Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)
Глава 48
Хельга поняла все ещё тогда, когда увидела Олега внизу на улице из окна гостиной. Что-то было не так. Правда, в последнее время его походка уже не была привычной, оптимистичной и пружинящей, но то, как он шел сейчас – ссутулившись, волоча ноги и засунув руки глубоко в карманы куртки, – больше всего напоминало ей подбитого зверя.
Она вышла в прихожую встретить его, помогла снять шарф, повесила куртку в шкаф. Ничего не говорила, давая ему время рассказать все самому. Если он захочет. Но он – как это часто бывало в последнее время – молчал.
– Они спят, – шепотом сказала она, заметив его взгляд на дверь спальни. – Сделать тебе чаю?
Он посмотрел на неё. В его взгляде читалась мольба, только она не понимала, о чем.
– Я видела это в новостях. Было тяжело?
Она заметила удивление в его глазах, словно он об этом даже не думал. Она положила ладонь ему на затылок.
– Любимый? Что-то ещё случилось?
Олег сжал зубы и закрыл глаза.
Хельга поняла, что что-то не просто не так, а стряслась серьезная беда.
– С кем-то что-то случилось? С Харри?
Олег покачал головой. Открыл глаза. В них стояли слезы.
Хельга почувствовала, как подступила другая мысль – та самая, которую она уже какое-то время гнала от себя.
– Почему ты так добра ко мне? – прошептал он.
– Потому что я люблю тебя.
– Нет! – прошипел он и зажмурился.
– Боюсь, что все-таки люблю.
Он покачал головой, обнял её и прижал к себе. Она почувствовала теплую слезу у себя на шее. Его губы шевелились у самого её уха. И тогда сорвалась она – та самая мольба, которую она видела в его глазах.
– Ты можешь меня простить?
Ей показалось, будто ей в вену впрыснули ледяную воду. Она вдохнула так глубоко, как только могла. Мысли, выводы складывались так быстро, что она поняла: подсознательно она думала об этом гораздо больше, чем ей казалось. Она высвободилась из его объятий.
– Прежде чем я отвечу и прежде чем ты скажешь что-то ещё. – Она сделала паузу. – Ты возвращаешься или уходишь?
Ему потребовалось мгновение, чтобы понять её вопрос.
– Возвращаюсь, – сипло прошептал он. – Я возвращаюсь. Если я тебе ещё нужен.
Хельга почувствовала, как у неё самой подступают слезы. Но сейчас ей нельзя было плакать, и она заставила себя сдержаться.
– Я все расскажу, – сказал он.
– Нет, мудила ты гребаный, черта с два ты это сделаешь. Ты будешь молчать, это условие номер один, понял?
После минутного замешательства он кивнул.
– Значит ли это, что ты сможешь меня простить?
– Пока я не знаю, что произошло, мне и прощать ничего не нужно.
– Ладно. Но ты хочешь, чтобы я вернулся?
– Этого я не знаю, но знаю, что дети этого хотят. Для начала сойдет и это. Сейчас и так слишком много всего происходит, но на зимних каникулах я уеду с ними на север, там и подумаю.
Она уже собиралась уйти, но помедлила. Сложила руки на груди.
– И как бы там ни сложилось с нашей совместной жизнью, я никогда больше об этом говорить не стану. Пока мы с тобой живем под одной крышей, мы будем делать вид, будто ничего не было. И тебе придется чертовски хорошо постараться, чтобы этот вид поддерживать, тебе ясно?
– Ясно.
– Но перед тем, как мы заметем все под ковер, я хочу знать только одно. Ты разбил сердце или тебе его разбили?
– Мне разбили.
– Вот и славно, – сказала она, повернулась и пошла в спальню. – Чай нальешь себе сам.
Глава 49
Дежурный вынес стулья из пресс-центра, где представители прессы стояли как сельди в бочке.
Доклад Катрине был кратким, но исчерпывающим. Поскольку преступник был мертв и, следовательно, опасности сокрытия улик не существовало, не было причин утаивать подробности, как они поступили бы в ином случае.
По согласованию с начальником полиции она также обнародовала имя преступника. Когда Кендзерский объявил, что можно задавать вопросы, перед трибуной вырос лес рук.
Первой была Муна До, которая хотела знать, откуда у полиции уверенность, что Роберт Брандт стоит и за тремя другими убийствами.
