета, когда она села в салон. Именно такие мелочи она ценила все больше и больше по мере приближения к пятидесяти. Пятидесяти. Софи держала себя в хорошей форме, была от природы стройной и обладала отличной генетикой, так что подруги по университету не кривили душой, говоря, что она выглядит на десять лет моложе них. Но язык цифр неумолим. Пятьдесят есть пятьдесят. Что ж, она в любом случае боялась потерять не внешность, а мечту о наполненной смыслом жизни. Но что это вообще означало? Смысл жизни в том, чтобы наполнять её смыслом – так говорил один популярный и всеми любимый философ. Любимый народом именно так, как любят тех, кто говорит людям то, что они хотят услышать. Впрочем, пусть так, она просто знала: то, что у неё есть сейчас – высокооплачиваемая работа, ещё более обеспеченный муж, двое детей, которые учатся в Австралии и США, дом, вдруг ставший таким огромным, – ничто из этого не приносило ей настоящего чувства полноты жизни.
Она увидела спину высокого мужчины в шерстяном пальто – из тех, что покупают в лавках Армии спасения; она и сама когда-то экспериментировала с богемным стилем и носила подобные вещи. Мужчина стоял перед белым и явно ржавым автомобилем, тщетно пытаясь открыть замок. Она притормозила и одним нажатием кнопки опустила стекло.
– Давненько вы не покупали машин, как я погляжу.
Харри Холе обернулся.
– Нет, – буркнул он и снова сосредоточился на замке.
– Нет? Если я не ошибаюсь, это «Эскорт» восемьдесят восьмого года.
– Все верно, – ответил Холе, которому наконец удалось открыть дверь. Он снова повернулся к ней. – Но я купил его только на прошлой неделе.
– Восемьдесят восьмого года? Зачем?
– Потому что мой предыдущий «Эскорт» восемьдесят восьмого года мне очень нравился. И потому что этот мне отдали за шесть тысяч, если заберу сам.
Софи Гулльстранн рассмеялась. Он заставил её рассмеяться уже во второй раз. И – если подумать – пока что занимал первую строчку в её личном списке за этот календарный год.
– Значит, вы разбираетесь в машинах, – заметил Холе, с трудом отдирая примерзшую дверь от резиновых уплотнителей.
– Ну, мне просто нравятся старые вещи, которые до сих пор работают, – ответила она.
Холе приподнял бровь и широко улыбнулся. Она заметила, как блеснул его золотой зуб.
– Мой отец был раллийным гонщиком и держал автомастерскую в Альнабру, – добавила она.
– М-да. И он, надо полагать, научил вас водить раллийные машины?
– Ловко угадали? – вопросительно протянула она, поймав себя на том, что неосознанно вернулась к просторечному говору с окончаниями на «-а», который, как ей казалось, она навсегда оставила в Альнабру ещё в подростковые годы.
– Хват руля, – объяснил он.
Она посмотрела на свои руки. Они лежали на руле в положении «девять и три часа», большие пальцы были слегка прижаты снаружи, а не зацеплены изнутри. Локти чуть согнуты.
– Надеюсь, у вас хорошая зимняя резина, если соберетесь подниматься в гору, – сказала она.
– В гору вроде Хольменколлена[15]15
Хольменколлен – холм со знаменитым лыжным трамплином, символ Осло.
[Закрыть], хотите сказать?
Софи не ответила. Возможно, это была шутка – намек на то, что колымаге за шесть тысяч крон явно не место среди роскошных особняков на холмах богачей. А возможно, кто-то успел нашептать ему, что она живет в самом элитном районе Осло. Она очень надеялась, что он не разглядел в её словах оговорку по Фрейду. Ведь сегодня днем она из чистого любопытства пробила его имя в сети и по базам компании и обнаружила, что он сам когда-то жил в Хольменколлене – в том самом доме с Ракель Фёуке, которую прямо там зарезал безумец.
– В любом случае, я предпочитаю держаться низин, – сказал он.
Она проводила взглядом то, как он сел в салон и с силой захлопнул дверь. Ей показалось, что сквозь покрытое инеем стекло он на прощание приподнял руку. Словно забрался в морозильную камеру. Она услышала, как жалобно закряхтел стартер «Эскорта», пока сама бесшумно скользила в зимнюю темноту.
