Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Глава 32

Теа Рууд замерла в кровати, когда в дверь её гостиничного номера постучали.

– Расслабься, Мэрион. – Кристиан Боэнг потянулся рядом с ней. – Это не твой режиссер. Я попросил прислать шампанское через час, когда проходил мимо стойки регистрации.

– Кристиан, сделай милость, перестань называть меня Мэрион.

Снова постучали.

– Спасибо, оставьте за дверью! – голос Кристиана Боэнга прогремел настолько удивительно мощно и глубоко, что Теа вздрогнула. Она знала: именно такой постановке голоса учили в Государственной высшей театральной школе. Школе, в которой она сама не училась, как, впрочем, и в любом другом актерском заведении, из-за чего её называли любительницей. Или «любительницей с интересным лицом», как охарактеризовала её одна коллега столь невинным тоном, что можно было подумать, будто оскорбление вышло ненароком. Та ведь не знала, что Теа получила свои первые роли в кино ещё ребенком.

Теа разглядывала Кристиана Боэнга, шагавшего нагишом к двери. Для своих шестидесяти двух лет он выглядел великолепно. К тому же, как и многим актерам, ему недоставало благословенного чувства стыда. Они умели казаться привлекательными одной лишь манерой держаться, словно самопровозглашенные адонисы и секс-символы, попросту присваивая себе красоту, которой у них не было. Не то что Антон Вам, который вообще-то был красивым мужчиной, но не мог скрыть стыда за свое нетренированное, слегка обрюзгшее тело. Если Кристиана Боэнга украшала самоуверенность, то Антон прикрывал наготу интеллектом и властью, словно полотенцем.

Совсем не так, как Кристиан, который распахнул дверь не прикрываясь – на случай, если официант все ещё стоит снаружи, – и вернулся со стратегически пристроенным металлическим ведерком, от которого шел пар ледяного холода и нагло торчало горлышко бутылки.

Теа обожала широкую бравуру и безудержное самолюбование Кристиана Боэнга.

Теа восхищалась умом, фантазией, чуткостью и невротическим нарциссизмом Антона Вама.

С Кристианом Теа трахалась без задней мысли.

А вот с Антоном – как раз с ней.

Нет, она не посылала Антону Ваму никаких фотографий с надписью «ADP[42]42
  ADP – Accepting director's privilege – пометка на фото: согласие на отношения с режиссером ради роли.


[Закрыть]», о чем Кристиан пошутил перед полицией – шутка, как она знала, метила прямо в неё.

И все же стала бы она спать с Антоном, не будь он режиссером, способным давать ей роли, которых иначе ей было бы не видать? Любовником он был внимательным, но все-таки: скорее всего, нет. Во время поездки в Стокгольм, когда она рассказала шведской подруге-актрисе о своем ménage à trois, та рассердилась и заявила, что Теа явно не понимает, как её используют в условиях очевидного дисбаланса власти, и что ей следует заявить об этом. Более того, она должна считать это долгом перед молодыми коллегами-женщинами. Теа ответила, что не видит, какую такую особую власть пожилые, отчасти вышедшие в тираж актеры вроде Кристиана могут иметь над молодыми, пробивающимися актрисами вроде неё самой. А что касается Антона, то, честно говоря, ей казалось, будто это она пользуется своей молодостью и красотой, манипулируя им и заставляя снимать фильмы хуже тех, что он мог бы снять с лучшими актрисами. Когда подруга – теперь уже бывшая – обвинила Теа в глупости и промытых мозгах, Теа поблагодарила её хотя бы за признание наличия у неё мозгов.

Кристиан сдернул с неё одеяло, открыл бутылку и плеснул шампанским ей на грудь.

– Ладно, – засмеялась Теа. – Но это не совсем то же самое.

– Извини, но я же говорил: утром я перепихнулся с женой, так что соков во мне больше не осталось.

– Мог бы поберечь себя для меня. – Она сказала это с улыбкой и как можно более непринужденно, чтобы он не заметил, что это её ранило. Особенно то, что он повторил это снова. Могли бы хоть притвориться, что их только двое в те короткие мгновения, что выпадали им вместе. Но парадоксальным образом профессиональным актерам вроде Кристиана, похоже, было трудно притворяться в реальной жизни.

