Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Глава 41

Харри стоял у короткого писсуара-желоба в ресторане «Шрёдер», где хватало места максимум двоим, да и то если они хорошо знали друг друга.

– Харри Холе?

Харри слегка повернул голову. Он не знал человека, который встал рядом, широко расставив ноги и повернувшись к нему, но узнал татуировки, выступающие из-за воротника, и эмблему мотоциклетной банды «Корпс»[56]56
  «Корпс» – вымышленный мотоклуб.


[Закрыть] на кожаной куртке. Харри наконец-то удалось пустить относительно ровную струю, и ему совсем не хотелось прерывать процесс, чтобы защищаться от преступников, решивших свести с ним счеты.

– Я мочусь, – сказал Харри. – Едва-едва.

– Извини. Я просто зашел сказать, что за мной должок. Ты взял ублюдка, который изнасиловал мою сестру. Если тебе что-нибудь понадобится, вообще что угодно... – Он протянул бумажку с номером.

– Как я уже сказал, я...

– Держи, – сказал парень.

Харри почувствовал, как большая крепкая пятерня хлопнула его по ягодицам, но прежде чем он успел оказать сопротивление, парень отпустил его, и дверь ресторана захлопнулась за его спиной.

Харри пощупал задний карман, проверяя лежащую там бумажку. Тихо пробормотал себе под нос: «Господи».

– Пожалуйста, милашки, – сказала Нина.

Официантка поставила пол-литровый бокал на прожженную скатерть перед Эйстейном и чашки с кофе перед Харри и Олегом.

В «Шрёдере» в это время суток было, как обычно, малолюдно, сидел лишь самый костяк завсегдатаев, сосредоточенно уткнувшихся в свои бокалы.

Харри подождал, пока Эйстейн сделает большой глоток: – Что у тебя?

Эйстейн провел рукой по своим длинным редким волосам: – Есть из чего выбрать, кое-что из мейнстрима, кое-что более редкое. Но суть ведь, наверное, в маске.

– Возможно.

– Ладно. Поскольку у нашего убийцы, похоже, утонченный киновкус, первое, что приходит мне в голову, – это «Глаза без лица».

– Хм.

– Что? – спросил Олег.

– Французская классика шестидесятого, – сказал Эйстейн. – Прадед всех этих фильмов про убийц в дурацких масках. А название стащил тот английский софт-панкер.

– Билли Идол, – сказал Харри. – «Eyes Without a Face».

– Второй фильм, о котором я подумал, не то чтобы классика, – сказал Эйстейн. – «8 миллиметров»[57]57
  «8 миллиметров» (8MM, реж. Джоэл Шумахер, 1999) – частный детектив (Николас Кейдж) выясняет, настоящий ли снафф-фильм на найденной 8-мм пленке. Сценарий – Эндрю Кевин Уокер, автор «Семи».


[Закрыть] с Николасом Кейджем. Про садиста в маске, который снимает свои убийства и толкает их как снафф, сечёшь? Ну и само название – «8 миллиметров». Там это отсылка к формату пленки, но учитывая, как именно убивают женщину на этой записи...

– Сверло, – сказал Олег.

Эйстейн кивнул. Над входной дверью звякнул колокольчик.

– Сверло? – Харри перевел взгляд с одного на другого.

– Харри у нас не мастер на все руки, – сказал Олег. – Восемь миллиметров – это диаметр очень распространенного сверла. – Харри почувствовал теплую ладонь у себя на шее и поднял глаза.

– Так вот чем тут мальчики занимаются – умничают? Хильде Витт. – Она протянула вторую руку Эйстейну.

– Эйстейн Эйкеланн. Enchanté. – Он пожал её руку и бросил на Харри одобрительный взгляд, когда Витт повернулась и сделала Нине знак, указав на кофейную чашку Харри.

– Ладно, – сказал Харри. – Но в тех фильмах маска на убийце, а не на жертве.

– Зануда, – сказал Эйстейн и сделал ещё один долгий глоток. – У тебя есть предложение получше?

– Ну, допустим, фон Триер. «Дом, который построил Джек».

– И почему?

– Потому что там маньяк, который натягивает маски на жертв. Потому что убийства для него – личное творчество. И потому что он треплется с полицией и играет с ней. – Эйстейн причмокнул. – Ладно. Неплохо.