Глава 13
Вентилятор проектора тихо гудит. Я сижу и смотрю на экран уже почти девять часов. Все те же классические вещи. Целиком – «Похитители велосипедов» [16]16
«Похитители велосипедов» (Sykkeltyven, реж. Витторио Де Сика, 1948) – шедевр итальянского неореализма. Сюжет рассказывает о нищем отце в послевоенном Риме, который наконец находит работу расклейщика афиш. Для этого ему необходим велосипед, но в первый же день его крадут. Герой вместе с маленьким сыном в отчаянии отправляется на поиски велосипеда по суровым городским улицам.
[Закрыть] . Первая половина «Женщины под влиянием» [17]17
«Женщина под влиянием» (Kvinne under påvirkning, реж. Джон Кассаветис, 1974) – культовая американская драма. Фильм исследует сложные семейные отношения: эксцентричное и нестабильное поведение домохозяйки и матери Мейбл ставит в тупик её мужа-работягу, который в итоге принимает непростое решение отправить её на принудительное лечение в психиатрическую клинику
[Закрыть] . Немного из «Всё о Еве» [18]18
«Всё о Еве» (All About Eve, реж. Джозеф Манкевич, 1950) – классическая голливудская драма о закулисных интригах Бродвея. Молодая и внешне скромная фанатка Ева втирается в доверие к стареющей приме Марго Ченнинг и начинает планомерно отбирать у неё роли, друзей и любимого мужчину. В фильме есть знаменитая эпизодическая роль молодой Мэрилин Монро, сыгравшей мисс Касуэлл.
[Закрыть] – сцена с Мэрилин Монро. «Беглец» [19]19
«Беглец» (The Fugitive, телесериал, 1963–1967) – культовый детективный сериал, где главную роль сыграл Дэвид Дженссен. Сюжет повествует о докторе Ричарде Кимбле, которого несправедливо обвиняют в убийстве собственной жены. Кимбл совершает побег и путешествует по США в поисках настоящего убийцы – однорукого человека, в то время как по его следу неотступно идет одержимый инспектор полиции
[Закрыть] . Не тот фильм, что с Харрисоном Фордом, а телесериал 1963 года с Дэвидом Дженссеном. «Танец-вспышка» [20]20
«Танец-вспышка» (Flashdance, реж. Эдриан Лайн, 1983) – музыкальная мелодрама о молодой девушке, которая днем работает сварщицей на сталелитейном заводе, а по ночам танцует в кабаре, мечтая поступить в престижную балетную академию.
[Закрыть] . «Дуэль» [21]21
«Дуэль» (Duel, реж. Стивен Спилберг, 1971) – дебютный полнометражный триллер Спилберга. По сюжету обычный коммивояжер на легковушке едет по пустынной трассе и сталкивается с ржавым гигантским бензовозом. Невидимый водитель грузовика начинает безжалостную, необъяснимую и смертельную игру на выживание, преследуя героя.
[Закрыть] – телевизионный эпизод, ставший фильмом, и единственная вещь Спилберга, которая хоть чего-то стоит, разве что за исключением «Челюстей» [22]22
«Челюсти» (Jaws, реж. Стивен Спилберг, 1975) – культовый триллер о гигантской акуле-людоеде, которая терроризирует курортный городок. Противостоять ей пытаются шериф полиции, океанолог и суровый старый охотник на акул.
[Закрыть] . «Глубокая глотка» [23]23
«Глубокая глотка» (Deep Throat, реж. Джерард Дамиано, 1972) – скандально известный порнографический фильм, ставший феноменом поп-культуры. Сюжет строится вокруг женщины, которая обнаруживает у себя редкую анатомическую аномалию, определяющую её весьма специфическую сексуальную жизнь.
[Закрыть] . «Черный динамит» [24]24
«Черный динамит» (Black Dynamite, реж. Скотт Сандерс, 2009) – комедийный боевик, пародирующий жанр blaxploitation (черного кино) 1970-х годов. Бывший агент ЦРУ и мастер кунг-фу мстит мафии за смерть брата и распутывает правительственный заговор
[Закрыть] . «Трудности перевода» [25]25
«Трудности перевода» (Lost In Translation, реж. София Коппола, 2003) – меланхоличная мелодрама о встрече в Токио стареющего американского актера Боба (Билл Мюррей) и молодой заброшенной девушки Шарлотты (Скарлетт Йоханссон).
[Закрыть] – картина, полная ошибок, но все равно превосходящая большинство фильмов, и, возможно, как раз благодаря своим промахам.
Но лучшее я оставил напоследок.