– Жена на первом месте, – сказал он. – Как и твой режиссер для меня. – Он наполнил два бокала, протянул ей один и лег рядом.

– Ты ревнуешь? – спросила она и отпила. Некоторое время назад она рассказала ему об Антоне в надежде обрести некое равновесие: чтобы не только у него были чужие объятия, куда можно вернуться.

– Господи, нет, я же говорил. За нас! Единственное, что мне нужно знать, – это что любовник я получше, чем он.

Она выпила, ничего не ответив.

– Ну так я лучше?

Она сделала вид, будто задумалась:

– А я лучше твоей жены?

Она видела, с каким трудом далась ему улыбка. Боже мой, до чего же бездарны актеры как актеры!

– Это две разные вещи, – сказал он. – Ты как свежая клубника. А она скорее...

Она со страхом ждала метафору, которую он подыскивал: ничего хорошего там выйти не могло. Поэтому она опередила его:

– Насколько я знаю, вы с Антоном знакомы ещё с тех пор, когда он был подростком. Так почему ты упорно называешь его «режиссером»?

– Разве?

– Мне кажется, ты не произносишь его имя, потому что тогда он будто оказывается в этой комнате.

– Может быть, – сказал Кристиан и отпил из бокала. – Не задумывался об этом.

«О многом ты не задумывался, красавчик», – подумала Теа.

– Он знает о нас? – спросил Кристиан.

– Конечно нет.

– Я не к тому, что ты проболталась, но мы ведь крутим это достаточно долго, чтобы кто-то мог догадаться.

– Тебя бы это беспокоило?

– Не особо. Я отснялся в слишком многих сценах, чтобы он мог позволить себе вышвырнуть меня из фильма. Но понятно, что мне хочется, чтобы на монтаже он постарался показать меня в лучшем свете.

Она замешкалась:

– Ладно, вообще-то Антон сегодня сказал мне, что не доверяет тебе. Я не спросила, что он имел в виду, но, может, он заметил, как ты на меня смотришь, и ему это не понравилось. В отличие от тебя, он довольно ревнив.

– Раз ты не спросила, что он имел в виду, он наверняка стал ещё подозрительнее.

– По-моему, мы не давали ему повода что-то заподозрить, так почему он так недоверчив? Разве вы двое не были когда-то лучшими друзьями?

– С ударением на «были», дорогая. В те времена, когда режиссер был молод и ещё прислушивался к тем, кто на пару лет опытнее.

– Не верю, там должно было быть что-то ещё. Ты ведь знаешь, что Антон не хотел брать тебя на эту роль? Что это продюсер настоял, потому что ты так похож на короля Хокона?

Она почувствовала, как дернулось его тело:

– Откуда ты это взяла?

– Кида сказала.

Кристиан вздохнул:

– Твой режиссер и я, мы... – Он замолчал, посмотрел на бокал. Поднял его в сторону Теа: – Забудь, давай лучше...

– Нет уж, продолжай, – скомандовала она.

– Ну, у нас... была стычка в прошлом. Для него это, пожалуй, значило чуть больше, чем для меня.

– И?

– Фелиция Хени.

– Вы с Антоном соперничали из-за неё?

Кристиан приподнял бровь. Её раздражало, что он до сих пор удивлялся её способности понимать вещи с полуслова, без разжевываний.

– Соперничал он, – сказал Кристиан. – Многие пытались к ней подкатить, но её никто не интересовал, кроме меня. Возможно, сейчас трудно поверить, но тогда я был ещё привлекательнее.

Он оскалил ряд желтых зубов. Ещё её раздражало то, как сильно она была влюблена в этого мужчину.

– И кто были остальные воздыхатели? – спросила она.

– Да уж скорее, кто ими не был? Вся пайнвудская компания. Тим. Полковник.[43]43
  Полковник – прозвище осветителя Нильса Халмгрена (происхождение в книге не раскрывается).


[Закрыть] Роберт Брандт на свой чудаковатый лад. Даже двенадцатилетний Черно сох по Фелиции.

