Текст книги "Выстрел милосердия (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)
От переводчика
Меня зовут knigaperevodchik. Сразу честно: я не переводчик по профессии и не знаю ни норвежского, ни английского языков. Вручную я тоже ничего не переводил и не правил – всё от начала и до конца делали ИИ-агенты под моим контролем.
Как вообще создавалась эта книга:
1. Черновой перевод: с оригинального норвежского языка почти весь роман перевела Gemini 3.5, а 32-ю главу (из-за строгой цензуры) – Gemini 3.8.
2. Первое чтение: когда черновик слегка пригладили, я сел его читать сам. Местами продираться было тяжело: глаз спотыкался о корявые фразы, смысловые дыры и путаницу, где персонажи говорили чужими голосами и меняли пол. Я собрал 232 собственные заметки и поправил их через ИИ-редактора Muse Spark.
3. Поворотный момент: а дальше, благодаря одному из подписчиков, я понял неприятную правду: мой перевод на поверку оказался точно не лучше, чем версия от другого нейро-переводчика (Глеба). Стало ясно – надо браться за дело по полной.
4. Погружение в CLI и агенты: никогда до этого не прикасаясь к командной строке и терминалу (к так называемому CLI) и не работая с консольными ИИ-агентами, я решил разобраться и довести книгу до ума.
Что в итоге сделано:
• Разобраны все 232 мои первые заметки, по которым внесено около 250 точечных исправлений;
• Проведён детальный аудит ещё 343 трудных мест (по замечаниям подписчика и перепроверке агентов): из них закрыто 176 обязательных смысловых ошибок (пол и лица говорящих, термины вроде mord/drap и hen, киношные должности, родственные связи, падежи и опечатки);
• Добавлено более 70 подробных сносок (реалии и топонимика Осло, музыка, кино, норвежские законы и буддийские понятия);
• Наведён порядок в тексте: расставлены разрывы между сценами, унифицированы имена, кавычки и буква «ё».
Тот перевод, который вы видите сейчас – уже финальный. Тех сильных огрехов, путаницы и нелепых нестыковок, через которые мне приходилось продираться во время первого чтения, здесь быть уже не должно.
Надеюсь, вы получите настоящее удовольствие от романа! Подписывайтесь на мой телеграм-канал: t.me/knigaperevodchik
Приятного чтения.
Пролог
Через открытую балконную дверь квартиры позади себя Харри слышал, как Элвис Костелло поет бесконечно медленную и красивую песню «Shipbuilding» («Судостроение»). До полуночи оставалось два часа. Харри смотрел на свой город, Осло. Он лежал под ним, словно перевернутое звездное небо. Он посмотрел вниз, между носками своих поношенных ботинок Dr. Martens, которые выступали за узкий каменный выступ, на котором он балансировал. Семнадцатью этажами ниже снег на склоне, спускающемся к реке Акерсэльва, отливал серым глянцем. На мосту Саннербруа было всего несколько машин и ни одного пешехода. Никто не увидит его падения. Нарядно одетые люди сидели в теплых домах, и их взгляды были устремлены в другую сторону. Вперед. Люди вели обратный отсчет, готовясь войти в новый год с шумом. Харри же вел обратный отсчет, чтобы уйти из старого года и этой старой жизни с глухим шлепком о землю там, внизу, и его взгляд был обращен назад.
Этот день он посвятил инвентаризации своей жизни. Он был безработным полицейским и алкоголиком, перешагнувшим пятидесятилетний рубеж. На его совести было пять убийств, три из которых до сих пор не давали ему покоя. У него был один друг, на которого он мог рассчитывать, да и тот тоже алкоголик. У него был взрослый пасынок, которого он не хотел обременять, и биологический сын от жены коллеги. Но со всем этим ещё можно было жить. Все дело было в Ракели. Женщине, которую он любил больше, чем ненавидел себя. Она была мертва уже больше двух лет. Два года он провел словно похороненным заживо, хотя мог бы уже быть мертвым и свободным. Он пытался спиться до смерти, но и в этом потерпел неудачу. Это, конечно, могло бы стать его новогодним обещанием самому себе, но нынешний путь был проще и быстрее.