– Но недостаточно хорошо, – сказала Хильде Витт и с улыбкой кивнула Нине, которая поставила перед ней чашку. – Вы зациклились на физической стороне убийства и забываете о психологической. А она, конечно, гораздо важнее. Бр-р, ну и холодина сегодня.

Она подняла чашку и подула на дымящийся кофе, пока остальные трое выжидающе смотрели на неё. Она пригубила кофе. Дважды. Поставила чашку обратно.

– Фехтовальная маска – всего лишь удобное приспособление, чтобы закрепить камеру. Весь смысл в том, чтобы заставить жертву видеть собственный ужас и заснять это. Запечатлеть на пленку истинный страх. Поймать тот самый миг в человеческом разуме, когда он осознает, что сейчас умрет мучительной смертью. Фрейд называл это Schaulust. Речь идет о тяге к созерцанию. А также о желании быть увиденным. Сегодня мы называем это вуайеризмом и скопофилией. То есть получением сексуального удовольствия от разглядывания других, оставаясь при этом незамеченным. – Она снова подняла чашку и сделала вид, будто только сейчас заметила выжидающие лица остальных.

– Ах да, вы, умники, хотите знать название фильма. – Она улыбнулась. – Мне следовало вспомнить об этом раньше, я ведь приводила его в пример, когда писала магистерскую диссертацию о вуайеризме. Фильм называется «Подглядывающий»[58]58
  «Подглядывающий» (Peeping Tom, реж. Майкл Пауэлл, 1960) – оператор-маньяк снимает убийства женщин на кинокамеру. Вышел одновременно с «Психо», провалился и сломал карьеру Пауэлла, позже признан шедевром и предтечей слэшера. Прямая параллель убийцы книги, снимающего свои преступления


[Закрыть].

– Ага! – воскликнул Эйстейн. – Шедевр. Майкл Пауэлл. Так, дай-ка подумать... Шестидесятый год?

– Ты звучишь как человек, который прав, но меня все же больше интересует содержание, а не даты, Эйстейн.

Харри невольно криво усмехнулся, глядя, как её ослепительная улыбка уложила его приятеля на лопатки.

– Убийство Фелиции – это максимально точная копия убийства из «Подглядывающего», – сказала она.

– Фильм открывается сценой, где проститутку приводят в комнату, её лицо снимают крупным планом, а к её горлу подносят острый нож. Прямо над объективом камеры закреплено зеркало, так что она видит не только нож, но и свое собственное лицо. Я пересмотрела видео с Фелицией. Её взгляд устремлен не на сверло, а на что-то прямо над ним.

– Черно, оператор, считает, что камера внутри маски могла быть мобильным телефоном, – сказал Харри. – Возможно, в режиме селфи, чтобы она видела саму себя.

– Браво! – сказала Хильде без тени иронии и сжала колено Харри под столом. – Убийство Фелиции – первое, и я думаю, что выбор начала именно из «Подглядывающего» в качестве старта может рассказать об убийце гораздо больше, чем два других убийства.

– Например?

– Этого я не знаю, но убеждена, что здесь есть что-то личное, осознает он это сам или нет. Наш выбор часто обусловлен вещами в нашей психике или личной истории, о которых мы даже не задумываемся, но которые от этого становятся ещё более показательными. Тем не менее есть одна деталь, которая кажется особенно важной. – Она погрела руки о чашку с кофе. – Фильм заканчивается тем, что он сводит счеты с жизнью точно так же, как гибли его жертвы. И снимает это на камеру.

– Хм. Думаешь, здесь произойдет то же самое?

– Это чистой воды домыслы, конечно, но я бы не стала этого исключать.

– На это во всяком случае можно надеяться, – сказал Олег. – Ну, в смысле, что он сам со всем покончит.

– Ну-ну, – сказал Эйстейн и посмотрел на часы. – Если фрёкен Витт права и он следует сценарию «Подглядывающего», он продолжит убивать и не совершит самоубийства, пока полиция его не разоблачит. Ваше здоровье. – Он допил остатки пива и поднялся: – Рад был познакомиться, фрёкен Витт, но меня ждет такси.

– О? Я могу подвезти тебя, если тебе недалеко.

– Спасибо, но такси буду вести я, – вежливо поклонившись, сказал Эйстейн.

