Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Глава 43

Утренний свет пробивался сквозь грязное окно и падал на желтую бумажную папку и газету, лежавшие на письменном столе в тесном кабинете.

Газета была раскрыта на развороте, посвященном убийствам в кинематографической среде Осло. Актер средней руки заявлял, что продолжать съемки сейчас, когда режиссер убит, – это неуважение, на что продюсер возражал: автозавод ведь не останавливает производство машин, даже если умирает его генеральный директор.

Правая рука Трима Хёугена нащупала рычаг под сиденьем и откинула назад высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял жир на животе и мгновение поглядел в потолок, прежде чем закрыть глаза. Он был так возбужден, что попросил разрешить ему быть активным, но получил отказ. Давненько никто не говорил так прямо и без лишних предисловий, что положительный отзыв консультанта с его стороны будет вознагражден прямо здесь и сейчас лучшим минетом, какой ему когда-либо делали.

Тритмент киносценария лежал в коричневой бумажной папке на его столе – этот полный надежд соискатель, очевидно, полагал, что шансы проекта возрастут, если передать его напрямую консультанту Триму Хёугену. И Трим вовсе не собирался просвещать парня насчет того, что внештатный консультант не может сам решать, какие проекты пойдут на рассмотрение. Ну да черт с ним, Трим всегда мог отправить тритмент в NFI, написать, что в нем что-то есть, и попросить их передать его другому консультанту. Особых угрызений совести он тоже не испытывал, ведь минет оказался вовсе не таким, как было обещано, а, честно говоря, довольно дилетантским. Да и сам исполнитель не отличался особой привлекательностью и к тому же давно вышел из его любимого возраста. Но понятное дело: когда тебя, как Трима Хёугена, разжаловали во фрилансеры, твой вес вырос до ста тридцати килограммов, а сам ты больше не внушаешь былого трепета – или хотя бы страха, – приходится снижать планку. Как бы то ни было, он так давно не вступал с кем-либо в интимную близость, что кончил очень быстро.

Претендент на получение киносубсидии принял семя, но глотать не стал, а отвернулся с вытаращенными глазами. На миг Трим испугался, что парень испачкает ковер в кабинете, за чистку которого Триму пришлось бы платить из собственного кармана. Но бедолага достал из кармана пластиковый пакет, прижал его ко рту и издал звуки, до жути похожие на рвотные позывы. Триму пришло в голову, что паршивая техника минета, возможно, объяснялась тем, что соискатель занимался этим впервые. Что ж, по крайней мере, хоть какое-то утешение.

– Я посмотрю его сегодня вечером, – соврал Трим, натягивая брюки.

– Огромное спасибо!

Трим подошел к окну и услышал, как за его спиной закрылась дверь. Было пасмурно, но отблеск снега все равно так больно резал глаза, что ему пришлось вытереть слезы. Или это просто подступала очередная депрессия? Он посмотрел в сторону павильона А. Двое парней в форме Королевских ВВС стояли на улице и курили. Их веселый, беззаботный смех долетал прямо сюда, и он невольно вспомнил эпитафии со средневековых могил. Когда-то я был таким, как вы, скоро и вы станете такими, как я. Эта индустрия строилась на мечтах, сбыться которым суждено было лишь у немногих. И тем не менее она вербовала детей кинематографистов, словно эта мечта была наследственным недугом.

Его собственный отец был самым обычным режиссером – из тех, кому удалось снять лишь одну картину, а всю оставшуюся жизнь пришлось биться за шанс повторить попытку. Он говорил Триму, что если у того есть творческие амбиции, то лучше стать краснодеревщиком: никто не может помешать тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.

Трим почувствовал, как подступают слезы.

Да, это была депрессия, он чувствовал черного пса, притаившегося в коридоре. Его он тоже унаследовал. Когда он нашел отца в подвале, он дал покойнику обещание. Пообещал исполнить его мечту. Но когда черный пес нависал над ним, он порой думал, что обещание можно сдержать двояко, ведь у отца было две мечты. Создать что-то прекрасное. Или уйти из этой жизни.

Он опустил продырявленную рулонную штору.