«Мишени» [26]26
«Мишени» (Targets, реж. Питер Богданович, 1968) – культовый триллер, ставший полнометражным дебютом режиссера. В основе сюжета лежат две параллельные линии, которые пересекаются в финале. Первая рассказывает о стареющей звезде классических хорроров Байроне Орлоке (его сыграл великий Борис Карлофф, фактически сыгравший самого себя), который решает уйти на покой, заявляя, что старомодные готические монстры больше никого не пугают, ведь реальные выпуски новостей полны куда более страшного, будничного насилия. Вторая линия показывает Бобби Томпсона – вежливого, ухоженного, на первый взгляд абсолютно нормального молодого ветерана Вьетнама, который без видимых причин убивает свою семью, а затем забирается на гигантскую цистерну у шоссе и начинает хладнокровно расстреливать проезжающих автомобилистов из снайперской винтовки. Финал разворачивается в автокинотеатре, где Орлок представляет свой последний фильм, а Бобби устраивает бойню прямо из-за киноэкрана. Прототипом убийцы стал Чарльз Уитмен, устроивший реальный массовый расстрел с башни Техасского университета в 1966 году.
[Закрыть] Питера Богдановича, 1968 год. Не чувствуй себя дураком, если ты никогда не видел этого фильма и даже о нем не слышал. Впрочем, нет, чувствуй. Богданович – вундеркинд, чей талант со временем угас, – сам написал сценарий, срежиссировал картину и сыграл в ней одну из ролей. Если выразиться просто – это история о человеке, который в один прекрасный день решает стать массовым убийцей. Прошу прощения, нет, неверно: здесь нельзя сказать «просто». Потому что в этом-то всё и заключается. И это совсем не просто. Это чудовищно сложно. Или же настолько сложно, насколько ты сам того захочешь, ведь тебе никто не навязывает никаких объяснений. Именно такой будет и история, которую творю я сам. Ты сможешь разделить её и сам сочинить себе объяснение – я знаю, оно тебе необходимо. Необходимо потому, что ты не можешь смотреть в черную бездну и не пытаться представить, будто там что-то скрывается. Ведь мысль о том, что тьма – это всего лишь тьма, пустое ничто, невыносима, не так ли? Как, впрочем, и всякая истина. Именно для этого нам и нужны религии и кино. Нам необходимо утешение и вера в то, что у всего происходящего есть глубокий внутренний смысл.
К сожалению, «Мишени» – единственная честная работа, которую создал Богданович. Сейчас я буду её смотреть. Черпать вдохновение. А потом настанет моя очередь.
Глава 14
Харри стоял в гостиной и слышал, как Ламай Неслунн объясняет детям в детской, что к ней пришли, так что им нужно пока побыть там и поиграть. Он рассматривал фотографии, висевшие над тиковым комодом. На одной были Биргер Неслунн, Ламай и двое детей на лыжах. На другой – Ламай перед большой кинокамерой в окружении молодой женщины и мужчины, в котором Харри, как ему показалось, узнал актера. И ещё одна – Биргер Неслунн и Ламай вместе с пятью другими людьми под пальмой перед мечетью.
– Моя семья в Таиланде, – сказала Ламай.
Харри повернулся к ней.
– Провинция Сатун. На юге, на границе с Малайзией, – добавила она и жестом пригласила его присесть на стул возле журнального столика.
– Я знаю, там в основном живут мусульмане, но вы ведь буддистка, верно? – спросил Харри, когда они уселись.
Она посмотрела на него вопросительно.
– В прихожей слегка пахло благовониями, – объяснил он. – Подумал, может, у вас есть домашний алтарь.
Она кивнула.
– Расскажите, как вы попали в Норвегию?
Она вздохнула.
– Тяжелые были времена, когда я там жила. Туризм тогда ещё не был так развит, как сейчас. Не то что в Краби или Пхукете. Отец был рыбаком. Получил травму, работать не мог. Семье нужны были деньги. Моя старшая сестра знала одну девушку, которая уехала из Бангкока в Норвегию. Та позвонила и сказала, что мы можем устроиться в массажный салон, им как раз нужны были девушки. Хозяин выслал деньги на авиабилеты, и мы с сестрой уехали.
– М-да. Понимаю. Массаж в смысле...
– Да. Если клиент просил об этом и соглашался на цену. Но им нельзя было прикасаться к нам, и никакого секса.
Харри не услышал в её голосе ни стыда, ни боли, ни желания защищаться.
– Там вы и встретили Биргера?