– Этого мы не знаем, – сказала Катрине. – Но это гипотеза, из которой мы исходим.
– Если вы не знаете, почему вы все же обнародуете имя подозреваемого?
Катрине подавила зевок, произнося стандартную формулировку:
– Мы решили сделать это для того, чтобы снять подозрения с других людей из окружения жертв.
– Вопрос не к вам, а к Харри Холе. – Муна До, а вслед за ней и остальные журналисты, повернулись к стене, у которой стоял, прислонившись, Харри. – Каково это – раскрыть это дело, Холе?
Вместо того чтобы выпрямиться, Харри сполз по стене ещё на несколько сантиметров ниже.
– Ну...
– Громче! – крикнул кто-то.
Харри откашлялся: – Это не мы раскрыли дело, оно раскрылось само. И тот факт, что мы не сумели остановить убийцу до того, как оборвались четыре человеческие жизни, лично у меня вызывает лишь разочарование от того, что я не справился.
На пару секунд воцарилась полная тишина.
– Это критика руководства? – раздался чей-то голос.
– Это критика меня, – сказал Харри, посмотрел на завибрировавший телефон и оттолкнулся от стены. – А теперь мне нужно покурить, что тоже является критикой меня.
Он вышел из зала под смех и новые вопросы, посыпавшиеся на Катрине. Проходя через приемную, он ответил на видеозвонок.
– Привет!
– Нет, – сказала Александра, сердито глядя на него с экрана. – Мне нужно другое.
Харри улыбнулся: – Поговори со мной, – сказал он, толкнул дверь и вышел в вечернюю темноту.
– Спасибо! Не знаю, важно ли это, но я подумала, тебе будет интересно узнать: когда я сняла перчатки с трупа, то обнаружила вот это.
Она развернула камеру к стальному столу, где лежал обнаженный Роберт Брандт. Направила объектив на его правую руку. На каждой костяшке пальцев от мизинца до указательного было выведено по букве.
– Татуировка? – спросил Харри.
– Нет. Похоже, написано маркером. Чернила почти не поблекли, так что, думаю, это было сделано сегодня. Как думаешь, что это значит?
– L-O-V-E? Любовь.
– Дурак. Дай я покажу тебе вторую руку.
– Дай угадаю. Там написано H-A-T-E.
– Как ты узнал?
– Это из фильма. «Ночь охотника»[60]60
«Ночь охотника» (The Night of the Hunter, реж. Чарльз Лоутон, 1955) – лжепроповедник Гарри Пауэлл (Роберт Митчем) с татуировками LOVE и HATE на костяшках охотится за детьми ради спрятанных денег. Единственный фильм Лоутона; татуировки – прообраз тату LOVE/HATE у Брандта
[Закрыть]. Классика.
– Но что это значит? То, что он нарисовал это у себя на руках.
– Просто следовал своему замыслу до самого конца. В фильме убийцу, проповедника с такими же татуировками, в итоге вешают. Все убийства в этом деле воссоздают сцены из фильмов о серийных убийцах.
– Серьезно? А как насчет другого, который лежит у меня здесь с перерезанным горлом, это из какого фильма?
– С этим посложнее. Я отправил несколько снимков Эйстейну, но пока ничего не слышал, так что, возможно, он тоже зашел в тупик. Есть ещё новости?
– Нет. Если не считать того, что тебе, возможно, будет интересно: у него был пигментный ретинит, вероятно, поэтому он и ходил в этих темных очках.
– Что-то не так с глазами?
– Наследственное заболевание сетчатки, вызывающее светобоязнь.
– Ладно. Спасибо, Александра.
– Кстати, теперь, когда дело раскрыто, вам, наверное, больше не нужны все эти профили ДНК?
– Их так много?
– Много? Братт потребовала образцы у всех со съемочной площадки этого военного фильма. У нас и без того забот полон рот, скажем так.
– Катрине – начальница, так что разбирайся с ней.
– Ладно, мне пора бежать.
– Беги.
– Только ещё разок.
Харри перевел дыхание и заговорил как можно более низким голосом:
– Поговори со мной.
– Кажется, я слегка кончила. Пока.
Харри стоял в сугробах на лужайке и тщетно пытался прикурить сигарету, когда из дверей вышла Хильде Витт и огляделась по сторонам.