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он ответил.

– Да?

– Надеюсь, я не отвлекаю, но...

– Я же сказал, что посмотрю сегодня вечером!

– Простите? Меня зовут Роберт Брандт.

– О, прошу прощения, Брандт, я подумал... Чем могу помочь?

– Я сценарист и...

– Я знаю, кто вы.

– Отлично. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.

Трим закрыл глаза, подступала головная боль – верный спутник черного пса.

– Если вы хотите подать заявку на грант в NFI, вам нужно отправить её им, Брандт. А они уже решат, стоит ли отдавать её на оценку внештатному консультанту.

– Я знаю. Но поскольку вы фрилансер, я подумал, что мог бы заплатить вам за помощь в оформлении заявки, чтобы повысить шансы заинтересовать NFI. Выделить правильные аспекты, нажать на нужные кнопки. Вы ведь лучше кого бы то ни было знаете, что они ищут.

– Послушайте, Брандт, с этической точки зрения...

– Я плачу хорошо. Очень хорошо. И конфиденциально.

Трим почесал живот, сообразив, что этот тип упустил одну немаловажную деталь. И думал Трим вовсе не о переходе этических границ. А о том, что Роберт Брандт позвонил ему, по всей видимости, даже не помня его. Не помня того, что произошло тогда. Неужели такое возможно?

– Послушайте, Хёуген, давайте встретимся у меня сегодня в пять часов дня. Вам удобно?

Трим снова закрыл глаза. Да, конечно же, люди забывают. Он помнил имя, но голос в трубке не вызывал в памяти никакого лица. В сущности, это приносило утешение. То, что все, абсолютно все, рано или поздно предается забвению. Он прокашлялся:

– Пожалуй, получится.

– Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, 43. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару, который стоит там под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь связаться с вами. Предлагаю вам тоже никому об этом не упоминать. Да, и буду признателен, если вы придете вовремя, Хёуген.

Глава 44

Эйстейн забрал Харри возле Полицейского управления. Харри сел в такси.

– Аккумулятор?

– В багажнике, – сказал Эйстейн. – С тебя две тысячи.

– За подержанный аккумулятор?

– За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или проваливай.

– Только если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьешь ту тысячу, которую на мне наварил.

– Обещаю, – рассмеялся Эйстейн.

– Ладно. Премного благодарен. Поехали.

Они выехали, шурша шинами по мокрому снегу, который лежал глазурью вдоль тротуаров.

– По настроению вижу, что с этими убийствами дела идут не очень?

– Угу. – Харри потер шею. – Сумасшествие какое-то. Никогда ещё убийца не показывал нам так много, а мы при этом не находили так мало. Если не считать того, что все три убийства связаны, у нас нет ни единой надежной зацепки. На утренней летучке кто-то сказал, что мы чувствуем себя как в пинболе, где мы – шарик.

– Ну, юмор – это хотя бы признак интеллекта. Кстати, та дамочка в «Шрёдере» ничего так.

– Хильде Витт.

– Витт. У тебя с ней...

– У меня с ней что? Впрочем, забудь, ответ – нет. С чего ты взял?

– Я же чувствительный парень. Поймал там за столом кое-какие флюиды.

Харри покачал головой: – Флюиды ты, может, и поймал, только они между ней и Олегом.

– Да ну нафиг. Серьезно?

– Ага. Но рот на замке.

– Само собой. И как я так ошибся? Хотя, ладно, раз уж ты об этом заговорил, он и правда был на редкость молчалив. У него ведь маленький ребенок, так что надеюсь, это временно.

– Вряд ли. В смысле, для него точно нет. А вот для неё, я практически уверен, все иначе.

– Это ещё почему?

– Просто предчувствие. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.

