Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

– Тебя это привлекает?

– Тебя ведь тоже, правда? – Её улыбка стала шире. Харри промолчал.

– Диссертация, по сути, была написана о моей матери. Она была классическим примером этого расстройства. Очень умная, красивая художница и настоящая королева драмы. Она носила яркие вызывающие наряды и спала со всеми, кто оказывал ей хоть какое-то сопротивление или мог спровоцировать скандал. Боже, как, должно быть, страдал мой отец, пока длился этот брак.

Она повернулась к нему.

– Как думаешь?

– Мм. Я ничего такого не замечал, когда мы с ним работали вместе.

– Да, вы с ним во многом похожи. Все держите в себе. Он терпел ради меня и моей младшей сестры, как сам потом рассказывал.

– Потом?

– Когда мама встретила его, ей казалось романтичным, что он детектив убойного отдела. Но постепенно круг её общения сузился до богемы, и она начала стыдиться того, что он полицейский. Мало того что это было невыносимо мещански, так он ещё и сидел на скромном жалованье оперативника. А запросы у неё были солидные, картины же особых денег не приносили. Во всяком случае, на её алкогольные аппетиты не хватало. Она просто спустила все наши семейные деньги на выпивку. В итоге ушел именно отец, и опять-таки ради нашего с сестрой блага. Мы выросли с ним. С мамой виделись лишь изредка, когда она более-менее держала себя в руках. Позже она то и дело ложилась в психиатрические клиники. Думаю, окончательно её подкосило то, что отец женился во второй раз. Мамы не стало четыре года назад, и знаешь что? Я до сих пор не оправилась от этой потери.

– Нет?

– Звучит, наверное, дико, но в детстве я боготворила её больше всего на свете. Она орала на нас с сестрой, крича, что мы испортили ей жизнь, перечеркнули её карьеру художницы и помешали сбежать с каким-нибудь сказочно богатым или гениальным мужчиной. Когда она заболела, она вовсю пользовалась нашей жалостью. Мы это понимали, но все равно любили её. Отца я тоже любила, но была готова на все, лишь бы услышать от мамы хоть пару слов одобрения. Разве не странно мы устроены?

– Устроены странно. У тебя зеленый свет.

– Спасибо, полезно знать. – Она посмотрела Харри в глаза, после чего снова перевела взгляд на дорогу и нажала на газ.

Харри откашлялся: – То есть твоя мать довольно часто меняла одни неподходящие отношения на другие?

– Она не успокаивалась, пока мужчина полностью не капитулировал и не отдавал ей ключи от своего дома – метафорически выражаясь. После этого человек с ИРЛ обычно теряет интерес и отправляется на поиски новой жертвы.

– Надеюсь, предыдущий дом они оставляют по возможности уцелевшим?

– Некоторые – да.

– Но?

– Но только не моя мать. Перед уходом она устраивала пожар. Она была пироманкой. Ради восторга, понимаешь.

Она снова рассмеялась, а Харри натянуто улыбнулся. Если у него и был какой-то план на этот разговор, то он уже давно полетел к чертям.

– Я читал в отчете, что ты участвовала в допросе Теа Рууд, – сказал он. – В ней есть какие-то признаки этого расстройства?

– Только потому, что она спала с двумя женатыми мужчинами? Насколько я могу судить, Теа Рууд просто занимается карьерой и любит трахаться. Под такое описание подходит примерно девять из десяти мужчин, не находишь?

Харри кивнул: – Верно.

– Ситуация с Теа вполне классическая, – сказала она, спокойно выравнивая машину после заноса на крутом и резком повороте. – В отношениях, где один из партнеров состоит в браке, по статистике чаще всего изменяет мужчина. При этом именно женщину называют разрушительницей семей. Но кто на самом деле разрушает семью, если не тот, кто давал брачные обеты? Разве нет? – Она повысила голос: – Тебе известно, что опросы, проводимые ещё с шестидесятых годов, демонстрируют логическую нестыковку: у женщин почему-то всегда оказывается меньше сексуальных партнеров противоположного пола, чем у мужчин? Проще говоря, мужчины преувеличивают свои победы, а женщины занижают их количество. Разве это не удручает, что мы до сих пор застряли в гендерно предвзятой культуре, где промискуитет осуждается только у одного пола? Да и вообще осуждается? Нам следовало бы...

– Нам сюда, – прервал её Харри, указав пальцем.

Витт свернула в тупиковый съезд и припарковалась позади черной «Тойоты». Они вышли из машины. Одетый в черное худой мужчина стоял у самого края обрыва, с внешней стороны полицейской оградительной ленты.

