Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

Глава 75

– Заходи, – сказала Ламай, шире распахивая дверь.

– Спасибо. – Харри вошел в квартиру с бульдогом на поводке.

– Так вот ты какой, Джеронимо, – сказала она, наклоняясь и почесывая пса за ухом. – Знаешь, сколько ему лет?

– Ветеринар считает, что около семи. Документов у нас нет, так что он определял по зубам и глазам.

– Склероз хрусталика, – сказала Ламай. – Да, Джеронимо, лучшие твои годы уже позади. Но ты всё равно красавец.

Бульдог закинул голову и зажмурился – ему явно нравилось, когда его чешут.

Приковылял эрдельтерьер Ламай, и собаки принялись обнюхивать друг друга, пока Харри шел за хозяйкой на кухню. Он сел за стол, где стояли две пиалы без ручек: – Я составила это для тебя, – сказала она, снимая записку с дверцы холодильника и протягивая ему. Харри прочитал: «Миска для еды, миска для воды, ошейник с адресником, щетка, когтерезка, гигиенические пакеты, корм для собак, одеяло в корзинку».

– Не переставляй его лежанку, старым собакам нужно время, чтобы привыкнуть к новому месту. Поначалу не разговаривай с ним слишком много и не докучай ему. С объятиями и прочим тоже подожди пару недель. Узнай у прежнего хозяина, чем его кормили и какой у него был распорядок дня – старые собаки любят рутину.

– Мм.

Она рассмеялась, разливая чай.

– Что?

– Я о собаке говорю, Харри. Не о тебе.

– Это верно, – сказал он, помешивая чай. – Я люблю рутину. Так что это может стать шоком.

– Хорошим шоком. Собака нуждается в тебе. А ты нуждаешься в собаке.

– Да, ты уже говорила.

Они подули на свои пиалы и сделали по глотку. Приковылял Джеронимо и улегся у ног Харри.

– Каким ты помнишь Кнута Грипа? – спросил Харри.

– Кнута? Да, когда мы познакомились, его фамилия ещё была Каландер. Ну... Он был в глубокой депрессии из-за того, что его фильм так и не сняли. А потом все те, кто должен был в нем участвовать, добились такого успеха с «Проповедником». Я встретила его снова много лет спустя, он ужинал в ресторане, где я работала. К тому времени от него ушла жена. Бедняга. Но горечь он умел скрывать виртуозно, этого не отнимешь.

– Но ты её заметила?

– Конечно. Не думаю, что Кнут был злым человеком. Он просто сломался.

– Ты и это увидела?

– Как я уже говорила тебе, Харри...

– Всё дело в глазах.

– Всё дело в глазах.

– Мм. А в глазах остальных из той кинокомпании Грипа и Вама ты видела что-то надломленное?

– О да. Тима Каландера я никогда не видела, а вот Роберт Брандт был совсем сломлен. – Харри кивнул и посмотрел на зимний день за морозными узорами на стекле.

– Я размышлял обо всех совпадениях в этом деле, – сказал он. – Например, о том, что твой муж покончил с собой в ту же ночь, когда убили Фелицию. Но ведь вы с ним на самом деле не имели никакого отношения к этому делу, ты была просто одной из, наверное, сотни людей в этом городе, работавших с кем-то со съемочной площадки. Нет, самым большим совпадением было то, что Роберт Брандт хотел снять документальный фильм о следователе убойного отдела, который как раз шел по следу убийцы, собиравшегося лишить жизни самого Роберта Брандта.

– Ты веришь в судьбу?

– Нет, но я всё больше верю в совпадения. В то, что они абсолютно случайны. И что большинство вещей, в которых мы усматриваем закономерность, на самом деле – обычный хаос, в котором мы отчаянно пытаемся навести порядок. – Харри погладил Джеронимо по спине.

Они выпили ещё чаю.

– Ты переживаешь? – спросила она.

– Por supuesto. – Харри посмотрел на Джеронимо, а пес посмотрел на него. – У меня легкая фобия лифтов, а у Джеронимо бедра не приспособлены для лестницы в семнадцать этажей. Придется много таскать его на руках.