Он перехватил её жёсткий, точно кремень, взгляд.
– Простите, – поправился он. – Я имею в виду вашего мужа. Биргера Неслунна.
Она снисходительно кивнула.
– Ему нужен был обычный массаж. Он много работал, мучился со спиной. И приходил часто. Мы разговаривали, подружились. В один прекрасный день он пришел и сказал: «пен йанг рай банг».
– «Как дела»?
– Вы знаете тайский?
Харри покачал головой.
– В свое время я расследовал убийство в Бангкоке.
– Мое сердце растаяло от того, что он выучил эти слова. Ведь у Биргера, мягко говоря, не было выдающихся способностей к языкам.
– Но у вас-то они есть?
Она улыбнулась.
– Я работала над этим. Язык – это власть. И мне не хотелось, чтобы люди вокруг имели надо мной власть просто потому, что они лучше знают язык. К тому же я понимала, что у меня, скорее всего, родятся дети, которые будут говорить по-норвежски. Перейдем к вашим вопросам?
Харри кивнул. Он посмотрел на лист с вопросами, которые прислала ему Катрине Братт. В сущности, это были как раз те вопросы, которые он и сам собирался задать.
Есть ли у вас предположения о том, что могло произойти? Знаете ли вы, были ли у вашего мужа враги, и если да, то какие именно? Знаете ли вы кого-то, кто видел, как вы входили или выходили из подъезда, и может подтвердить время? Было ли у вас или вашего мужа огнестрельное оружие? Страдали ли вы когда-либо психическими заболеваниями, проходили ли обследование или лежали в психиатрической клинике? Есть ли вероятность, что это вы застрелили мужа, но просто не помните об этом?
На все вопросы она ответила «нет» и выдержала паузы, служившие для Харри психологической присоской: большинство людей не выдерживают затянувшегося, неловкого молчания и начинают говорить сами.
– Давайте вернемся к огнестрельному оружию, – сказал Харри. – Согласно оружейному реестру, у вашего мужа было разрешение на ношение пистолета «Вальтер». Вы можете показать, где он сейчас?
Она покачала головой.
– Он потерял его давным-давно. Мы стреляли в рыбу... как она называется... с большими зубами, водится в камышах.
– Щука?
– Да, щука. Мы стояли в лодке, я светила на воду, и когда показалась щука, Биргер выстрелил. Но я никогда раньше не слышала грохота выстрела, так сильно испугалась, что потеряла равновесие и повалилась прямо на него. Пистолет упал в воду, и мы его так и не нашли, хотя на следующий день ныряли за ним. Точнее, ныряла я. У меня это получалось лучше, чем у него. В Таиланде мы много плавали под водой.
– Вы с мужем часто стреляли в рыбу?
– Нет, только один раз. Мы тогда только познакомились, выпивали на даче, были немного... навеселе. Мы так хохотали потом, лежа в лодке. Пистолет утонул, но Биргер сказал, что это ерунда. Мы просто смеялись.
Она по-прежнему полностью контролировала свой голос, но Харри заметил, что на её глаза навернулись слезы.
– Так, посмотрим, – произнес Харри, переводя взгляд на лист бумаги, чтобы создать видимость, будто он следует стандартному опросному листу. – Вы заметили пропажу каких-нибудь вещей, которые могли забрать грабители?
– Нет. Если не считать того, что дочка говорит, будто пропали часы, которые ей подарили на Рождество. Но я не верю, что воры позарились бы на часы за пару сотен крон и больше ничего не взяли.
– Согласен. Вы с мужем в последнее время ссорились?
– Нет.
– Вы знаете, изменял ли вам муж?
– Да.
– Вот как. И с кем же?
Она вздохнула.
– Да, я знаю, изменял ли он мне. И он не изменял.
Харри совсем забыл о более логичной структуре тайского языка, не знающей двойного отрицания.
– Вы уверены?
Она снова вздохнула.
– Вы женаты?
– Был. Я вдовец.
– Мне очень жаль. Но тогда вы ведь понимаете, верно?
– Изменяла ли она мне?
– Было ли у неё что-то, что могло стать проблемой для того, что связывало вас двоих. Если нет, то она не изменяла. Вот и Биргер не изменял. Он никогда бы не сделал ничего, что могло повредить семье. Семья была для него всем.
Её взгляд и голос оставались твердыми. Харри был практически уверен, что она говорит правду.