Когда он повернулся к ним, Харри сразу узнал его темные круглые очки в стиле Оззи Осборна.

– Тот самый знаменитый Харри Холе, – произнес он, делая шаг им навстречу. – Я Роберт Брандт.

Он остановился перед Харри, стащил перчатку с правой руки и протянул её для рукопожатия. Харри ответил на жест. Витт мужчина руку протягивать не стал, ограничившись кивком.

– Сценарист, – сказал Харри. – И, как я понимаю, священник?

– Проповедник. Этот титул может использовать любой, кто чувствует призвание. То же самое относится к сценаристам. И к детективам, полагаю. Я читал, что ты вернулся в убойный отдел, Холе. Чему мы все, конечно, очень рады.

– Рады? – спросил Харри.

– По крайней мере, те, кто хочет, чтобы убийца был пойман, – ответил Роберт Брандт и снял темные очки. Его широко раскрытые голубые глаза заставили Харри вспомнить куклу чревовещателя.

– Могу я спросить, что ты здесь делаешь, Брандт?

Брандт опустил руку, которую, по-видимому, собирался положить на плечо Харри. Тяжело вздохнул. Вместо этого он указал ладонью в сторону полицейского ограждения: – Мы с Антоном были близки.

– Насколько близки?

– Мы знаем друг друга с подросткового возраста, когда оба собирались стать лучшими в мире режиссерами. Полагаю, именно поэтому меня сегодня вызвали на допрос.

– Где ты был, когда узнал об убийстве?

У Брандта взлетела бровь, и он с удивлением посмотрел на Харри. Затем он устало улыбнулся и перевел взгляд на Хильде Витт: – Вот за это его и ценят, верно? Он никогда не расслабляется. – Он снова посмотрел на Харри: – Я был в кинотеатре «Вега»[50]50
  «Вега» (Vega Scene) – кинотеатр в Осло


[Закрыть]. На фильме Хидео Накаты «Тёмные воды»[51]51
  «Тёмные воды» (Dark Water, реж. Хидэо Наката, 2002) – мать с маленькой дочерью в сырой многоэтажке: протечки, видения утонувшей девочки. Тихий бытовой хоррор Накаты, без скримеров.


[Закрыть], если вам это о чем-то говорит.

– Тебе нравится японский хоррор? – спросил Харри, пристально изучая Брандта. В памяти следователя начало проясняться, где он видел его раньше.

– Детектив, который немного разбирается в кино, – одобрительно кивнул Брандт. – И да, безусловно. Шедевром Накаты, конечно, является «Звонок»[52]52
  «Звонок» (Ringu, реж. Хидэо Наката, 1998) – журналистка расследует проклятую видеокассету: посмотревший умирает через 7 дней (девочка Садако). Флагман J-horror, породивший волну западных ремейков.


[Закрыть], но мне кажется, что больше всего можно почерпнуть из проходных работ великих режиссеров. Именно в них обычно лучше всего видна техническая сторона. Заметно, чего они пытались добиться, и при этом ты не поддаешься слепому очарованию конечного результата. Понимаешь?

– А где ты был в новогоднюю ночь около полуночи?

– Тоже в кино. В Синематеке каждый год крутят «Новогоднее зло». Полный зал – смесь празднующей публики и одиноких ублюдков.

– И ты был среди...?

– Среди одиноких ублюдков. И нет, я не встретил никого из знакомых, кто мог бы это подтвердить. Ни там, ни в «Веге».

– Мм. Расскажешь подробнее о твоих отношениях с Вамом?

– Разве подобные разговоры не принято вести в теплом кабинете за чашкой хорошего кофе и в присутствии пары вежливых полицейских, фиксирующих показания?

– У тебя ещё будет такая возможность.

Брандт снова повернулся к Витт: – Мне нравится этот парень. Глядя на него, начинаешь верить, что убийцу все-таки поймают.

– Его поймают, – твердо сказала Витт.

– Спасибо, приятно это слышать. Потому что Антон заслужил право на правосудие. Мы не во всем соглашались друг с другом, и видит бог, как бурно мы спорили. Но из этих споров почти всегда рождалось хорошее кино. По крайней мере, фильмы получались лучше, чем могли бы без наших разногласий. Ведь настоящее кино встречается куда реже, чем думает большинство: девяносто процентов того, что снимают, – откровенный шлак. Включая то, под чем мне самому приходилось подписываться в качестве так называемого сценариста.

– Так называемого?