– Разве ты как полицейский не обязан пресекать вождение в нетрезвом виде? – недоверчиво спросила Витт, когда Эйстейн вышел, а Олег направился в туалет.

– Без сомнения, – ответил Харри. – Хотя что касается именно Эйстейна, мне кажется, за рулем он безопаснее, когда в нем уже сидит пол-литра.

– Тебя ведь правила, похоже, не особо волнуют, верно? – Харри посмотрел на неё, ничего не ответив.

– Все в порядке, меня тоже, – сказала она. – Мы, по сути, очень похожи, мы вдвоем. Может, поэтому мы так хорошо сработались.

– Разве?

– Можешь не притворяться, будто ничего не заметил. – Она улыбнулась. – Жду не дождусь нашего сеанса терапии, Харри.

Он лишь кивнул и жестом показал Нине, что просит счет.

– О чем вы разговаривали? – спросил Олег в машине.

– О «Подглядывающем», – ответил Харри и спросил себя, зачем он солгал. Нет, это была неправда.

Он знал, почему лгал.

Глава 42

В кабинете Катрине Братт уже вовсю разило мужским потом. Она сложила руки на груди и разглядывала крупного мужчину, сидевшего на стуле перед письменным столом. Говоря, старалась не дышать носом.

– Значит, вы хотите получить защиту полиции, потому что считаете, что вас могут попытаться убить?

– Кто-то забрался ко мне в дом и украл камеру, – сказал Трим Хёуген. – А теперь трое моих знакомых мертвы. – Он поерзал, словно сидел на чем-то неудобном. «Геморрой», – подумала Катрине.

– Если бы каждый, кто знал этих троих погибших, получил охрану полиции... – Она вздохнула. – Это было бы просто невозможно. Есть ли какая-то конкретная причина, почему вы считаете, что находитесь в особой опасности?

– Да, есть. – Каждый раз, когда Трим Хёуген делал выдох, его огромное тело словно сдувалось, будто он по большей части состоял из воздуха: – Когда я устроился консультантом в только что созданный тогда Норвежский кинофонд, я, как и многие другие там, был человеком, который сам не состоялся как кинематографист. Моя работа заключалась в том, чтобы проводить собеседования с теми, кто претендовал на государственную поддержку кинопроектов, и на этом основании давать рекомендации совету директоров, которым они следовали в девяти случаях из десяти. Короче говоря, я был неудачником, который вдруг получил власть опускать или поднимать большой палец, решая судьбу чужих мечтаний. От такого легко можно стать говнюком.

– И вы им стали?

– Все же понимают, что ты не можешь одобрить всё подряд, поэтому начинают подлизываться. Говорят, что полагаются на человека с таким тонким киновкусом, как у тебя. Когда видят, что это не работает, падают на колени. А когда и это не помогает, бывает, начинают плакать. Или предлагают взятки.

– Деньги?

– Да. Или другие... услуги.

– Понимаю.

– На какое-то время это сделало меня мелким садистом, по-другому и не скажешь. Свою работу я делал честно, взяток не брал и рекомендовал только те проекты, в которые верил. Но я также наслаждался приятным бонусом – возможностью смотреть, как другие пресмыкаются. Я мог вызывать на собеседования авторов проектов без малейшей художественной или коммерческой ценности, заведомо провальных, просто ради того, чтобы увидеть, как этих людей, заходивших в кабинет такими уверенными и высокомерными, ставят на место. Я наблюдал, как они впадают в отчаяние по мере того, как мои вопросы становились все более критическими, и они понимали, что пришли сюда не за деньгами, а чтобы их разнесли в пух и прах. Я нажил себе врагов, скажем так.

– Но теперь вы больше не... э-э, садист?

– Отчего же, просто частично списанный в утиль. – Он устало улыбнулся: – Когда фонд объединили с другими программами поддержки и создали NFI, штат постоянных консультантов сократили. Гендерный баланс был официально заявленной политикой, а поскольку я родился с членом...

Он развел руками, и Катрине увидела, что его свитер взмок от пота. Она кивнула, хотя сильно сомневалась, что его сгубило исключительно стремление к гендерному балансу.

– Сегодня я внештатный консультант, и NFI время от времени подбрасывает мне работу. Так что какая-никакая власть у меня все ещё осталась.

– Понимаю. Ладно, Хёуген, я хочу, чтобы вы заполнили бланк заявления, и тогда я передам ваш запрос на рассмотрение.