– Серьезно? – Она попыталась представить кинооператора Клауса Исаксена по прозвищу Черно с длинными темными кудрями двенадцатилетним пацаном. – Он и тогда в шортах ходил?

– Круглый год, – подтвердил Кристиан. – И заикался.

– А почему в вашей компании вообще был двенадцатилетний?

– Поди знай. Мы поймали его на месте преступления, когда он пытался вломиться в наш бункер. Сейчас, наверное, трудно представить, но тогда Черно был щуплым малолетним беспризорником, которого старшие послали украсть нашу съемочную аппаратуру. Роберт убедил нас приютить пацана, сказал, что узнает в нем себя. И мы приставили Черно бегать по поручениям. Покупать сигареты. Мыть полы, убирать, варить кофе. Играть крошечные эпизоды, писать звук, держать хлопушку. Он практически жил в «Пайнвуде» и осваивал ремесло с самых азов.

– Какие вы были добрые.

– Ой, не знаю. Я почти уверен, что Черно начал заикаться по нашей вине.

– Да?

– Старая история. Как бы то ни было, он больше не заикается.

– Да, в итоге он стал потрясающим оператором.

– Это точно.

– Ты сказал, что Роберт Брандт тоже к ней подбивал клинья. Мне всегда казалось, что он предпочитает мужчин.

– Ошибка. Но Роберт охотно играет эту роль. Он ведь мечтал стать актером.

– Роберт Брандт? Я думала, его заветная мечта – режиссура.

– Это да, но много лет назад он ходил на прослушивание. Был один американский проект, где искали кого-нибудь на роль норвежско-американского проповедника. Видимо, хотели кого-то с достаточно жутковатой внешностью. Вернувшись домой, Роберт растрезвонил всем, что роль ему практически обещана. Пока он ждал обратного звонка, то ушел в систему Станиславского по полной. Освоил диалект американского Юга, нацепил пасторский воротничок, толкал проповеди на улице и даже напечатал визитки, где значилось, что он проповедник. – Кристиан громко расхохотался: – Он до сих пор ждет того звонка.

– Не смейся, – сказала Теа. – Это просто грустно.

– Это кино, – ответил Кристиан. – Так зовется эта болезнь. И заражены ею мы все.

– Ты упомянул Тима. Кто такой Тим?

Кристиан почесал щеку:

– Хороший вопрос, им многие задаются. На площадке его ведь никогда не видно. Да и вообще нигде. Тим Каландер – он вроде городской легенды. Человек из подвала. Но именно он на самом деле и делает фильм, не получая за это ни славы. Ни порицания.

– И чем же он занимается?

– Он монтажер, дорогая моя. И хотя режиссеры думают, будто командуют они, на деле именно Тим решает, сколько экранного времени тебе достанется. Единственные разы, когда я видел его на площадке, случались, когда снимали сцены с Фелицией. Вот тогда Тим объявлялся, как пить дать. Всегда с отговоркой, что в раскадровке пробелы и ему нужно убедиться, что отснято достаточно монтажных планов.

– Он монтирует этот фильм?

– Быть главным монтажером он отказался, но монтирует для нас сцены воздушного боя с самолетами. Там узкая специфика, куча компьютерной графики и все такое.

– Почему он отказался?

– Сказал, у него другой проект.

– Какой?

– Что-то свое, он не стал вдаваться в подробности. Сказал, со временем увидим.

– Возвращаясь к тому, о чем ты говорил. Выходит, ты с Фелицией трахался, а Антону не перепало?

Кристиан уже собирался ответить, но его оборвал телефонный звонок в темноте.

– Ого, – сказал он, узнав рингтон. – Григ?

– Да, Григ – это у меня Антон записан. Он за мной заедет.

– Сейчас?

– Ровно в восемь, – ответила она.

– Господи помилуй, да ты его секс-рабыня.

– Это он мой раб. Так же, как и ты.

Кристиан погладил её по щеке:

– Дорогая моя, как ты можешь быть настолько бесстыдно распущенной?

– А ты?