– Больно отдавать созданное тобой красивое произведение, прекрасно зная, что его изуродуют, искромсают и переврут идиоты, а потом пустят титры, заявляющие, будто этот бред написал именно ты.

– Значит, Антон Вам портил твою работу?

Брандт сухо усмехнулся: – Не только он. Все, с кем мне приходилось работать, портили мои тексты.

– Почему же тогда ты сам не снимаешь? – спросила Витт.

– Потому что те, кто распределяет бюджеты и выделяет госсубсидии на кино, никогда не рискнут сделать ставку на настоящего творца, если тот уже не доказал наличие преданной аудитории. А доказать это он может, только сняв фильм, так что круг замыкается. Вместо этого они спонсируют тех, кто готов раздвинуть булки и штамповать контент под наименьший общий знаменатель, политкорректное кино или коммерческую дешевку, потакающую нашему национальному эго, – картины о полярных исследователях, героях войны или королевской семье.

– Когда ты в последний раз видел Фелицию Хени?

Харри отметил про себя, что этот внезапный вопрос нисколько не смутил Брандта.

– Пару лет назад, – ответил он. – Она торговала собой на панели в Квадратурене и сделала вид, что не узнает меня. У меня хватило такта притвориться, что я тоже её не знаю. Да я и сам едва её признал, если честно. Больно было смотреть, до чего её довела жизнь.

– Ты знал Джона Дейла?

– Лично знаком не был. Но он числился среди тех кретинов, которые воображали, будто могут грести лопатой деньги, скармливая людям помои. И заодно трахать молодых кинозвезд.

– И у него получалось? – поинтересовалась Витт.

– Обе задачи оказались несколько сложнее, чем он предполагал. В итоге он убрался восвояси, поджав хвост. Буквально поджав, если понимаете, о чем я. – Брандт постучал подошвами по обледенелой земле и потер руки.

– Последний вопрос, – сказал Харри. – Ты знал всех троих погибших. Можешь представить кого-то, у кого был мотив для их убийства?

– Нет, – без колебаний ответил Брандт.

– Ты видел видеозапись убийства Вама? – спросила Витт.

– Вы имеете в виду умышленное убийство. Да, к сожалению.

– Значит, заметил, что снято профессионально или как минимум полупрофессионально, – сказал Харри. – Есть идеи, кто мог стоять за камерой?

– Да, – сказал Брандт.

В последовавшей за этим театральной паузе – а у Харри не было сомнений, что она выдержана намеренно и искусственно, – Брандт окинул их взглядом человека, наслаждающегося вниманием своей публики.

– Любой, кто хоть раз работал на съемочной площадке. От гримеров и кейтеринга до продюсера. Потому что абсолютно каждый из них уверен, что умеет снимать кино, и просто ждет дня, когда ему вручат камеру и предложат пересесть в режиссерское кресло.

– Кстати, я соврал, – сказал Харри. – Тот вопрос был не последним, вот настоящий. Прямо перед смертью Вам, как сообщается, сказал Теа Рууд, что убьет её. Что ты об этом думаешь?

Брандт снова посмотрел на Харри своими немигающими голубыми глазами.

– Думаю, именно это он и собирался сделать. С моей помощью.

– Теа Рууд должны были убить?

– Не саму Теа Рууд, а фрейлину, которая по сюжету была любовницей короля. Мы собираемся переписать сценарий так, чтобы она погибла в Лондоне под немецкими бомбами ещё до того, как они успеют стать любовниками.

– Зачем?

– Потому что Антон хотел вместо этого дать королю любовника-мужчину. – Брандт надел очки, и на долю секунды Харри увидел собственное отражение в темных стеклах.

– Позволь мне проводить тебя до машины, – сказал Харри.

– С удовольствием.

Харри подождал, пока они не отойдут на расстояние, где Витт не могла бы их услышать.

– Я видел тебя раньше.

– Вполне возможно. Осло – маленький город.

– Но я видел тебя подозрительно часто, Брандт. Припоминаю отельный бар. Лифт. Территорию возле больницы. И все это за последний год. А теперь я узнаю, что ты звонил в страховую компанию и расспрашивал обо мне?

Брандт кивнул: – Я всегда провожу тщательный сбор информации, когда собираюсь снимать о чем-то кино. Я понаблюдал за тобой со стороны. Можно сказать, ты проходил у меня кастинг, сам того не зная.

– Кастинг?

– Недостаточно просто быть знаменитым Харри Холе и обладать мужественными волевыми скулами. Мне требовалось проверить твою харизму. Способность удерживать внимание зрителя на экране. Так что да, пришлось устроить небольшую слежку.