– Вот ты где, – сказала она, подошла к нему и выхватила белую зажигалку. – Что у тебя с ними не ладится?
– То же самое, что и с женщинами, – ответил Харри. – Не могу их зажечь.
– Ой. – Она скривилась от отвращения. – И где ты этого набрался?
– От Эйстейна. Это одна из лучших его шуток.
– И ты валишь все на него? – Она поднесла к нему зажигалку.
– Всегда, – сказал Харри, затянулся так, что затрещала сигаретная бумага, и показал ей тлеющий кончик сигареты. – Спасибо.
– Я просто хотела застать тебя и сказать, что свою часть сделки я выполнила. Мы в расчете?
– В расчете. Как Олег это принял?
– Как тебе сказать? Смесь шока, острой любовной тоски и... чего-то ещё. Возможно, облегчения.
– Хм. Облегчения?
– Как когда случается то, о чем ты подсознательно догадывался и чего заранее панически боялся, и это наконец позади. Облегчение у эшафота палача, когда можно наконец оставить надежду. Понимаешь?
– О да, – сказал Харри и сделал глубокую затяжку. – И под каким предлогом?
– Что я все обдумала и больше этого не хочу. Просто и понятно. Это, собственно, и не предлог вовсе, а примерно то, как я бы и сформулировала, когда придет срок. В смысле, когда лавочка закроется.
– Твое холодное сердце вызывает почти что уважение.
– Спасибо, ты мне тоже нравишься, ублюдок. Ладно, хватит об этом. Я заметила, что ты согласился с Братт и остальными насчет того, что всех убил Брандт. Насколько ты в этом уверен?
Харри посмотрел на неё с легким изумлением. Она действительно так считала. Что с этим покончено. Что все уже осталось позади.
– На девяносто девять процентов, – ответил он.
Она улыбнулась: – Высокий показатель. Что заставляет тебя быть так уверенным?
Харри пожал плечами: – Теоретически, конечно, не исключено, что какие-то из убийств совершены подражателями; нередко преступления, вызывающие широкий резонанс, копируют. То есть воссоздание сцен из фильмов вдохновляет других психов. Но здесь слишком много сходств. И потом, сам стиль.
– Стиль?
– Не знаю, как объяснить, не могу точно сформулировать. Даже когда убийцы меняют почерк, в их действиях остается нечто узнаваемое. Как соло Кита Ричардса – ты узнаешь его, даже если засунешь музыканта в новую группу, дашь другую гитару и попросишь сыграть детскую песенку. Личность автора все равно проступает. И я на девяносто девять процентов уверен, что за всеми четырьмя убийствами стоит один и тот же человек. А ты как думаешь?
– Я тоже думаю на Брандта, но не так уверенно, как ты. Меня смущают пара вещей.
– Например?
– Мы знаем, что Брандт – перфекционист. Так почему он вешается вместо того, чтобы перерезать себе горло? Ведь именно так поступает убийца в «Подглядывающем».
– Хм. Объяснением может быть то, что он ассоциировал себя с главным героем фильма «Ночь охотника».
– Об этом я ничего не знаю.
– Фильм пятидесятых годов. Роберт Митчем играет бродячего проповедника, серийного убийцу, которого в конце ловят и вешают. Из судебно-медицинской экспертизы только что звонили и сообщили, что на руках Брандта был плотный грим. Под ним на костяшках пальцев обнаружили татуировки love и hate, точь-в-точь как у Митчема в картине.
– Интересно. Это, конечно, объясняет...
– Но я слышу какое-то «но»?
Витт посмотрела в темноту, через парк в сторону стен старой тюрьмы Ботсфенгселет: – Ты знал, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Гальгеберге, когда-то стояла постоянная виселица? На самом виду, чтобы служить грозным предупреждением для всех. При повешении унижение от публичности, конечно же, было частью наказания. А я не считаю, что Брандт страдал моральным мазохизмом, если помнишь.
– Чувство вины и потребность наказать себя.
– Вот именно. Так зачем устраивать для себя грандиозный финал, воссоздавая сцену, где героя унижают? Это как-то не вяжется у меня с тем убийцей, которого мы видели в других случаях – ведь тот стремился демонстрировать власть и контроль.