– О, но я хотя бы стыжусь.

– Потому что ты женат, вот и все. Но будь ты холост, как я, ты бы упивался своими победами, а я была бы просто зарубкой на спинке твоей кровати. Не отпирайся.

– Я и не отпираюсь, Мэрион.

– Меня зовут не Мэрион!

– Нет, ты Мэрион. Моя Мэрион – только моя. – Кристиан встал и начал натягивать одежду. – Привет ему не передавай.

Она подалась навстречу его прощальному поцелую, и по её телу разлилось тепло, которое, как она пыталась убедить себя, не было лишь её собственной любовью. Она решила, что первой прервет поцелуй, но он, как обычно, опередил её.

Когда Кристиан вышел из номера, Теа набрала сообщение, что уже спускается, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу, на черную крышу машины Антона.

Сцен у неё было немного, строго говоря, их можно было бы втиснуть в пару съемочных дней. Но Антон намеренно разбросал их по производственному графику, чтобы ей приходилось чаще приезжать в Осло и они могли проводить больше времени вместе. Её это устраивало: ей платили за каждый съемочный день, а не за сцену. Кроме того, Антон лично позаботился о том, чтобы отель у неё был классом выше, чем у остальных приезжих актеров. Лишь однажды, ещё ребенком-актрисой, вместе с матерью ей пришлось жить в пансионе отца Кристиана – пресловутом пансионе Боэнга, где ради туалета или душа нужно было выходить в общий коридор. Ещё один плюс разнесенных по графику дней состоял в том, что и Кристиану было проще встречаться с ней, не вызывая подозрений на домашнем фронте.

Теа пошла в ванную и обтерлась мочалкой.

С Антоном у них был заведен привычный порядок: они ехали на Грефсенколлен и парковались в тупике лесной дорожки, откуда открывался вид на Осло и где их никто не тревожил. Секс у них случался не всегда, но она все равно воспользовалась ручным душем, чтобы вымыть из себя Кристиана.

– Ты чертовски охренительно выглядела на сегодняшних дейлизах, – сказал Антон, глядя в зеркало заднего вида, пока они ждали зеленый сигнал светофора.

Это был его дежурный комплимент – будто сказать, что она хорошо выглядит вживую, здесь и сейчас, было бы слишком лично. Впрочем, её это устраивало: в конце концов, куда важнее было то, как она смотрелась в кадре.

– Спасибо, – отозвалась она, глядя на Спайкерсуппу – площадь между Стортингом и Национальным театром, где как раз убирали временные торговые ряды недавней рождественской ярмарки. Она заметила, как через дорогу перебежало что-то мелкое – должно быть, крыса.

– Были бы все такими, как ты, – вздохнул он. – Один из пилотов – у него даже слов не было – повернулся к камере так, что в его солнцезащитных очках отразилась половина съемочной группы. Скрипт, само собой, заметила это лишь тогда, когда мы уже переставили свет для следующей сцены. Как же меня задолбали любители.

– Зеленый, – подсказала она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, после чего снова глянул в зеркало, под которым покачивалась моделька самолета.

– Что ты там высматриваешь?

– Тут черная «тесла», она едет за нами последние несколько раз.

– В этом городе половина автопарка – черные «теслы», Антон. А остальная половина – белые.

– Верно, но...

– Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

– Я же сказал, ей абсолютно плевать.

– Так о чем ты тогда беспокоишься?

Антон вздохнул:

– Теа, мне опять нужно все объяснять?

– Ах да, ты про всю эту историю с «respect in the workplace» – уважением на рабочем месте[44]44
  уважение на рабочем месте – Правила против злоупотребления властью на съемках.


[Закрыть].

– Это не штучки, Теа, это суровая реальность наших дней.

«Наших дней», – подумала она. Словно новые правила кинопроизводства, защищающие подчиненных – как правило, женщин – от злоупотребления властью, были временным явлением, данью моде, которую мужчинам вроде него нужно было просто переждать, пока она не уляжется. Правила были довольно размытыми, но суть сводилась примерно к следующему: если ты хочешь перепихнуться с кем-то, кто ниже тебя по иерархии, тебе сначала нужно вежливо спросить разрешения у тех, кто стоит выше тебя, прежде чем ты сможешь – не нарушая чужих границ – предложить это тому, кого хочешь трахнуть.