– Вообще-то, я солгала, – сказала она, словно отвечая на его мысли, и Харри непроизвольно втянул носом воздух, проверяя, не выделяет ли он какой-нибудь уловимый запах.
– О том, что он изменял?
– Нет, о ссорах. – Она тяжело вздохнула. – Мы поссорились за день до его смерти.
– Вот как. Из-за чего?
– Из-за денег.
– Не могли бы вы рассказать подробнее?
– Он взял взаймы у... ну, у людей, с которыми лучше не связываться.
– Например?
– Я не знаю, кто они такие. Знаю только, что сумма была огромной и он вовремя не вернул долг... срок платежа прошел.
– Тогда они, скорее всего, придут требовать эти деньги с вас.
– Я тоже так думаю.
Харри разглядывал её лицо. Широкое, со следами оспы или юношеских прыщей. Карие глаза излучали спокойствие и негромкую уверенность женщины, которая знает, что справится с чем угодно. Вдова с двумя детьми и долгами перед ростовщиками. Он откашлялся.
– Если он был должен такую сумму и готов был пойти на все ради семьи, как вы думаете, мог ли он инсценировать собственное убийство?
– Нет, – ответила она без тени испуга, причем настолько быстро, что Харри понял: она и сама уже размышляла над этим. – Только не дома, когда мы с детьми были рядом. Никогда. Ведь он не мог быть до конца уверен, что мы останемся в подвале.
– Но вы не исключаете, что он мог подумывать о самоубийстве, чтобы обеспечить ваше будущее?
Она устало улыбнулась.
– Ты многое повидал, Харри, я вижу это по твоим глазам. Я права?
Харри помедлил, прежде чем кивнуть.
– Я тоже. Так что мы ничего не исключаем, правда?
– Пожалуй, нет. А это значит, что я должен задать следующий вопрос.
Он заметил, как она внутренне подобралась, уже зная, что сейчас услышит.
– Это вы убили своего мужа?
Она сглотнула.
– Нет.
Харри сделал вдох.
– Согласитесь ли вы подписать соглашение о прохождении проверки на детекторе лжи и ответить в том числе и на этот вопрос? И сразу хочу пояснить: даже если тест покажет, что вы говорите неправду, одного этого компании будет недостаточно, чтобы отказать в выплате. Но если он подтвердит вашу искренность, есть отличные шансы, что компания больше не станет тратить ресурсы на разработку этой версии.
Было видно, что она глубоко задумалась.
– Думаю, правильнее будет ответить «нет», – сказала она. – То, что вы говорите, звучит логично, но ваша работа – сделать все возможное, чтобы компания не платила.
– Не всё, – возразил Харри. – Но вы правы. Возможно, вам стоит обсудить это с адвокатом.
– В этом нет нужды, потому что я согласна, – ответила она.
– Вот как?
– Да. На то есть три причины. Во-первых, дети испугаются, если поймут, что вы и полиция подозреваете маму. Во-вторых, даже если тест ошибется и покажет, будто я лгу, мне нечего бояться вашей проверки. И в-третьих, я хочу, чтобы вы и полиция бросили все силы на поиски того, кто на самом деле убил Биргера. Так что давайте ваше соглашение.
– У меня его с собой нет, – признался Харри.
Она долго смотрела на него. Между её бровей пролегла складка.
– Скажи мне, Харри, а не тебе ли самому нужно пройти этот тест?
– Хм. По правде говоря, компания не имеет права проводить проверку на полиграфе. Но мой личный тест вы только что прошли. – Харри улыбнулся и тяжело поднялся на ноги. – Спасибо за ответы, госпожа Неслунн.
– Ламай.
– Спасибо, Ламай.
– Я ошибусь, если предположу, что вы недавно на этой работе, Харри?
– Нет. Только начал.
Она кивнула.
– Ты весь напряжен, тебе нужен массаж. Я вижу, что вся правая сторона у тебя каменная. Я снова работаю со своей сестрой в салоне на Майорстувейен. Могла бы тебя размять. Без «хэппи-энда».
– Спасибо, но я... – Харри искал, но находил только неподходящие слова.
– Не любишь, когда к тебе прикасаются незнакомцы? – спросила Ламай и негромко рассмеялась, глядя на выражение его лица.
Когда он обувался у входной двери, к нему неторопливо притрусил эрдельтерьер и принялся его обнюхивать. Харри успешно прошел проверку: пес лизнул его в руку и завилял хвостом.
– Ну вот, видишь. Тебе стоит завести собаку, Харри.