Ламай покачала головой. – С этим ты справишься. Я скорее о том, что читала про предстоящий суд. Тебе ведь грозит тюрьма.

– Да, есть такая вероятность. – Харри посмотрел в окно на солнечный день, первый в новом году, когда мороз ослаб до однозначных чисел. – И на этот случай я хотел попросить тебя об одной услуге.

– Я так и думала, – серьезно улыбнулась Ламай. – Хочешь спросить, не могла бы я забрать Джеронимо?

– Сможешь? – переспросил он. – Конечно, заберу, когда понадобится, – ответила она. – Это меньшее, чем я могу отблагодарить.

– Спасибо, Ламай. И спасибо за чай.

Они вышли в прихожую, Джеронимо бодро затрусил следом.

– Мы с сестрой, кстати, собираемся открыть ресторан, – сказала Ламай, пока Харри застегивал пальто.

– Да ну?

– Он небольшой, но мы уже подписали договор аренды и переманили отличного повара.

– Тайская кухня?

– Да.

– Отлично. Моя любимая.

– Вот и хорошо, потому что я как раз хотела сказать: ты сможешь есть там бесплатно в любое время.

– Спасибо, Ламай, но раздавать бесплатные обеды на старте – плохая бизнес-идея. Я буду платить.

– О, мы можем себе это позволить. Знаешь, Датчанин и женщина с татуировкой, когда приходили сюда, сказали, что прощают Биргеру долг. Не находишь это... весьма неожиданным, Харри?

– Да, это неожиданно.

Ламай уперла руку в бок и выжидающе посмотрела на Харри: – Они сказали, что не знали о моей дружбе с «Корпс», и извинились. Я потом проверила: «Корпс» – это банда байкеров. Ты случайно ничего о них не знаешь?

Харри выпятил нижнюю губу и покачал головой. – Что-то не припоминаю.

Ламай улыбнулась. – Да, я так и думала. «Как бы там ни было», как любил говорить Биргер. Значит, страховка останется у меня, и я смогу вложить деньги в ресторан.

– Повезло, – сказал Харри. – Вот всё и устроилось.

Ламай обхватила руку Харри своими ладонями и сжала её: – Да, – сказала она. – И правда, повезло.

Катрине стояла у открытой двери и прислушивалась к шагам на скрипучей деревянной лестнице. «Удивительно тяжелые для Олега», – подумала она, гадая, что ему понадобилось такое, о чем нельзя было сказать по телефону или на работе. Он просто позвонил в домофон без предупреждения. Когда он показался на последнем пролете, она действительно увидела человека, раздавленного тяжелой ношей.

– Надеюсь, я не помешал укладывать малого, – сказал он, стаскивая грязные ботинки в прихожей.

– Нет. Герту разрешили сходить на вечернюю прогулку с новой собакой Харри.

– А Харри здесь?

– Он ужинал с нами. По полу сквозит, так что надень их.

Олег удивленно посмотрел на тапочки, на которые она указала. Обулся. Похоже, они были ему слегка велики.

Катрине прошла вперед на кухню, и они сели за стол.

– Чай или кофе?

Он покачал головой, и она села напротив. Стала ждать, не спрашивая о цели его визита.

Он потер ладони, словно они замерзли, но Катрине сомневалась, что дело в холоде.

– Я мог бы поговорить об этом в управлении, – начал он. – Но мне хотелось, чтобы всё было максимально неофициально и... ну, приватно. Для нас обоих. Чтобы это осталось только между нами. Насчет Тима Каландера и тех шести выстрелов...

Катрине страшилась продолжения. Страшилась дилеммы, которая, как она чувствовала, неотвратимо надвигалась.

– Стрелял я, а не Харри.

Катрине сделала глубокий вдох, пытаясь переварить услышанное. Что, как ни странно, оказалось не так уж трудно. Не то чтобы она подозревала Олега. Но какая-то часть её души, видимо, допускала подобное, так что полной неожиданностью это известие для неё не стало.