Хёуген глухо и горько рассмеялся.

– Прошу прощения? – спросила Катрине.

– Будто самого себя слышу. Мы оба прекрасно знаем, что на практике решение принимаете вы. И вы его уже приняли.

Катрине посмотрела на него. Кивнула: – У нас, как вы наверняка понимаете, ограниченные ресурсы, а вы не можете указать на какую-то конкретную угрозу. Вы работаете из дома?

– Частично. Консультантам за сущие копейки сдают небольшие кабинеты в Кинопарке.

– Хорошо. В любом случае я рекомендую вам быть осторожным и запирать входную дверь, возможно, стоит подумать о смене замка. В бланке указаны и другие рекомендуемые меры безопасности.

Хёуген застонал: – И это все?

«Нет, – хотелось ей сказать. – Постарайтесь, чтобы вас не убили. Только не после того, как вы пришли сюда просить об охране».

– Мне жаль, – сказала она.

– Спасибо, что смогли прийти.

Ламай отступила в сторону, впуская Харри в квартиру. Она пошла впереди него в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной фигуркой Будды, три зажженные свечи, ваза с фруктами, чайник и две чашки.

Ламай легко опустилась на паркетный пол перед алтарем и жестом предложила Харри сделать то же самое. Он присел на корточки.

– Опуститесь на пол, – сказала она. – Мы всегда должны быть ниже уровня глаз Будды.

Он сделал, как она просила, взял чашку чая и молча, мелкими глотками принялся пить горький напиток.

– Да, – наконец произнесла она. – К нам дважды приходили. Первым был Датчанин. Он пришел вместе с женщиной, у которой татуировка на шее.

– Хм. И как все прошло?

– Я сделала как вы советовали: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу выплату по страхованию жизни.

– Они дали вам отсрочку до тех пор, пока вы её не получите?

– Да. С условием, что они заберут всю полученную мной сумму.

– Всю? Но это же...

– Да, это почти в два раза больше, чем задолжал им Биргер. Они назвали это пеней за просрочку. Они вернутся в день выплаты.

– М-да.

– Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.

– Понимаю.

– Второй раз приходил мужчина, которого я помню по фильму «Проповедник». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Он сказал, что это связано с фильмом, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании рассказал ему, что вы вели дело Биргера. Он хотел поговорить со мной о вас. – Она посмотрела на Харри с отчаянием в глазах: – Я отказалась, и в конце концов он ушел. Но если он станет копаться в этом деле, потому что подозревает, как все произошло на самом деле, то неприятности грозят не только мне, но и вам тоже, Харри.

Харри положил руку ей на плечо: – Успокойся, Ламай. Его не интересует дело твоего мужа, только я. Так ты его знаешь?

– Я помню его только со времен, когда работала гримером. И что он уже тогда собирался снимать собственный фильм, бедняга.

– Почему бедняга?

– Потому что это только для немногих избранных. Помню, например, одного молодого человека, да практически мальчишку, который был так самоуверен. Говорил, что ждет лишь одобрения от кинофонда и инвестора, пообещавшего им деньги. Он был так счастлив. Я думала, что каждый день, когда он не получал от них новостей, был для него счастливым днем, потому что мечта продолжала жить. Но Брандт был другим. Он злился. Он воспринимал как личное оскорбление то, что всякие идиоты снимают кино, тогда как ему приходится ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.

– Он был на похоронах Фелиции.

– Да, я видела его, и меня это не удивляет. Он был безумно в неё влюблен.

– Насколько я понял, многие были в неё влюблены?

– Да, но у Брандта все явно зашло глубже. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелицию, и вошел Брандт. Он посмотрел на неё и спросил, почему костюмеры подобрали ей бюстгальтер пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелиция ответила, что никакого пуш-апа нет – она беременна. Роберт весь побледнел, лицо у него стало серым, и он выбежал в соседнюю гардеробную, но мы обе слышали, как он там рыдал.

– И она действительно была беременна?

– Да!

– Хм. Знаешь, от кого, и что стало с ребенком?

– Никто так и не узнал, кто отец. Ребенка отдали на усыновление, и так, наверное, было лучше всего, потому что Фелиция к тому времени уже была наркоманкой. Она не могла заботиться о ребенке. Да и о себе самой тоже, к сожалению. – Ламай пробормотала несколько слов на языке, который, как предположил Харри, был тайским, и подержала палочку благовоний над пламенем одной из свечей. Приятный аромат тут же наводнил комнату.