– Ты хочешь сказать, что планируешь снять обо мне фильм?

– Точнее, документальную ленту об одном деле об убийстве, в котором ты сыграл одну из главных ролей.

Они подошли к машине.

– Так тебя интересуют дела об убийствах? – спросил Харри.

Брандт направил ключ-брелок на автомобиль, который ответил послушным писком: – Мой близкий друг когда-то работал в полиции. Можно сказать, именно он пробудил во мне этот интерес.

У Харри снова пересохло во рту: – Как его зовут и о каком деле идет речь?

– Больше ничего сказать не могу, – произнес Брандт, садясь за руль. – Ты услышишь обо мне, если я увижу перспективы для реализации проекта. Даже из серьезных кинозамыслов до экрана добирается лишь один из двадцати. Хорошего дня!

Дверь захлопнулась, но Харри продолжал стоять и смотреть в салон, пока Брандт заводил мотор. На зеркале заднего вида висела модель самолета – если он не ошибался, это был «Спитфайр». Задние сиденья были сложены, освобождая место для чего-то крупного, накрытого брезентом.

Спустя несколько секунд он провожал глазами «Тойоту», которая осторожно съезжала по заснеженному склону к первому повороту.

Витт подошла к Харри и встала рядом.

– Что он сказал?

– Что у меня волевые, рельефные скулы. Что ты думаешь об этом типе?

– Я обычно мыслю категориями диагнозов.

– Думаешь, у него он есть?

– И не один.

– О как? Хочешь сказать, он совсем псих?

– Вовсе нет. Хотя я этого не знаю. Я просто примеряю диагнозы к людям так же, как эксперт-криминалист анализирует образцы в лаборатории. Мы всегда находим компоненты, которые сами по себе опасны. Но любой химический состав и любой разум содержат в себе яд.

– Все дело в дозе.

– Надо же, ты тоже знаком с трудами Парацельса. У тебя, у меня и у Роберта Брандта в мозгу содержатся точно те же химические вещества, что и у психопата, просто пропорции у нас самую малость отличаются. Если в человеке напрочь отсутствуют психопатические черты, его нельзя назвать нормальным.

– Ты даже не представляешь, как мне облегчило душу это признание, – сказал Харри.

Витт рассмеялась. Харри заметил озорной блеск в её глазах и понял, что причиной смеха послужили не только его слова.

– Так как, по-твоему, обстоят дела с пропорциями у Брандта?

– Там определенно присутствует изрядная доля интеллектуального нарциссизма. Ты обратил внимание, как он поправил меня, когда я употребила слово «убийство»?

– Мм. Его близкий друг работал в полиции, так что он, вероятно, знает, что «умышленное убийство» – это юридически более точное понятие.

– Вместе с тем, манера поправлять окружающих, чтобы продемонстрировать свое превосходство, – типичный признак нарцисса. Но, разумеется, легкое проявление этого свойства вполне безобидно. Вопрос в том, не скрывается ли за этим злокачественный нарциссизм. В таком случае он может быть склонен к насилию. И это представляет особую опасность, поскольку он очевидно умен и достаточно наблюдателен, чтобы просчитывать своих оппонентов.

– С чего ты это взяла? – спросил Харри, потряхивая зажигалку. Он попробовал ещё раз добыть огонь, но кремний выдал лишь сноп искр.

– Ну хотя бы по его замечанию о твоих скулах, – сказала Витт, забирая у него зажигалку. – Он связал это с тем, что ты интроверт. Ты так сильно сжимаешь зубы, что челюстные мышцы начинают отчетливо проступать. Это классический признак того, что ты сдерживаешь эмоции и боишься выдать свои чувства.

– Неужели?

– Харри, я совершенно серьезно говорю, что тебе стоит записаться ко мне на консультацию. Попробовать телесную терапию, посмотреть на свои ощущения. У тебя внутри накопилось слишком много всего, чему не помешало бы дать выход. Держи...

Она поднесла его белую зажигалку, которая теперь горела ровным пламенем, к кончику его сигареты.

Он удивленно приподнял бровь и затянулся, раскуривая табак. Выпустил струю дыма. И с изумлением заметил, что, вопреки законам физики – ведь дым должен быть теплее окружающего воздуха, – он не поднимался вверх, а оседал к самой земле.

– Зачем Брандт приехал сюда? – спросил он.

– Ты думаешь об убийце, который возвращается на место преступления? Ты же знаешь, что это миф?