– Но мы не станем менять свои показания для СЕФО, – сказал он. – Мы продолжим утверждать, что стрелял Харри. Если хочешь знать, почему мы позволяем Харри взять вину на себя вместо меня, то ответ прост: из соображений заботы обо всех, кто нас окружает. Моя нечистая совесть тоже входит в это уравнение. Харри называет это простым утилитаризмом.

Катрине кивнула, узнавая прямолинейную жизненную философию Харри о минимизации общего объема страданий.

– Полагаю, ты понимаешь, в какое положение ставишь меня этим признанием, Олег?

– Понимаю, – сказал он. – Но если ты решишь дать этому делу ход, я буду отрицать, что этот разговор вообще когда-либо состоялся.

– Тогда зачем мы сейчас говорим об этом?

– Потому что я не могу вынести мысли, что никто об этом так и не узнает. Не могу вынести, что с Харри – вдобавок к наказанию – собственное начальство будет обращаться как с убийцей, если он потом вернется на службу. Не могу вынести, что меня однажды повысят так, словно ничего не произошло.

– Понимаю. – Она опустила взгляд на стол. – Я догадываюсь, что ты всё хорошо обдумал, прежде чем прийти, но не уверена, что уважаю твое решение рассказать об этом мне.

– Почему?

– Потому что неверный супруг или супруга должны иметь мужество нести наказание в одиночку, живя со своей нечистой совестью, и позволить обманутой половине пребывать в блаженном неведении.

Катрине заметила перемену на лице Олега – словно до него медленно доходил смысл её слов. Но она не была уверена, понял ли он логику её рассуждений.

– Как бы то ни было, – сказала она, поглаживая ладонью маленькую вышитую салфетку, доставшуюся от свекрови. – Тебе не о чем беспокоиться. Ни о том, что я дам делу ход, ни о том, что Харри накажут.

– Что ты имеешь в виду?

– С СЕФО только что связался Кнут Грип. Он меняет свои показания. Говорит, что солгал, так как хотел наказать полицейского, застрелившего его брата. Теперь он утверждает, что Тим Каландер совершенно не разбирался в оружии и был убежден, что револьвер заряжен боевыми. Тим явно намеревался открыть огонь – сначала в Грипа, а затем, когда Холе крикнул: «Полиция! Брось оружие!» – в полицейских. Грип уверяет, что с того ракурса, откуда он видел брата, тот целился прямо в Холе и продолжал это делать даже после того, как первые пули прошли мимо или лишь ранили его. Оружие выпало из рук Тима Каландера только тогда, когда последний выстрел попал ему в шею. Короче говоря, при таких раскладах СЕФО полностью оправдает Харри, и обвинения предъявлены не будут.

Олег изумленно уставился на неё.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– «Бежит лисица по льду...»[77]77
  «Reven rasker over isen» («Бежит лисица по льду») – популярная норвежская и шведская народная рождественская песня-игра, восходящая к средневековым хороводам.


[Закрыть] – прошептал он.

– Песня?

– Харри часто повторяет, что нужно очень внимательно анализировать свои первые предчувствия, какими бы глупыми они ни казались. Потому что они часто складываются из крошечных и незаметных деталей. Теа Рууд рассказывала, что человек, застреливший Антона Вама, семенил по льду. Кнут Грип делал точно так же, когда мы видели, как он шел по обледенелой дороге к лесу. Я обратил на это внимание, но отмахнулся.

– Понимаю.

С улицы донесся чей-то заливистый смех и обрывок песни.

– Он от Харри? – спросил Олег.

– Что? – Катрине уставилась на него, затаив дыхание.

– Герт. Он сын Харри?

Катрине беззвучно открывала и закрывала рот. Она чувствовала себя актрисой в сцене, где она мало того что забыла свои слова, так ещё и сама реплика не была написана в сценарии.

– С чего ты это взял? – спросила она наконец.

Олег не ответил. Он выглядел таким же растерянным, как и она.

Катрине приняла решение. Одно из тех решений в духе «была не была», для которых нужно набраться смелости. Откашлялась.