– Да. И само повешение в фильме не показывают, мы лишь слышим о нем. Так что выбор для кульминации действительно немного странный. Но не слишком ли много мы размышляем о том, почему сумасшедшие не действуют рационально и последовательно? При том что никто из нас, нормальных, тоже так не делает.
Она искоса взглянула на него. – Это ты сейчас обо мне?
– Я вообще-то сказал «нас». Мне пора возвращаться. Харри потушил сигарету о ледышку в сугробе.
– Позвони, если тебя ещё что-то насторожит. И спасибо, что... дом не спалил.
Харри сидел в кабинете и изучал один из отчетов, когда в дверях показалась голова Катрине.
– Два вопроса, – сказала она. – Сири и Малик поговорили с оператором военного фильма, тем, у которого дурацкая кличка...
– Черно.
– Да. Он говорит, что убийство Хёугена наверняка снимали на цифровую камеру. Если бы съемка велась на камеру с настоящей пленкой... как бишь её?
– «Aaton Minima».
– Вот. Тогда пленку пришлось бы проявлять в каком-то месте с фотолабораторией и реактивами, а сам процесс проявки занял бы пару часов. У Брандта никакой лаборатории нет, так что он бы просто не уложился во время между убийством и появлением видео в сети. Но этот Черно осмотрел камеру и сказал, что по катушке видно: на неё, скорее всего, что-то записано. В Яре есть заброшенная лаборатория, и там же хранится старое проявочное оборудование для шестнадцатимиллиметровой пленки. Сейчас бобину отправили монтажеру, у которого там офис; он парень старой закалки и знает технологию проявки. Так что посмотрим, обнаружится ли там что-нибудь.
– Ладно. Это были оба дела или только одно?
– Это было первое. Второе – Герт хочет позвать дядю Халли завтра покататься на коньках.
– Я согласен.
– Именно на коньках.
– Ого. Возможно, у меня в подвале завалялась старая хоккейная пара, я посмотрю.
– Ты играл в хоккей?
– Я играл в плохой хоккей. Надеюсь, не рухну на него.
Она сложила руки на груди: – Ты кажешься довольным. Или даже веселым.
– Ну да. Хорошо, что по улицам Осло больше не разгуливает кровожадный массовый убийца.
– Тебя никогда не радовало раскрытие дел, Харри. Напротив, ты впадал в депрессию. Так чему же ты тогда так рад – вернее, менее расстроен?
– Темноте, которая все же сменяется светлыми временами. – Катрине скорчила гримасу. – Ладно, я пошла.
– Только одно, – сказал Харри, указав на экран. – Здесь написано, что нас известили сообщением с электронной почты Брандта на мой старый адрес: «Убийство на Лунскоттвейен, 43». У меня больше нет доступа к тому ящику, но это написано дословно?
– Полагаю, да. А что?
– Брандт не говорит просто «убийство», он говорит «умышленное убийство»[61]61
В норвежском языке drap – юридический термин (умышленное убийство), а mord – бытовое обозначение.
[Закрыть]. У него был друг в полиции, думаю, именно он приучил его к этому.
Катрине переступила с ноги на ногу: – Я смотрю, ты уже примерил на себя роль адвоката дьявола в этом деле.
– Пожалуй, столь очевидному делу только такой адвокат и нужен.
– Я, конечно, согласна, но не заходи слишком далеко. Понятно, что командная работа – не твой конёк, но и мешать коллегам ты не должен. Понял?
– Понял.
Катрине пожелала ему спокойной ночи, а Харри продолжил читать отчеты.
Обыск в доме Брандта и проверка его компьютера пока не выявили ничего, что связывало бы его с убийствами. Скриншоты переписки за последний месяц показывали входящие письма с темами вроде CALL SHEET, HOD-MEETING и LINK TO DAILIES («ВЫЗЫВНОЙ ЛИСТ», «СОВЕЩАНИЕ РУКОВОДИТЕЛЕЙ ДЕПАРТАМЕНТОВ» и «ССЫЛКА НА ДЕЙЛИЗЫ»). В исходящих значилось SHOOTING SCRIPT EDITS («ПРАВКИ СЪЕМОЧНОГО СЦЕНАРИЯ»). Единственной двусторонней перепиской было общение с бухгалтерской фирмой «Скамместен», которая требовала предоставить последние квитанции для списания расходов за прошлый год. Харри зевнул.
Зазвонил телефон. Это был Эйстейн.