– С чего ты взяла, что у меня её нет?
– По твоим глазам видно. Ты одинок.
Из детской донесся детский смех.
– Они... – начал он.
– Да, они смеются, когда играют. И плачут, когда я укладываю их спать, а папы нет рядом.
– А вы?
– Я их утешаю. А сама горюю, когда они засыпают. – Впервые он услышал, как плач перехватил её связки. Она откашлялась. – Если бы со мной здесь была семья, все было бы иначе. Но я одна, и не могу позволить себе раскисать надолго.
Харри тоже прочистил горло.
– Понимаю. Похоже, вам действительно нечего скрывать, Ламай. Могу я спросить, почему вы отказались давать показания полиции?
– Я сказала – не сейчас. Сначала мне нужно найти адвоката, которому я смогу доверять. Тот, с кем работал Биргер, мне не нравится. По-моему, он обкрадывал его фирму. Да и полиции я не доверяю.
Заметив вопросительный взгляд Харри, она продолжила:
– Ты бывал на Сои Ковбой[27]27
Сои Ковбой – знаменитая улица красных фонарей в Бангкоке с гоу-гоу барами. Отсылка к событиям романа Ю Несбё «Тараканы» (1998), в котором Харри Холе расследовал убийство норвежского посла в Таиланде. – Прим. ред.
[Закрыть]. Моя сестра работала там год, прежде чем мы переехали сюда. Тамошняя полиция... – Она поморщилась, избавляя его от необходимости выслушивать подробности. – Возможно, здесь дела обстоят немного лучше, но все же. Когда некоторые мужчины получают удостоверение, на котором написано «полиция»...
– Хм. Но со мной вы согласились поговорить без адвоката.
– Да. Ты ведь Харри Холе.
Харри приподнял бровь.
– В каком смысле?
– Я не собиралась об этом говорить. – Она устало улыбнулась. – Моя сестра рассказывала о норвежском полицейском, который когда-то приезжал в Бангкок. Это было дело об убийстве, и ты допрашивал её подругу, которая танцевала в том же гоу-гоу баре, что и она. Сестра говорила, что полицейский по имени Харри отнесся к девушке очень по-доброму и сделал так, чтобы её отпустили. Полиция на Сои Ковбой никогда бы так не поступила. А потом я читала о тебе в газетах. И поняла: если кто и способен поймать убийцу Биргера, так это ты.
Харри покачался с пятки на носок.
– Боюсь, мои нынешние обязанности не предусматривают поимку убийц, – сказал он.
– Та, которую дал тебе начальник, – нет, – сказала она. – Но ведь внутри нас есть то, что властно над нами куда больше начальников в кабинетах. Разве не так, Харри?
– Возможно. – Он открыл дверь. – Доброго вечера.
– Дай знать, если передумаешь.
Он вопросительно посмотрел на неё.
Ламай улыбнулась.
– Твоя правая сторона.
Глава 15
Харри слышал, как его собственные шаги эхом отзываются в подъезде.
Квартира, которую он снимал, находилась на семнадцатом этаже. И у него была боязнь лифтов. Столе Эуне объяснял, что для большинства людей это разновидность обычной клаустрофобии, но в случае Харри её можно связать с детской травмой. Он был в раннем подростковом возрасте, когда они с Сёс, его младшей сестрой, поехали на лифте вниз после посещения смертельно больной матери в больнице. Волосы Сёс зажало между лифтом и стеной шахты, и её потащило вверх. Вместо того чтобы спасти её, Харри оцепенел. Он был уверен, что она тоже умрёт и что, как и в случае с матерью, – как он чувствовал, – это будет его вина. Столе называл это простой фобией и предлагал экспозиционную терапию, которая помогала в семидесяти пяти процентах случаев простых фобий. Что ж, Харри либо относился к оставшимся двадцати пяти процентам, либо всё это лежало в более глубоких пластах. Столе объяснял ему сочетание пяти составляющих страха, лежащих в основе любых фобий, и в случае Харри он считал важнейшей составляющей «смерть эго» – то есть вину и страх потери целостности. А наименее важным было самосохранение, страх прекратить существование, – то, чего, как подозревал Столе, Харри скорее жаждал, чем боялся.