Порыв ветра качнул его, и, чтобы не упасть на крошечный, размером с обувную коробку балкон, какими оборудовались подобные послевоенные многоэтажки, он подался вперед. Ветер резко стих, и он поспешил отклониться назад. Равновесие восстановилось, и он тихо выругался на то, что избыточный инстинкт выживания его старого тела предал его. Сердце бешено колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу, прочь от этого сумасшедшего. Харри перевел дух. «Diving for Dear Life» («Цепляясь за жизнь»), – пел Элвис Костелло. Да. Харри приподнял ботинок над перилами, но передумал. Снова поставил его, потому что как раз в этот момент началось оно. Второе, затяжное соло Чета Бейкера на трубе. Харри закрыл глаза. Подожди немного. Сначала музыка, затем темнота и свобода.
В его маленькой квартире тихо шуршала виниловая пластинка. Затем зазвучало соло Чета Бейкера, которое когда-то заставило Ракель заплакать. Это было смиренное соло, которое поначалу словно извинялось за то, что занимает пространство, а затем заполнило собой все вокруг – все эмоциональное пространство. Бейкер уже был героиновой развалиной, когда Костелло встретил джазового трубача в одном из лондонских клубов в 83-м и спросил, не мог бы тот прийти в студию и подыграть в одной песне. По словам Эйстейна, это была последняя запись Чета Бейкера перед тем, как его нашли мертвым на улице в Амстердаме после падения из окна отеля в возрасте 58 лет.
Соло близилось к концу. Он приготовился сделать этот маленький шаг в безболезненное ничто. Внезапно ворвалась другая музыка. Los Lobos. «Will the Wolf Survive?» («Выживет ли волк?»). Гитарный рифф, звучавший как у ресторанного ансамбля, – впрочем, они и были хорошей танцевальной группой. Харри открыл глаза, достал телефон и посмотрел на экран. Чертыхаясь, он сошел с балконного выступа и нажал кнопку приема.
– Слушаю.
– Просто хотел поздравить с Новым годом, – сказал Олег, его пасынок. – Как дела?
– По шкале от девяти до десяти, – ответил Харри.
– Девять, – закончил Олег.
Глава 1
Новый год начнется через несколько часов, а лист в пишущей машинке передо мной по-прежнему чист и пуст.
Я – рассказчик. Но истории пока нет. Это секунды перед тем, как мой палец ударит по клавише, которая прижмет литеру к красящей ленте и оставит на листе первую букву. Пока ещё ничто из задуманного мной не обязано случиться.
Я – рассказчик и не знаю, что мной движет. Пожалуй, я могу сформулировать несколько предположений, основанных на том, что, по словам других художников, составляет смысл их творчества. Те, кто не приукрашивает собственные мотивы, звучат честнее, но если они похожи на меня, то они и сами этого не знают – во всяком случае, по-настоящему. Ближе всего к ответу я подхожу, когда цитирую Лютера из шедевра Уолтера Хилла «Воины» 1979 года [1]1
«Воины» (The Warriors, реж. Уолтер Хилл, 1979) – культовый боевик о банде, пробивающейся ночью через враждебный Нью-Йорк.
[Закрыть] : на вопрос о том, зачем он убивает, тот отвечает: «Без причины. Мне просто нравится делать такие вещи».
Одно я знаю точно: на этот раз я создам произведение искусства, которое никто не сможет проигнорировать. На этот раз оно будет моим, и только моим.
Лист бумаги чист. Я ещё могу передумать. Пусть новый год будет таким же, как все предыдущие, – безопасным и нереализованным.