– Для рядового преступника – да, миф. Но не для серийного убийцы. Тот стремится увидеть это место снова. Он не прочь побеседовать со следователями, понаблюдать за их тщетными усилиями. Может даже давать им подсказки. Он вырезает статьи из газет, собирает их. Наслаждается своим триумфом и тем, как ловко обвел всех вокруг пальца.

– Но станет ли он публиковать видеозаписи?

– Это может быть частью его ритуала.

– Нет, это скорее манифест массового убийцы. А то видео с куклой на матрасе – его предупреждение. Серийные убийцы так не поступают.

– А что, если перед нами новое соединение двух химических веществ? Каждое – в смертельной дозировке.

– Ну, – протянула она. – У некоторых массовых убийц встречается так называемая вторичная психопатия. В ней уживаются ярость школьного стрелка и полное отсутствие эмпатии, присущее классическому психопату.

– Теа Рууд говорит, что они частенько сюда приезжали. Убийца мог выследить их или поджидать на месте. Теа не заметила припаркованных машин, когда они приехали, но я уверен, что преступник в любом случае знал их привычки и понимал, что все произойдет именно здесь.

– С чего ты взял?

– Выбор места слишком идеален, чтобы оказаться случайностью. Оно укрыто от чужих глаз, находится достаточно далеко от жилья, так что звук выстрела никто бы не услышал. Движения машин здесь мало, но при этом его достаточно, чтобы никто не обратил внимания на одинокие автомобили, которые время от времени сюда заезжают, да и следов от протекторов слишком много на случай, если выпадет свежий снег.

Они замолчали, разглядывая площадку, где стоял автомобиль.

– Это кровь Вама? – спросила Витт, указывая на темное пятно на льду.

– Нет, – ответил Харри. – Вся кровь осталась в салоне. – Он спокойно затянулся сигаретой.

– Понятно, – поежилась Витт. – Ты привез меня сюда только ради этого зрелища?

Харри заколебался. Он уже собирался заговорить. Осекся. Сделал ещё одну затяжку. Он понимал, что сорвать крышку можно лишь однажды, и трудно предугадать, каких бед может натворить рой пчел, жужжащий внутри, если выпустить его на волю.

– Мне нравится бывать на месте преступления, – сказал он. – Смотреть, слушать, вдыхать запахи. Иногда это помогает мне проникнуть в мысли убийцы. И жертвы.

– Допустим. И сейчас помогает?

Харри посмотрел на неё. Ему было несложно понять, почему Олег не устоял перед ней. Она обладала той неуловимой красотой, которая раскрывается не сразу, а требует какого-то катализатора. Словно пламя зажигалки, поднесенное к сигарете. Словно реакция двух химических элементов. Или улыбка, когда один из вас говорит то, чего другие не способны понять. Но, черт побери, она была врагом. А врагу нужно противостоять.

Харри откашлялся: – Нет, сейчас я не вижу здесь ничего, что могло бы помочь. А ты?

Она медленно покачала головой, не сводя с него задумчивого взгляда: – Поедем назад? У меня скоро прием пациента.

В машине Харри включил радио – передавали новости об убийстве, но ничего нового не сообщили. По дороге они молчали, пока Витт не припарковалась у Главного управления полиции, чтобы высадить его.

– Я поделилась своим впечатлением о Брандте, – сказала Витт. – А каково твое мнение?

– Рост от метра семидесяти до метра девяноста, коричневые перчатки.

– Перчатка на видео была черной.

– Да. И у него на зеркале висела модель самолета. Точно такая же, как в машине Вама.

– «Супермарин Спитфайр», – уточнила Витт. – Самолет, на котором летала триста тридцать первая эскадрилья.

Харри удивленно приподнял бровь.

Она пожала плечами: – Становится все более очевидным, что съемочная группа имеет отношение к этому делу, поэтому я заглянула на сайт фильма. Эти модельки – обычный мерч. Стоят двести девяносто девять крон. Триста девяносто девять, если хочешь с полосой норвежского флага на хвосте. Заметил что-то ещё?

– У Брандта в машине лежало что-то крупное, накрытое брезентом.

– И что это было?

– Не знаю.

– Наш мозг устроен рационально. Мы обращаем внимание на детали не просто так.

– Ага.

– Если ты это понимаешь, почему не спросил его напрямую, что там под брезентом?

Харри немного помедлил, прежде чем открыть дверцу машины, впуская внутрь морозный воздух.

– Потому что иногда кажется, что сейчас неподходящий момент для того, чтобы прижимать человека к стене. Спасибо, что подвезла.

– Не забудь записаться на прием! – крикнула она ему вслед.