Вероятно, это объясняло гораздо больше, чем просто его боязнь лифтов. С другой стороны, какая разница. Его интересовали загадки, но, на удивление, не его собственная. К тому же ему нравилась изнуряющая физически и монотонная ходьба вверх на семнадцать этажей: она на время избавляла его от роящихся мыслей и была одной из причин, почему он согласился снять эту квартиру, когда Эйстейн подсказал ему этот вариант. Второй причиной был вид. Поскольку многоэтажка стояла у самой Акерсэльвы, когда он сидел на своём крошечном балкончике и курил, слева от него был Ист-Энд, справа – Вест-Энд, а прямо перед ним – фьорд. Была ли третья причина? Семнадцать этажей. То, что это падение, после которого не выживают, – входило ли это в расчеты? Он надеялся, что нет.
Харри услышал, как лифт остановился этажом выше и кто-то вышел. Он подождал, пока не услышал, как хлопнула входная дверь, прежде чем подниматься дальше. Дело было не в том, что он не любил соседей или был нелюдимом... или всё-таки в этом.
Он вошёл в квартиру, пальто снимать не стал, но стянул ботинки «Доктор Мартенс» и поставил их на обувную полку, где стояла точно такая же, ещё не ношенная пара, которую он купил после того, как Эйстейн заявил, что модель, которую он носит, снимают с производства. Те, кто когда-то покупал эту панковскую модель, либо больше не были панками, либо уже умерли, как выразился Эйстейн. Или «окочурились» – он утверждал, что так правильно на оппсальском диалекте их детства, хотя Харри считал, что всё зависело от того, жил ли ты в панельных многоэтажках или в деревянных домах с яблоневым садом, как он сам.
Харри прошел в гостиную, где всё имело – и занимало – свое строго определенное место. От виниловых пластинок в алфавитном порядке на полке у спальни до старых, пожелтевших журналов «Q» и «Mojo» в хронологическом порядке.
Он прикинул, какую пластинку поставить. Свою собственную старую оригинальную копию дебютного альбома Weezer девяносто четвертого года или ремикшированное делюкс-издание того же альбома тридцать лет спустя, которое ему подарил Олег.
«В знак благодарности за то, что познакомил меня со своей стариковской музыкой, когда мне было тринадцать», – сказал тогда Олег с легкой иронией. Он даже пригласил Харри в США, когда объявили, что Weezer поедут туда в турне с Flaming Lips и Dinosaur Jr. Сказал, что ему просто необходимо увидеть Dinosaur Jr., ведь именно такое прозвище ему дали в отделе убийств. Когда Харри спросил почему, тот лишь рассмеялся.
– Загадка, правда ведь?
Харри посмотрел на два синих конверта пластинок. Решил. Надел ботинки, стоявшие на коврике у балконной двери, открыл её и шагнул наружу. Сел на единственный кухонный стул с ржавыми металлическими ножками и прикурил сигарету. Вечерняя тьма мгновенно поглотила дым, стоило ему выпустить его в сторону Осло, раскинувшегося внизу светящимся ковром. Маленький город, который он любил, но где каждая улица, скромная площадь, невысокое здание, парк и бар, казалось, будили воспоминания, и по большей части болезненные. Город, который он не знал, сможет ли вынести, но и покинуть не мог. Словно родитель, обреченный любить свое дитя, – и количество боли, которое оно тебе причинило, кажется пропорциональным любви, которую ты к нему испытываешь.
Далеко впереди, на холме Экеберг, зыбкий воздух заставлял огни мерцать, словно напоминая ему о чем-то. И он вспомнил. Достал телефон и набрал имя.
Александра Стурдза ответила после второго гудка.
– Ничего, если я зайду завтра около семи утра? – спросил он.
Её сонный хриплый голос выдавал, что она уже легла.
– С чего ты взял, что судмедэксперт бывает на работе в такую рань?
– С того, что она выставляла меня за дверь в шесть утра те редкие разы, когда я у неё ночевал, – сказал Харри. – Но ты ведь будешь там одна так рано, я угадал?
– Там – да, – ответила она, и Харри понял, что в постели она сейчас не одна, скорее всего, со своим новым парнем.
– Извини, скажи ему, что те ночевки были уже давно, – сказал Харри.
– Всё нормально, – ответила она. – В семь так в семь. Братт дала тебе полный доступ, насколько я понимаю.
– Ага. Увидимся. Передавай привет своему кавалеру.
– Не думаю, – сказала Александра и повесила трубку.
Харри затянулся. Прислушался к звукам гитар, доносившимся из щели приоткрытой балконной двери. Разница была. На этой оригинальной пластинке фузз звучал чуть более жестко и резко.