– «Cure».
– Группа?
– Фильм, тупица. «Исцеление».
– Об этом я ничего не знаю.
Эйстейн вздохнул: – Ну ладно, ты не одинок. У нас в «Видео Янсена» была всего одна кассета с ним. Её брали от силы раза три за все время. А когда в последний раз не вернули, Янсен даже напоминать не стал – просто обрадовался, что она больше не занимает место на полке.
– Расскажи о фильме.
– Японский, ранний J-horror[62]62
J-horror – японский хоррор конца 90-х – начала 2000-х (Звонок, Проклятие, Исцеление Куросавы). В отличие от западного хоррора с расчлененкой и скримерами, строится на медленном нагнетании, бытовом сверхъестественном, проклятиях через технику и недосказанности.
[Закрыть] конца девяностых. Немного артхаусный, но, как по мне, настоящий шедевр. Рассказывает о гипнозе, под влиянием которого люди совершают убийства без мотива и потом ничего не помнят. Фишка в том, что они вырезают букву «Х» на шее у жертв, точь-в-точь как на тех снимках парня в снегу, что ты мне прислал. К тому же первый труп в «Исцелении» лежит среди деревьев, прямо как тот труп на снимках. Это, пожалуй, самая крутая сцена в фильме, её все помнят.
– Хм. Надо будет глянуть, есть ли он на стримингах.
– Самое забавное, что на этой неделе в кинотеатре «Вега» проходит фестиваль J-хоррора, и завтра там показывают именно «Исцеление».
– Да уж, странное совпадение.
– Или нет.
– Или нет. Думаю, я схожу на этот показ. Пойдешь со мной?
– Я бы с радостью, но завтра весь день за рулем. Возьми с собой какую-нибудь даму. Давно пора уже, нет?
– Не думаю.
– Ты когда в последний раз трахался?
– Спасибо за заботу, друг. И спасибо за наводку.
Они повесили трубки. Харри зашел на сайт кинотеатра «Вега» и набрал Олега.
– Сходим завтра в кино, в семь вечера?
– Спасибо, но я собирался приготовить ужин для своих домашних. Харри попытался уловить по голосу, весел ли Олег или нет.
– Ладно. Передавай привет.
Харри отложил телефон, погуглил и прочитал аннотацию «Веги» под афишей, которая создавала впечатление скорее авторского кино, нежели фильма ужасов.
«Исцеление» исследует то, как месмеризм способен манипулировать подсознанием и распространяться подобно вирусу зла и насилия.
Он ввел в строку поиска Гугла слово «месмеризм».
Месмеризм – предшественник современного гипноза, использовавшийся в психологии и медицине.
Он снова взял телефон. Заметил, что она опять ответила на третий гудок, и подумал, не является ли это проявлением какого-то обсессивно-компульсивного расстройства.
– Соскучился? – весело спросила Витт, но он все равно услышал в её голосе то же, что и у Олега. Звук человека, который пытается вытащить себя из уныния за волосы.
– Что ты знаешь о месмеризме? – спросил он.
– Кое-что знаю. Довольно много.
– Сходишь со мной завтра в кино?
Глава 50
Александра повернулась к окну, чтобы дать глазам отдохнуть от экрана.
Было всего полтретьего, но на кольцевой дороге Ринг 3, пролегавшей прямо под окнами её кабинета в Государственном госпитале, уже скопилась пробка. Её парень-испанец решил, что она шутит, когда впервые увидел этот час пик, и ей пришлось объяснять, что эти машины едут не на сиесту, а домой после окончания рабочего дня.
Сама она так и не привыкла одновременно наслаждаться жизнью и жаловаться на неё, как это делали норвежцы. Она не назвала бы это высокой трудовой этикой – дело было не в этике, а в смеси амбиций и страха лишиться всего, как когда-то пришлось пережить её семье в Румынии. «Munceste mai mult!» – «работай больше!» – таков был ответ её бабушки на большинство жизненных вопросов.
Она снова повернулась к экрану.
В дверь постучали. Пожалуй, это было главным изменением после её повышения – раньше к ней заходили без стука.
– Да!
Сильвия приоткрыла дверь. Вид этой усердной темнокожей девушки на пороге невольно заставил Александру представить белых как мел местных жителей, уже разъезжавшихся по домам, в то время как более богатая меланином привозная рабочая сила продолжала крутить шестеренки общества.