Или же я могу написать этот фильм. Снять его и срежиссировать. Сыграть в нем. А потом смонтировать именно так, как мне захочется. Я собираюсь назвать его просто – «Фильм». Потому что это будет последнее, что я сделаю, – то, что определит меня в памяти потомков.
Я делаю глубокий вдох.
Затем я нажимаю первую клавишу. Это «Ф».
Глава 2
Фелиция любовалась своей улыбкой кинозвезды на большом экране. Ровные белые зубы, обрамленные кроваво-красными губами. Именно она сделала ей карьеру. Ну и глаза, конечно. Изумрудно-зеленые – как польстил ей один режиссер, заманивая в свою картину. И надо признать: когда свет падал так удачно, как сейчас, они и правда могли показаться такими.
Свет пропал. Его отбросила новогодняя ракета: её слишком рано запустили в звездное небо прямо над ней, и теперь она погасла. И это, в общем-то, подводило итог всему. Она отвернулась от своего отражения в темном стекле офисного здания и затопала ногами по тротуару, тщетно пытаясь согреться. Было восемь вечера, термометр показывал минус двенадцать. Но ощущалось как минус двадцать – особенно здесь, когда стоишь на последней «панельной» улице в Квадратурене, историческом центре Осло, а с ещё не затянувшегося льдом фьорда дует ледяной ветер.
Девиц на панели сегодня почти не было видно. И никаких сутенеров, разумеется, – те наверняка вовсю праздновали где-нибудь Новый год, с шампанским во льду. У самой Фелиции сутенера никогда не было. Как и менеджера. Да и вообще, она ненавидела саму мысль о каком бы то ни было хозяине.
Единственным её хозяином был героин.
И его она тоже ненавидела. Разглядывая свое отражение в окне, она видела: высокие скулы, когда-то подчеркивавшие её красоту, теперь лишь подчеркивали её пугающую, мертвенную худобу.
В этом крылся горький парадокс: единственный талант, которым её наделила природа, – магнетизм, способность приковывать к себе взгляды и мужчин, и женщин, – соседствовал с инстинктивной тошнотой от того, что на неё смотрят. Даже после многих лет в проституции она категорически не терпела зажженного света и старалась не снимать с себя лишней одежды. Не потому, что ей было чего стыдиться или она робела, – господи, она ведь была редкой красавицей. Все дело было во взгляде. В чужом взгляде, которому требовался полный простор, который стремился подчинить тебя, стать твоим хозяином. Ведь это они платили. За билет в кино, за минет или за ночь в постели. Она, конечно, могла бы утверждать, что всё так и началось – с крошечных доз, снимавших скованность, когда на площадке раздавалась команда «Мотор!» и камера начинала работать. Потом дозы выросли, и героин требовался уже и тогда, когда камера молчала. И всё это продолжилось, когда её едва начавшаяся кинокарьера внезапно оборвалась, и ей, совсем ещё девчонке, пришлось оплачивать следующую дозу, играя новую роль – роль похотливой девчонки.
Фелиция снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Черт, какая же холодина. И ведь станет ещё холоднее. У Фелиции был новогодний зарок: завязать с героином. Переломаться насухую – устроить себе так называемую «холодную индейку». Она уже справлялась с этим раньше, но от одних воспоминаний её бросало в дрожь. Само это выражение намекало на страшный озноб во время ломки, когда кожа покрывается пупырышками, словно у ощипанной индейки. Впрочем, хуже уже быть не могло – она и так промерзла до самых костей. Поэтому она дала себе обещание: сделать один последний укол перед полуночью, войти в новый год на пике кайфа, а потом – всё, завязать навсегда.
Она увидела, как по улице с односторонним движением медленно ползет черный автомобиль – словно голодный постоялец отеля у шведского стола. Выбор тут сегодня был небогатый, если только у водителя не было совсем уж специфических пристрастий, но с такими Фелиция и сама предпочитала не связываться. Встав в самый конец шеренги, на нижнюю строчку этого «меню», она надеялась, что покупатель, добравшись до неё, успеет снизить планку ожиданий настолько, что она покажется ему вполне привлекательной. Плюс ко всему, тут он не рисковал попасть в объектив камер наблюдения – актуально для тех, кому было что терять.