– Ты знаешь, что продюсеры сделают со мной, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? – спросил Антон, мрачно и медленно покачав головой, будто объяснял последствия глобального потепления.

– На твоем месте я бы так не переживала, Антон.

– Да ну?

– Они не узнают.

– Вполне могут, если мы...

– В том смысле, что они не хотят этого знать, Антон. Что, по-твоему, станет с бюджетом, если им придется уволить режиссера и искать нового прямо посреди съемок? Они прекрасно понимают, что траходром в условиях неравенства сил неизбежен, так что настраивают свои радары повыше, чтобы такие, как мы, могли проскочить под ними.

– Как бы то ни было, повтори ещё раз, что никто не знает про нас с тобой?

– Никто-не-знает-про-нас-с-тобой, милый.

Антон Вам ничего не ответил, но нижняя губа у него отвисла, будто снежный карниз. Теа время от времени размышляла, задевает ли его мысль о том, что она умнее его. Ведь она полагала, что ума понять это ему по крайней мере хватало. К счастью для них обоих, его позиция власти не делала её превосходство в уме угрожающим для него или неловким для неё. Антону не приходилось ломать голову и пробивать себе дорогу из последних сил. По правде говоря, он почти достиг цели в тот самый миг, когда родился в семье состоятельных художников, вращавшейся внутри круга, распределявшего между своими государственные субсидии на кино. Он с молоком матери впитал, как лавировать в этих водах, как балансировать высокое искусство и коммерцию. Он держался с той непринужденной спесью, какая свойственна людям, которые любой успех приписывают исключительно себе, а любую неудачу – несостоятельности других или чистому невезению.

К тому же Антон Вам был беспощаден. Если за грандиозными, самовлюбленными жестами Кристиана скрывался великовозрастный, эгоцентричный пацан с легким нравом, умением радовать других и способностью мучиться совестью, то Антон Вам был человеком без тени самоиронии, в совершенстве владевшим искусством сарказма, чтобы принижать окружающих. И словесными пощечинами дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как в первый день съемок ему принесли тепловатый кофе: он тут же уволил принесшего его ассистента продюсера, а позже хвастался, что это держало всю съемочную группу в напряжении до самого конца производства.

Короче говоря, в Антоне Ваме было столько отталкивающего, что роль-другая казалась ей вполне справедливой платой за то, чтобы позволять ему себя трахать. Весь свой актерский талант она вкладывала в оргазмы, и пока это удовлетворяло режиссера, её не мучили ни угрызения совести, ни моральные терзания.

– Пропала, – сказал Антон, снова глянув в зеркало. – Может, это полиция была.

– Какой же ты все-таки милый. Если они подозревают, что ты уже убил одну актрису, с которой работал, ты думаешь, они позволили бы тебе просто так укатить со мной?

– Да ладно, я понял, – раздраженно буркнул Антон. – Я просто на взводе, ясно? Мы выбиваемся из графика и... ну да, тут ещё полиция нарисовалась, вот фокус и сбивается.

– Да? У кого же?

– Есть кое-кто, кто мог желать Дейлу и Фелиции смерти. Если не сейчас, то тогда, когда они крутились в кинотусовке.

Они поднялись на возвышенность над центром города, по обе стороны петляющей обледенелой дороги стоял густой лес.

– Ты сказал об этом полиции? – спросила Теа.

– Они не спрашивали. Вернее, я не дал им времени спросить.

– Потому что... ты кого-то подозреваешь?

– Может быть.

Антон свернул на заброшенный съезд.

– Кого?

– Я ведь толком ничего не знаю. Слушай, я не хочу, чтобы ты нервничала перед съемками.

Теа кивнула. Антон принадлежал к той буржуазной прослойке, которая настолько уверена в своем социальном статусе, что позволяла себе просторечные окончания на «-а» и хипповские замашки[45]45
  Окончания на «-а» – в норвежском языке использование радикальных форм на «-а» (вместо консервативных на «-en») среди старой буржуазии служило демонстрацией уверенности в своем высоком социальном статусе.