– Роберт Брандт, – сказал Харри. – Ты когда-нибудь думала о нем как о человеке, способном... причинить кому-то вред?

– Вы имеете в виду, мог ли он, по моему мнению, навредить Фелиции?

– Думаешь, мог?

Ламай задумалась. Затем покачала головой: – Только не Фелиции. Он любил её слишком сильно.

– Но... другим?

– О да, – сказала она. – Вы ведь знаете, что наши прошлые поступки определяют карму, которую мы излучаем, верно?

– Ты хочешь сказать, что у Брандта плохая карма?

– Очень плохая. В нем живет смятение. Потому что им владеет kilesa[59]59
  kilesa (пали) – омрачения ума: жажда, злоба, неведение


[Закрыть].

– А это что?

– Ненависть. И вожделение. Он хочет обладать всем. А если не получит, то сожжет все дотла.

Харри кивнул: – Как я уже сказал, Ламай, тебе не нужно о нем беспокоиться. Это не связано с твоими грехами.

– Из-за него, может, и нет. Но из-за других... – Она посмотрела на него снизу вверх: – Когда мы получим страховку, они придут сюда и заберут её, верно? Тот, который говорил по-датски.

Харри посмотрел на неё, прежде чем ответить: – Этого я не знаю, Ламай.

Она быстро улыбнулась: – Конечно не знаете. У вас много дел, Харри. Идите и занимайтесь ими.

– Спасибо за чай.

– И вам спасибо, Харри.

Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Могла ли она почувствовать и его карму тоже? Холодное излучение прошлых поступков. Прошлых предательств.

Грип убрал два деревянных бруска, пока бест-бой придерживал камеру.

– Готово, – сказал он, и его помощник снова опустил камеру.

– Так лучше, – крикнула Кида Ширер из-за монитора. На вчерашнем собрании руководителей цехов она предупредила, что при съемке короля Хокона камера всегда должна находиться чуть ниже уровня его глаз. Это делалось для того, чтобы придать персонажу авторитет, значительность и достоинство. Однако Грип заметил, что Вам избегал этого заезженного приема; напротив, казалось, он хотел сделать фигуру короля менее внушительной, а не наоборот.

Но теперь главной была Кида.

Казалось, все занятые в производстве собрались у расставленных по студии мониторов. Пришел даже ассистент монтажера Тим Каландер, которого обычно и видно-то не было. Роберт, разумеется, тоже присутствовал, хотя всем своим видом демонстрировал скуку. Грип подозревал, что они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от директора площадки к режиссеру. Если нет, продюсеру придется искать кого-то более опытного.

Или они просто потянулись друг к другу после убийства? Сплотились теснее вокруг племенного костра ради утешения. И потому что так казалось безопаснее.

Грип встал вплотную к Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Лицо Кристиана Боэнга, исполненное глубокой серьезности, заполняло экран.

– Видишь, как они похожи? – прошептал Черно.

– Ну да, – сказал Грип. – Гримеры отлично поработали.

– Я не про Кристиана и короля Хокона, – все так же шепотом произнес Черно. – Про Кристиана и Киду.

Грип покосился на молодую девушку, затем снова на Кристиана за письменным столом. Он никогда не задумывался об этом, но теперь понимал, что Черно абсолютно прав. Разумеется, дело было не в коротко подстриженных рыжих волосах и не в нескладной, мальчишеской фигуре, а во взгляде. В подбородке. В носу. Кида выросла в приемной семье в провинции, но свою первую работу директора площадки получила в таком юном возрасте, что ходили слухи, будто кто-то протолкнул её туда. Конечно, в их семейном бизнесе кумовство давно уже стало правилом, а не исключением, но на Кристиана Грип никогда бы не подумал.

Оператор и звукорежиссер доложили о готовности, хлопушка щелкнула, и новый директор площадки крикнул: «Начали!»

Сцена была неполной – всего лишь досъемка кадра, где король читает письмо о сбитом норвежском летчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление. Крупный план с медленным наездом камеры под текст письма, зачитываемый закадровым голосом, который должны были наложить на постпродакшене.

Грипу казалось, что все идет гладко, поэтому он немного удивился, услышав голос Киды прямо посреди дубля.