– Я имею в виду – как ты догадался?

– Сам не знаю, – ответил он с таким искренним удивлением, что она сразу поняла: он говорит чистую правду. – Наверное, просто по совокупности деталей.

«Тапочки», – подумала она. Последним кусочком пазла были тапочки.

– Почему его зовут Джелонимо? – спросил Герт.

Он сидел на корточках и гладил пса, который обнюхивал желтое пятно на снегу в Дворцовом парке.

– Его прежний хозяин хотел, чтобы пса звали так же, как индейского вождя, – сказал Харри. Он смотрел на мальчика и собаку. Чувствовал холод ладонью, державшей поводок, и тепло от телефона в руке, которую он засунул в карман бушлата. На телефоне висело сообщение, написанное им сегодня утром, но ещё не отправленное – ответ Софи Гулльстранн, спрашивавшей, не хочет ли он как-нибудь поужинать вместе.

– А он быль доблым?

– Джеронимо? Наверное. Но только не с теми, кто отнял у него то, что он любил больше всего на свете.

– Игрушки?

– Этого я не знаю, но у него забрали мать, жену, детей. И его землю. Тогда он разозлился и начал мстить.

– И фто он деляль?

– Ну... он убил довольно много людей.

– Плохих людей?

– Да. И кое-кого ещё в придачу.

– Ой, это нехолошо.

– Нет. Но он считал, что идет война. И что он сражается за то, во что верит. Как делает большинство из нас. Почти каждый из нас думает, что он прав.

– Ты тозе?

Харри посмотрел на небо над парком. Он не был уверен, видит ли звёзды или лишь воображает их, зная, что они там.

– Да, Герт. Я тоже.

Сана Тарик уже надела пальто и собиралась уходить. День выдался долгим, но, похоже, им наконец удалось взять ситуацию под контроль. Совместно с представителями интернет-платформ они смогли локализовать и заблокировать распространение видеозаписей Кнута Грипа, в одночасье ставшего всемирно известным Киноубийцей.

За её спиной свет от мониторов ложился на лица двоих сотрудников Сетевого патруля, которым предстояло дежурить всю ночь и отслеживать трафик, пока сама она будет спать, просто спать.

– Сана, глянешь на это?

Организм отозвался глухим внутренним протестом – ей требовался отдых, а не очередная порция работы. Она вздохнула и подошла к коллеге.

Она расслабилась, когда увидела, что это всего лишь видеоролик с залитого прожекторами катка. На записи не было ничего, что указывало бы на связь с убийствами, и хотя в кадре присутствовали дети, это совсем не походило на ролики с пляжей или из детских садов, которые распространяют в сети педофилы.

– Вроде бы ничего подозрительного, – сказала она.

– Наверное, просто нам его перенаправили из-за того, что платформа не смогла определить отправителя. Говорят, файл будто бы обошел все защитные шлюзы изнутри. Такое случается крайне редко.

– Возможно, но мы все равно мало что можем с этим сделать, – сказала Сана.

Она застегнула пальто. Видео снимали откуда-то сверху, с трибуны, и так издалека, что разобрать лица людей было невозможно. Тем не менее что-то заставило сработать внутренний сигнал тревоги. Сигнал, впрочем, был очень тихим. Да и Сана Тарик по опыту знала, что интуиция обманывает её больше чем в половине случаев, а уж когда она валится с ног от усталости, как сейчас, – и подавно.

– Спокойной ночи, – попрощалась она и вышла.

Пока лифт спускался, перед её глазами стоял последний кадр из ролика. Высокий мужчина на коньках ведет за руку маленького мальчика. Наверное, своего сына – в их позах сквозило удивительное тепло и умиротворение. И всё же в том, что их снимали так издалека, было что-то странное. Словно оператором выступала не мать ребенка и не кто-то из близких. А чужак, заглядывающий в твою жизнь, когда ты не смотришь.

Двери лифта разъехались, она пересекла вестибюль и шагнула в ночной Осло, где холод, темнота и мерцание уличных огней мгновенно стерли этот образ из памяти.

t.me/knigaperevodchik