[Закрыть]. Это лишь подчеркивало, что им, – в отличие от тех, кто разбогател недавно, в первом поколении, – незачем лезть из кожи вон, хотя на деле это не делало их свободнее, лишь чуть утонченнее.

– Думаю, тебе тоже не стоит об этом переживать, – сказала она. – Один из немногих плюсов того, что я плохая актриса, заключается в том, что внешние обстоятельства мало влияют на твою игру.

– Ты не плохая актриса, Теа. Не говори так, от этого ты играешь только хуже.

– Ты сам говорил, что актер без уверенности в себе – как футболист без ног.

– Вот именно!

– Во-первых, это неправда. Во-вторых, мне не хватает не уверенности в себе, а всего лишь таланта. Мы оба знаем, на что я способна, а на что нет, Антон. Именно поэтому ты даешь мне только крошечные роли. Достаточно маленькие, чтобы я ничего не испортила, но в достаточных количествах, чтобы тебе было чем развлечься.

– Какого черта? – фыркнул Антон. – Ты утверждаешь, будто я тебя использую?

– Ну да. Как и я тебя. Но все в порядке. Слушай, уже поздно, и я устала. Так что если мы собираемся перепихнуться, давай сделаем это прямо сейчас?

Она увидела, как дернулся его кадык, и поняла, что на корню задушила все его возможное желание. В этом и заключалась цель: Теа была не вполне уверена, что ей удалось до конца вымыть из себя Кристиана.

– Я не ради этого привез тебя сюда сегодня, – сказал он.

Она нахмурилась. Голос его внезапно зазвучал совсем иначе.

– Да? – произнесла она, надеясь, что он не заметит её облегчения.

– Мы больше никогда не будем этим заниматься, – сказал он, снова этим чужим голосом. Она уставилась на него, гадая, не пародия ли это, которой она не уловила.

– Почему?

Он улыбнулся. Дело было не только в голосе – что-то переменилось в языке его тела, в лице, да и во всем его облике. Словно он вошел в роль. Или – эта мысль поразила её только сейчас – вышел из той, которую играл обычно.

– Потому что я собираюсь тебя убить, – тихо сказал он.

Она рассмеялась:

– Отличная шутка. Из какого это фильма?

– Боюсь, ни из какого. Ты действительно умрешь. Но тебе дадут сыграть одну последнюю сцену. – Он посмотрел в зеркало: – Смотри, кто-то идет.

Теа взглянула в боковое зеркало. И правда: снег отражал столько звездного света, что она смогла различить силуэт человека, осторожно шагавшего по льду в колее позади них. С чем-то похожим на камеру на плече. Её догадка подтвердилась, когда на камере зажегся накамерный свет.

– Кто это?

Антон не ответил, лишь смотрел в зеркало.

Теа подумала, что если он и боялся быть застигнутым с молодой актрисой в машине, то делал поразительно мало, чтобы этого избежать. С другой стороны, перед ними был крутой обрыв, а сзади дорогу перегораживал этот человек. Точнее, вот он сошел с колеи и подошел к водительской стороне машины. Наклонил голову вбок, чтобы её не заслоняла большая ручная камера.

Прежде чем Теа ослепил резкий свет камеры, она успела заметить, что на человеке был черный капюшон или некое подобие квадратного матерчатого мешка, закрывавшего всю голову и грудь.

На мешке был нарисован какой-то символ.

Что-то было не так, совсем не так; это был не папарацци и не розыгрыш кого-то из съемочной группы. Мужчина – ведь это наверняка был мужчина? – свободной рукой очерчивал в воздухе круги. В руке он что-то держал.

– Чего он хочет? – спросила Теа. Горло вмиг перехватило, во рту пересохло. Ей стало страшно.

– Чтобы мы опустили стекло, – спокойно сказал Антон.

– Не делай этого! – закричала она.

Она разглядела, наконец поняла, что держит в другой руке человек снаружи. Огнестрельное оружие.

– Пожалуйста, Антон! Гони!