– Ага, знавал я парочку таких! Это все жажда власти, мне кажется. Люди, испытавшие абсолютное бессилие. Это как те, кто когда-то в жизни голодал, а потом у них ломается кнопка «стоп» в еде. Дед Треско, знал, что он сидел в Дахау во время войны? Он рассказывал, что когда американцы их освободили, они с другими пленными пытались им аплодировать. Но они были настолько истощены, у них на ладонях совсем не осталось мяса, так что хлопки выходили беззвучными. Понимаешь, бесшумные аплодисменты? А когда дед Треско помер, он был таким жирным, что, скорее всего, от этого и преставился. Вот то же самое происходит с пироманами и пироманками, понимаешь? От бессилия к всевластию. Они не могут устоять перед возможностью побыть режиссером. Но им постоянно нужны новые драмы, которыми они могли бы дирижировать.

– М-да. Олег говорит, что хочет уйти от Хельги.

– Ой-ёй. Он не понимает, что эта Витт бросит его, как только не останется домов, которые можно спалить. И что ты собираешься делать?

– Я? Он взрослый мужчина, и это его жизнь.

– Ну да, конечно.

– Что значит «конечно»?

– Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Он навсегда останется твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться просто так, ничего не предприняв.

– Что ж. В таком случае это не я не позволяю, Эйстейн.

Эйстейн покосился на него: – Да. Вот именно. Это она. Его мать. Это Ракель не позволила бы этому случиться.

– Притормози здесь.

Эйстейн прижался к тротуару перед паркингом. Харри взял аккумулятор: – Ещё раз спасибо. Переведу деньги через Vipps.

– Нет. – Эйстейн покачал головой. – Ты купишь мне альбом «Carnage» Кейва и Эллиса. На виниле. Завернутый в подарочную бумагу.

– Серьезно?

– Вполне. Нам всем нужно чувствовать себя любимыми, Харри.

Если не считать слоя инея на стеклах, его «Форд Эскорт», похоже, стоял точно в таком виде, в каком Харри его оставил. Он поставил аккумулятор на пол прямо у водительской двери и вставил ключ в замок. К его удивлению, ключ провернулся на редкость легко. Он сел в салон, оставив дверь открытой, и нагнулся, чтобы нащупать рычаг открытия капота.

И замер.

На его плечо опустилась чья-то рука. Следующее действие Харри было скорее инстинктивным, чем обдуманным. Подголовников в машине не было, поэтому прямо из согнутого положения он схватил стоявший снаружи аккумулятор и швырнул его назад через плечо.

Послышался стон. Харри обернулся.

– Извини, извини! – прохрипел мужчина на заднем сиденье.

Это был Роберт Брандт. Его шляпа съехала набок, на коленях лежали аккумулятор и темные очки, а одной рукой он зажимал нос. Вторую руку он поднял вверх, показывая Харри, что она пуста.

– Какого черта ты делаешь в моей машине?

Брандт убрал руку от носа. Из одной ноздри текла тонкая струйка крови. Одно его веко нервно подергивалось, бровь ходила вверх-вниз: – Делаю то же, что и ты, Харри. Провожу расследование.

– Ты вскрыл мою машину, чтобы... расследовать меня?

– Ну, называть это «вскрыл» – пожалуй, преувеличение. Штифтовой цилиндровый замок с изношенным механизмом на «Эскорте» восемьдесят восьмого года? Для этого достаточно вот этого. – Он указал рукой на сиденье рядом с собой, где Харри заметил простую отмычку и натяжитель. – Я всего лишь хотел проверить, не держишь ли ты в машине алкоголь. Фильм ведь будет о вождении в нетрезвом виде. О твоем вождении в нетрезвом виде. О твоем убийстве.

Харри сглотнул: – Продолжай держать руки поднятыми, чтобы я их видел. Ты ведь понимаешь, что я обязан заявить об этом?

Брандт рассмеялся. Его по-детски голубые глаза блеснули, и снова проявился тик – задергалась бровь.

– Не думаю, что ты это сделаешь, Харри. Не тогда, когда поймешь, что сотрудничество для тебя – куда более выгодная стратегия, чем противодействие.

– Вон из машины. Живо.

– Ронни был моим лучшим другом. Собственно, единственным другом. – Брандт прижал к ноздрям клетчатый носовой платок. – Два молодых копа, у которых в крови бурлил адреналин, верно, Харри? У меня есть источники в полиции, которые приехали на место аварии, где вы вылетели с дороги. Говорили, там все было в крови.