– Стоп!

Звук, свет и камера с недоумением посмотрели на директора площадки, которая лишь пожала плечами. Кида поднялась со своего места и подошла к письменному столу.

– Ну? – спросил Кристиан, приподняв бровь и заговорив королевским голосом – глубоким, мощным баритоном, какого и требовал продюсер, а вовсе не тем гнусавым, слабым голоском, что звучал на старых радиозаписях короля.

– Тебе не всё равно? – спросила Кида.

Брови Кристиана взлетели ещё выше: – Прости?

– Это был твой человек. Норвежский летчик, отдавший свою жизнь. И теперь ты, отец нации, потерял его, его у нас забрали. Можем мы увидеть, что тебе не всё равно, пожалуйста?

Члены съемочной группы обменялись недоверчивыми, но в то же время предвкушающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не выглядит скучающим – он выпрямился, а на его губах появилась кислая усмешка.

Необычным было не то, что прозвучали резкие слова, а то, что перчатку бросил режиссер – да ещё и совсем юный, заменяющий основного. Более опытный режиссер, разумеется, дал бы актеру доиграть дубль до конца, а уже потом отвел бы его в сторону и дипломатично высказал свои замечания. Грип знал, что это может закончиться только одним.

Несколько раз сглотнув – под кожей на его лице ходили желваки, – Кристиан Боэнг подался вперед и произнес негромко, но так, чтобы каждый в помещении отчетливо услышал каждый слог:

– Послушай, дорогая. Самый старый трюк в учебнике для новичков – заявить о себе отцеубийством в самом начале. Поверь мне, я и сам через это проходил. Но это нужно делать с некоторой утонченностью, понимаешь? Думаю, все присутствующие сейчас увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней, потому что она на самом деле настоящая. Если ты не забыла, вчера мы тоже потеряли летчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что я предлагаю тебе вернуться на стул, который тебе одолжили на время, и закончить этот дубль без дальнейшего неуместного вмешательства. Договорились, дорогая?

Кида стояла неподвижно, плотно сжав губы. Грип видел, как её кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Ведь это была лучшая сцена, которую они видели на этих съемках за все время.

– Представь, – сказала Кида и вынуждена была остановиться, потому что её голос дрожал. Она снова перевела дыхание: – Представь что-то из своей собственной жизни, что имеет к этому отношение. Только на этот раз сделай так, будто тебе не всё равно. Ладно?

Кристиан посмотрел на неё – на этот раз с крайним изумлением. Кида развернулась на каблуках и направилась обратно к своему креслу. Села, уставившись в монитор: – Работаем, – скомандовала она.

– Что это, мать твою, сейчас было? – прошептал Нильс на ухо Грипу.

– Понятия не имею, – ответил Грип. И он действительно понятия не имел.

Власть – это приятно. Все очень просто. Не обязательно даже ею пользоваться, достаточно просто знать, что она у тебя есть. Ну да, время от времени пользоваться ею все же приходится, хотя бы для того, чтобы доказать себе и остальным, что эта власть реальна. Восстановить порядок, пока его не поглотила энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниет и испарится. У меня больше власти, чем кто-либо догадывается. Они могут уловить её мимолетный отблеск, прийти в ужас, когда осознают её масштабы, когда поймут, что пешка дошла до противоположного края доски и превратилась в самую могущественную фигуру. Но в основном я держусь в тени. Собираю информацию, строю планы. Наношу удар. Отступаю назад. И затем, когда история завершена, я – и только я – знаю, что она принадлежит мне. Да, знание – сила, и быть тем, кто знает то, чего не знают другие, невероятно возбуждает. Но это может быть и довольно угнетающе. Быть зрячим среди слепых – одинокая доля. Сцену, которая только что разыгралась перед всеми работниками этой картины, не понял никто, кроме меня и ещё одного человека. Да и как они могли понять? Они, как я уже сказал, слепы и видят лишь собственную роль во всем этом. Сначала я создам элементы мозаики, а затем соберу их воедино и покажу им картину целиком, общую картину. Это, кстати, было бы отличным названием. «Общая картина». Но я не стану ничего менять сейчас, не стану импровизировать, я буду следовать сюжету так, как он задумывался с самого начала. Я уже предвкушаю, как буду писать следующую главу. Они просто рты раскроют от ужаса.