– У нас готовы профили ДНК со съемочной площадки, – сказала Сильвия, помахивая пачкой листов.
– Отлично! Есть совпадения с реестром судимостей или с ДНК с мест преступлений?
– Нет, ни одного.
Александра почувствовала легкое разочарование – она надеялась, что они смогут помочь Харри и Катрине собрать неопровержимые улики против Брандта, хотя те, вероятно, найдут и другие доказательства.
– Спасибо, Сильвия, положи отчет сюда, я сообщу.
– Я только хотела сказать, что обнаружила частичное совпадение по другой линии.
– Частичное – в смысле?..
– Да, в смысле близкого родства. Хотя ни о каком родстве не заявлено. Я подумала, это может иметь значение.
– Понимаю. И кто именно из них двоих?..
– Трое. Их трое.
– Выкладывай!
Харри сжал маленькую детскую ладошку и оттолкнулся ещё сильнее. Герт завизжал от восторга. Харри на удивление быстро вспомнил, как катался на коньках в детстве. Он сделал три круга, таща Герта за собой, и уже собирался проехать мимо их скамейки, когда заметил, как в сумке, где они принесли коньки, засветился экран.
– Нет, не останавливайся! – захныкал Герт.
– Может, это мама звонит. Потом ещё покатаемся.
Харри резко затормозил юзом перед скамейкой и одновременно подхватил не успевшего затормозить Герта, усадив его к себе на колени.
– Разве это было не элегантно? – сказал Харри, доставая телефон.
– Нет! – надув губы, ответил Герт.
– Это не мама, а другая очень симпатичная девушка звонит.
– Мне! – воскликнул Герт, мгновенно позабыв про обиду, и потянулся к телефону.
– Привет, – сказал Харри. – Тут один парень хочет с тобой поздороваться. – Он протянул телефон Герту.
– Привет! Меня зовут Гелт. А тебя как зовут?
– Привет, Гелт. Меня зовут Александра.
– А ты клясивая?
– Спроси у Харри.
– Дядя Халли, она клясивая?
– Я же говорил.
– Он говолит, ты клясивая. А ты умеешь кататься на коньках?
– Немного. А ты?
– Да.
– А дядя Харри?
– Он катается супелски. Лучше всех в целой... в целой...
– В мире, наверное?
Герт сморщил нос. – Не-а. Ну... может быть.
Харри прижал телефон к уху. – Говори, я слушаю.
– Ты занят, так что я быстро. Профили ДНК не дают тех ответов, которые ты, скорее всего, ищешь, но, во всяком случае, показывают, что трое из них состоят в родстве.
– Киноиндустрия считается семейным бизнесом, так что ничего удивительного.
– Допустим, но что ты скажешь на то, что одна из жертв и сам убийца – родители человека, работающего на съемочной площадке?
Харри промолчал.
– Ну да, я же обещала коротко. Кида Ширер – дочь Роберта Брандта и Фелиции Хени.
«Кида», – подумал Харри. Рыжеволосая девушка на съемочной площадке. Этого он никак не ожидал. Или все-таки ожидал? Что-то всплыло в его памяти и снова исчезло – нечто столь глубоко запрятанное, что ему пришлось закрыть глаза, чтобы отыскать это вновь. Дергающаяся бровь.
– Спасибо, – сказал Харри, взял два билета, просунутых под стекло кассы, и протянул один Хильде Витт.
Он где-то читал, что шестьдесят процентов кинобилетов в Осло теперь покупают в интернете, и некоторые кинотеатры подумывают полностью ликвидировать кассы, но пока сохраняют их главным образом ради пожилых людей. Это заставило Харри задуматься: а не относится ли он сам, покупающий билеты в кассе, к этой категории пожилых? Не стал ли он одним из тех, о ком проявляют заботу, просто дожидаясь, пока они вымрут?
– Но вы ведь допросите Ширер? – спросила Витт, когда они направились к входу в кинозал.
– Да, завтра на съемочной площадке.
– Почему не в Полицейском управлении?
– Обычно мы бы на этом настояли, но она поставила условием, чтобы допрос прошел в перерывах между съемками в Яре.
– Условие? Свидетели не могут ставить условий, они обязаны являться по вызову.