Брандт посмотрел на платок: – Но ещё до приезда скорой им поступило указание сверху пересадить тебя на пассажирское сиденье, поскольку было очевидно, что ты пьян, а они хотели избежать скандала. На то, что вину свалят на Ронни, было наплевать. Он ведь все равно был мертв. Так что да, я думаю, у фильма отличные шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься поучаствовать. Сбросишь маску крутого парня и придашь убийце – то есть самому себе – человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Ведь это не ты решил всех обмануть, это твое руководство. Твое молчание объяснялось преданностью полиции, а не просто желанием спасти собственную шкуру. Ну, во всяком случае, не только этим. Но если ты откажешься, история, конечно, покажет все как есть – что ты просто трусливый подонок.

Харри ничего не ответил. Шея затекла оттого, что ему приходилось сидеть вполоборота к заднему сиденью.

– Слушай, я не пытаюсь тебя уничтожить, Харри, я просто хочу справедливости, хочу, чтобы о Ронни осталась честная память, которую он заслуживает. Не он не справился с управлением, а ты.

– Ты прав, – хрипло сказал Харри. – Ронни Стьянсен заслуживает того, чтобы о нем знали правду. И если сможешь, я считаю, тебе обязательно нужно снять этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но ты можешь процитировать мои слова. – Харри перевел дыхание, повернулся вперед и поймал взгляд Роберта Брандта в зеркале заднего вида. – Да, в тот раз за рулем сидел я. И да, отчасти я промолчал из-за... – Он скривился. – Назови это лояльностью. Но главной причиной было то, что я был – и остаюсь – жалким трусом. Вот так. А теперь уходи.

Роберт Брандт кивнул: – Можем повторить ещё раз, чтобы я записал это на телефон?

– Нет. Но могу дать письменное подтверждение, если хочешь.

Харри вышел из машины и придержал заднюю дверь для Брандта. Тот выбрался наружу и надел темные очки.

– Ещё увидимся, Харри.

В этом Харри как раз ничуть не сомневался, глядя вслед удаляющемуся к лифту Брандту.

Когда несколько минут спустя Харри выезжал из паркинга, он держал телефон у уха. Хильде Витт ответила на третий гудок.

– Ладно, – сказал он. – Я согласен на сеанс терапии.

Глава 45

Роберт Брандт сидел совершенно неподвижно на жестком деревянном стуле. И все же его сердце колотилось так, словно он бежал.

Снаружи амбара уже стемнело.

Он держал в руках четырехметровый моток веревки, отрезанный от нейлонового троса, который лежал на брезенте перед ним вместе с рулоном армированного скотча, ножом и желтой бензопилой. На конце мотка была завязана скользящая петля. Или hangman’s noose – петля висельника, как более точно называли её там, где он жил в США. Если же ещё оставались какие-то сомнения в том, для чего она вскоре понадобится, ему достаточно было поднять глаза на железный крюк, ввинченный в одну из потолочных балок амбара.

Именно романтические представления отца о сельской местности, из которой когда-то эмигрировали его прадеды, побудили его купить одно из этих нелепых городских владений с бревенчатыми домами, дерновой крышей и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, – поставил письменный стол прямо под огромными солеными окороками отца, висевшими там годами. Ему нравилось писать и творить среди отрезанных частей тел.

Камера уже стояла на штативе, направленная на место казни, где он сидел. Свет от лампы резал глаза, даже несмотря на то, что он был в очках. Но это был хороший свет. Примерно таким он и воображал свет, который описывают в рассказах о клинической смерти.

Смерть. Он думал о смерти столько, сколько себя помнил. Он боялся смерти, но вместе с тем питал к ней странную тягу, точно так же, как другие дети мечтали о волшебных странах, о которых им рассказывали в сказках или показывали в кино. Для Роберта смерть была тем самым волшебным местом, и раз уж он сам не мог отправиться туда, ему хотелось быть рядом с теми, кто уходил, или – что ещё лучше – говорить с теми, кто там побывал. Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но это было сказано, когда умерла его сестра, страдавшая эпилепсией и шизофренией, а сейчас все было иначе.