Олег сидел с закрытыми глазами, позволяя трем девчонкам с гитарами продлить удовольствие, все ещё отзывавшееся в теле. Он был расслаблен, но в то же время слишком возбужден, чтобы спать. Все лампы были погашены, и в доме царила тишина, когда он запер за собой дверь, надел наушники, поставил на повтор дебютный мини-альбом группы Boygenius длительностью двадцать одну минуту и позволил себе плыть по течению медленных ритмов, которые сейчас так идеально совпадали с ритмом его собственного мозга. Но ближе к концу четвёртой песни, когда они наконец врубили фуззовые гитары, оно всплыло снова.
Дело.
У них ничего не было. Точнее, была только версия о самоубийстве, и если они в самые кратчайшие сроки не найдут доказательств, опровергающих её, его первое дело в качестве руководителя следственной группы окажется прискорбно недолговечным. Не то чтобы его амбиции были важнее установления истины. Но он вынужден был признать: будь у него выбор, он предпочел бы, чтобы Джона Дейла всё-таки убили. Ведь это могло бы означать, что Джон Дейл хотя бы был счастливым человеком, а кто-то другой – пусть даже убийца – получил желаемое; кроме того, это дало бы молодому следователю шанс вырасти в профессиональном плане. Подобный ход мыслей Харри называл холодным утилитаризмом, но сам же признавал, что и сам исповедует эту философию. До тех пор пока поступок приносит человечеству больше пользы, чем вреда, мотивы этого поступка представляют мало интереса.
А были поступки, которые дарили сиюминутное наслаждение одному человеку, но где общая сумма страданий в долгосрочной перспективе – и для него самого, и для его близких – никогда не сможет оправдать содеянного. Он прибавил громкость, чтобы прогнать мысли, толпившиеся за этой первой, главной думой.
Сначала немного, потом ещё сильнее, пока не почувствовал, как стена гитарного звука давит на барабанные перепонки, принося желанную боль.
Он оцепенел, почувствовав, как кто-то коснулся его плеча.
Он поднял глаза и снял наушники.
– Где ты был? – прошептала Хельга, глядя на него заспанными глазами. На ней были пижамные брюки, а руки были скрещены на груди поверх одной из его старых футболок – той самой, с изображением курящего Боба Марли в футбольных шортах. Он прокашлялся.
– На работе. – Он и сам услышал напускное равнодушие, с которым произнес эти слова, и заметил, что она мгновенно распознала ложь.
– От тебя странно пахнет, – сказала она.
– Я съел кое-что марокканское. – Это действительно было правдой, хотя он понятия не имел, связано ли это с тем запахом, который она уловила. Возможно, от него просто пахло страхом. Страхом перед тем, что он может всё потерять, если она узнает правду и не поверит его обещаниям – обещаниям, в которые он и сам искренне верил: что это больше никогда, никогда не повторится. Да, он был в этом убежден. И будет убежден до самого следующего раза. Пока всё снова не накопится внутри и плотину опять не прорвет. Странно, как можно точно знать, что этого «никогда больше» не существует, и всё равно продолжать в это верить; он пришел к выводу, что это какая-то форма безумия.
По раздутым крыльям носа Хельги он видел, что она колеблется, какую дорогу ей выбрать.
– Юлию вырвало, у неё жар, – сказала она. – Мне нужно хоть немного поспать. Проследишь за ней?..
– Да, я посижу с ней, – благодарно ответил он.
Она кивнула, повернулась и спустилась по лестнице в спальню.
Он посмотрел ей вслед, думая о том, как хорошо они знают друг друга. Да, она поняла, что он лжет, но увидела и его страх. Хельга была практичной женщиной, из тех, кто делает то, что должно быть сделано. Из тех, кто умеет отключать эмоции, понимая, что они принесут больше вреда, чем пользы, и потому умела усилием воли приказать себе не паниковать, когда снегоход глохнет в тридцатипятиградусный мороз посреди полярной ночи, а до ближайшего жилья – двадцать километров по глубокому снегу. Она понимала, что выяснение отношений и горькая правда прямо сейчас могут разрушить то, что они не могут позволить себе потерять. Поэтому пока она решила выждать и посмотреть, справится ли он с этим сам. Ради детей, ради неё самой. Ради них всех. Он снова прибавил громкость. Но музыка больше не помогала, ему требовалось что-то потяжелее. Он отыскал ту самую старую песню. Самую первую. «I Wanna Be Sedated» («Я хочу под наркоз»).