– Только не в том случае, если ты близкий родственник подозреваемого. Она вообще могла отказаться от дачи показаний, так что соглашаемся на то, что дают.
Словно крабы, они бочком протиснулись на свой почти заполненный ряд и опустились в кресла как раз в тот момент, когда фильм начался.
– Вообще-то я не люблю фильмы ужасов, – сказала Витт, когда час и пятьдесят пять минут спустя они выходили из зала вместе с остальной толпой.
– Но этот тебе понравился?
– Да. В нем была определенная психологическая глубина. И снято потрясающе. Теперь понятно, почему тут собралось столько киношников.
– Правда?
– Ты смотрел только на меня?
Харри улыбнулся. – Ну так что ты можешь рассказать мне о месмеризме? Это просто псевдонаучная чушь?
– Чушь! Вот уж нижненемецкое словечко, давненько я его не слышала. Месмеризм, кстати, тоже родом из Германии. Месмер был немецким врачом в начале девятнадцатого века. Он полагал, что повсюду вокруг нас существует невидимый животный магнетизм, влияющий на все наши поступки. Те, кто посвящен в тайну, могут управлять этой энергией посредством ритуалов и, к примеру, простых пассов руками.
– Как в кино, где кто-то чертит в воздухе крест перед человеком, и тот – хоп! – лишает жизни того, на кого ему указали?
– Именно это, конечно, ерунда, но существуют техники гипноза, с помощью которых можно заставить человека делать то, что тебе нужно.
– Я читал, что под гипнозом человека нельзя заставить делать то, чего он на самом деле не хочет.
– Верно, но все зависит от того, что понимать под «на самом деле». На самом-то деле мы вполне можем желать совершить очень многое – то, в чем боимся признаться даже самим себе. Разве не так? – Она легонько толкнула его локтем.
– Хм. То есть ты хочешь сказать, что мы не можем исключать, что Роберт Брандт был под гипнозом?
Она сморщила нос. – Сомневаюсь, что кого-то можно загипнотизировать так, чтобы он покончил с собой.
– Если только это не то, чего они на самом деле хотят?
– Возможно, – сказала Витт, взяла Харри за руку и увлекла в сторону, чтобы пропустить выходивших из кинотеатра зрителей. – Я не очень в это верю, но подумать над этим, пожалуй, стоит.
– Ладно, – сказал Харри, провожая взглядом серую спину в пальто, затерявшуюся в толпе на тротуаре. – Давай отложим эти мысли до завтра. Доброй ночи, моя машина припаркована вон там.
– Хорошо. Держи. – Она протянула ему свой билет. Он недоуменно посмотрел на неё.
– Я полагаю, Катрине вернет тебе деньги, – сказала она.
– За поход в кино?
– Это ведь часть работы. Я бы без колебаний списала это в своих расходах. Уверена, киношники, которые здесь были, сделают точно так же.
Харри что-то почувствовал. Волоски на затылке. Они встали дыбом.
– Думаешь?
– Нам, фрилансерам, приходится списывать все расходы, какие только возможно.
– М-да. Спокойной ночи. Созвонимся.
Я шел прямо за ними, достаточно близко, чтобы расслышать, как она хвалила фильм. Я невольно вообразил, будто выхожу с показа собственной картины – этакий безликий незнакомец в толпе, незаметно подслушивающий отзывы о своем творении. Пытался прочувствовать, как сильно они его полюбили. Или возненавидели. Что тоже неплохо. До тех пор, пока это заставляет их что-то чувствовать, мой замысел будет успешен. Полицейский вдруг остановился, и я чуть было не врезался в него. Пришлось пройти мимо, так что окончания их разговора я не услышал, а жаль.
Как бы то ни было, посмотреть этот фильм снова было вдохновляюще. Искусство ведь всегда рождается как продолжение предшествующего искусства, становясь диалогом между прошлым и настоящим. Реальность слишком переоценена, лишь вымысел способен создать нечто прекрасное, унять боль, которую эта чертова действительность причиняет каждому из нас. Но, разумеется, клин клином вышибают – только через катарсис трагедии мы способны очиститься и выйти в мир с невинностью новорожденного. Мне ещё предстоит продумать финальные сцены, но потом вы увидите всю картину во всем её великолепном ужасе.
Я стою в переулке и вижу, как она проходит мимо по улице. Теперь она одна. Я выхожу следом за ней.