Сценарий того, что должно было произойти здесь, был написан, и его следовало придерживаться, иного пути не было. У Роберта была роль и палача, и приговоренного к смерти.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, и висельная петля затянется вокруг шеи, перекрывая доступ кислорода человеку, который вовсе не желал умирать. Он воочию представлял себе ноги, отчаянно бьющие по воздуху в поисках опоры, содрогающееся тело, ведущее последнюю, безнадежную борьбу. И все же это был акт любви. Пусть принудительный, но неизбежный. Ибо любовь превыше всего.

Он поднялся на стул и продел веревку сквозь крюк в балке. Все было готово. Внутри него бушевала странная смесь страха, благоговения и возбуждения. Он где-то читал, что у повешенного в момент наступления смерти иногда возникает эрекция, но про палача там ничего написано не было.

Он замер и прислушался. Снаружи послышался скрип снега.

Трим Хёуген уже запыхался, тяжело поднимая и опуская ноги. Снег на склоне, ведущем к амбару, лежал такой глубокий, что он проваливался по колено. Идти оставалось ещё прилично – усадьба была огромной. И мрачной, с возвышающимися соснами. Единственный свет в саду исходил из узких окошек амбара, но зато он был ярким, словно внутри находилась съемочная площадка.

Эта ассоциация навела Трима на одну мысль, но не настолько сильную, чтобы заставить его остановиться. Ведь то, что гнало его вперед сквозь глубокий снег, было больше чем жадностью – это было вожделение, которое полуденная разрядка вовсе не утихомирила, а, наоборот, пробудила после долгой спячки.

В свете из окон амбара он заметил, что вокруг одной из сосен расчищен снег. У самого подножия дерева ствол был чем-то обмотан – похоже, скотчем. Чуть выше, примерно в трех метрах от земли, между этой сосной и соседним деревом была натянута веревка. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего предназначена эта конструкция. Из того, что он слышал, Брандт был настоящим эксцентриком. Как-то раз он подал заявку на финансирование документального фильма о смерти, не больше и не меньше. Трим не выступал консультантом по этой заявке, но запомнил её, потому что напыщенные формулировки зачитывали вслух в столовой под общий хохот. А вот о том, какова сексуальная ориентация Роберта Брандта, слухи умалчивали. Правда, поговаривали, будто молодой девушке-ассистенту продюсера заплатили за молчание, когда Брандт стал к ней приставать, но это звучало скорее как голливудские байки.

Трим взмок от пота под кучей одежды, когда наконец добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара. Из-за собственного тяжелого дыхания он не мог расслышать, что происходит внутри, кроме какого-то скрежета ножек стула.

Пока он ждал, Трим решил все-таки сделать то, о чем раздумывал по пути, – попросить оплату авансом. В смысле, денежную оплату. А все остальное, если получится, пойдет бонусом.

Дверь отворилась.

Трим Хёуген открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Вместо этого он лишь уставился на то, что было направлено прямо на него. Мысль, которая мельком пришла ему в голову по дороге, наконец-то ударила со всей силы.

Ассоциация со съемочной площадкой. Учитывая все, что произошло за последние дни, это должно было послужить ему предупреждением.

Вторая мысль, поразившая его, заключалась в том, что помощи ждать неоткуда. Ведь он, разумеется, сдержал обещание, которое дал Брандту: никому не говорить, что направляется сюда.

То, на что он смотрел, было дулом револьвера.

И третьим, что его поразило, была рука, державшая этот револьвер.

Харри сидел в своем кабинете без окон и пристально смотрел на единственный источник света – экран компьютера, где было введено имя «Роберт Брандт». Он не нашел ничего ни в реестре судимостей, ни во внутренних отчетах полиции, но он этого и не ожидал, поскольку следственная группа уже рутинно проверила весь круг общения жертв, и Брандт нигде не всплывал. Но теперь его имя все же появилось в виде сноски к отчету более чем двадцатилетней давности, составленному неким Мортеном Рёрвигом из «Объединенного отдела профилактики правонарушений». Однако самого отчета не было – его, судя по всему, удалили.

Харри нашел номер Рёрвига и набрал его.

Рёрвиг уже был на пенсии и не помнил ни отчета, ни какого-то Роберта Брандта.

– По правилам мы удаляем все документы, в которых упоминаются имена несовершеннолетних правонарушителей, через пятнадцать лет после того, как им исполнится восемнадцать.

– Значит, Брандт мог быть малолетним преступником?

– Да. Моя работа в качестве оперативного сотрудника по профилактике заключалась в том, чтобы вести дела несовершеннолетних правонарушителей, регулярно с ними беседовать. Пытаться найти с ними общий язык, избегая нравоучений. Стать тем, кому они со временем начнут доверять и к кому прислушаются. Поэтому мы старались привлекать на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать для подростков хорошими старшими братьями или сестрами в среде, где полно дурных примеров для подражания.

– У меня был коллега, Ронни Стьянсен, который работал в вашем отделе в первый год после Полицейской академии.

– Да, верно. Трагедия с этой аварией. Да, погоди, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой немного странный творческий типаж?

– Похоже на то.

– Да, помню, он очень сильно привязался к Ронни. Даже чересчур сильно, можно сказать. Это вообще было его фишкой.

– Его фишкой?

– Детдомовец. Проблемы с привязанностью. Знаете, как бездомный кот, который плетется за вами до самого дома и просится внутрь? Он по ночам вскрывал машины, но ничего не крал. Просто сидел там, один-одинешенек на заднем сиденье. Он говорил Ронни, что машина для него – самое приватное место, даже более личное, чем дом. Ему казалось, что в машине он может стать ближе к её владельцу. Познакомиться. Если это был семейный автомобиль – а чаще всего так и было, – он мог почувствовать себя частью семьи. Дико, да? Но мы все порой бываем немного странными. Как бы то ни было, мне кажется, я помню, что у Брандта все сложилось нормально. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе, точно. Я не путаю, это ведь вы ехали с Ронни, когда он разбился насмерть?

Харри откашлялся: – Да, я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.

– Был рад помочь. Если, конечно, помог. Харри повесил трубку. Долго смотрел на стену. Очень долго.

Глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Его ждал сеанс терапии.

Трим не знал, сколько пробыл без сознания, когда снова открыл глаза.

Вокруг все было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Он тщетно попытался поднять руки. Возможно, удар повредил нерв или задел что-то в мозгу. Но, по крайней мере, он мог видеть. Прямо над собой он, например, разглядел натянутую между стволами веревку. Да и двигаться он немного мог. Он приподнял голову и был ослеплен светом, лившимся из открытой двери амбара. В этом луче задвигался силуэт, который опустился на колени прямо перед ним.

– Кто ты? – застонал Трим.

– Роберт Брандт.

Мужчина наклонился ближе; возможно, он нажал на пульт дистанционного управления – во всяком случае, позади него зажегся прожектор, и Трим наконец разглядел его лицо. Да, это действительно был Брандт, он видел его фотографии в «Филммагасинет». Но его голос сейчас звучал совсем иначе, нежели тот спокойный тон, что он слышал по телефону. Возможно, потому, что он плакал. Тот действительно плакал. Крупные, влажные слезы катились из его больших голубых глаз.

– Что ты собираешься делать?

– Убить тебя, – ответил Брандт и поднял руку. В ней был зажат огромный нож.

– А я думал, вы это уже сделали, – сказал Трим и снова откинул голову назад. Он закрыл глаза, навалилась страшная усталость. Он умирал, в этом сомнений не было. Во всяком случае, телесная часть его мозга, казалось, считала именно так, должно быть, поэтому перед его мысленным взором на быстрой перемотке прокручивалась вся его жизнь. И самым удручающим было то, что история, мелькавшая с внутренней стороны век, оказалась напрочь лишена ярких моментов. Он снова открыл глаза. Ему хотелось бы увидеть звезды. Это было бы хоть чем-то.

Он почувствовал, как теплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и потянула голову назад. Несильно, в этом не было нужды. Ровно настолько, чтобы обнажить горло.