Машина подъезжала ближе. Фелиция увидела, как водитель подался вперед, оценивающе глядя на неё. Она распахнула шубку из искусственного меха, выставив тощее бедро, подала вперед грудь, втянула обвисшие щеки и пустила в ход свой главный козырь. Улыбку кинозвезды. Но машина проехала мимо. Обернувшись, Фелиция проводила её взглядом до перекрестка, где автомобиль повернул направо. По всей видимости, он собирался вернуться.
Она оказалась права.
Две минуты спустя она увидела, как тот же черный автомобиль снова едет по улице. Теперь чуть быстрее – верный знак того, что водитель закончил разведку и принял решение. Машина притормозила у тротуара перед Фелицией, боковое стекло плавно опустилось. Она наклонилась к окну. В салоне пахло чистотой. Она мимоходом проверила заднее сиденье – пусто.
Мужчина опустил солнцезащитный козырек, чтобы лицо оставалось в тени от высоких уличных фонарей.
– Привет, – сказал мужчина. – Сколько стоит половой акт?
– Тысяча двести.
В борделе неподалеку, который держали украинцы, просили две тысячи, но там, конечно, предоставляли комнату и постель.
– Садись.
– Только наличные.
– Идет, – сказал мужчина, дотянулся до двери и открыл её. Фелиция уже получала свою долю побоев от психов, которых это заводило, поэтому всегда присматривалась к повадкам клиентов. Склонные к насилию, как правило, быстро выдавали себя в подобных мелочах. Но не всегда. И само собой, по-настоящему опасными были те, кому удавалось это скрыть.
Они остановились на красный свет. На зеркале заднего вида покачивалась маленькая модель самолета.
– У меня тут есть место в пяти минутах езды, – сказал мужчина.
– Тысяча двести – это если в машине, – сказала Фелиция. – Если придется куда-то заходить, то полторы тысячи. И тысяча восемьсот, если не повезешь меня обратно.
– В бардачке лежат две тысячи, – сказал он.
Она открыла бардачок, достала четыре банкноты с портретом Сигрид Унсет[2]2
Сигрид Унсет (1882–1949) – норвежская писательница, лауреат Нобелевской премии 1928 года. Её портрет – на банкноте 500 крон.
[Закрыть] и сунула их в карман куртки. Искоса глянула на него. В чертах его лица, скрытых полутенью, угадывалось что-то смутно знакомое. Может, бывший постоянный клиент? Трудно сказать: героин действовал на память как ластик, стирая целые главы из жизни. Или она видела его по телевизору? Сама она уже много лет на вопрос: «Мы раньше не встречались?» отвечала коротко: «Не думаю», не распространяясь о том, что собеседники, скорее всего, помнят её молодой – по роли в «Проповеднике».
Радио было настроено на волну NRK Alltid Klassisk и играло так тихо, что музыка едва заглушала гул печки. Из-за резкого перепада температур кровь больно запульсировала в кончиках пальцев под потрескавшимися ногтями. Ей до безумия хотелось сделать этот последний новогодний укол в вену и покончить с этим дерьмовым годом – которых, надо надеяться, осталось уже не так много.
После пяти минут молчания он припарковался перед ярусами строительных бытовок, зажатых между железнодорожными путями и Парком Средневековья. В бытовках было темно: стройка, судя по всему, закрылась на рождественские каникулы. Этот мужчина совсем не походил на типичного приезжего строителя-гастарбайтера – те немногие норвежские слова, что он произнес, прозвучали абсолютно без акцента, к тому же у него была своя машина и стильное серое шерстяное пальто.
Мужчина пошагал по утоптанному снегу к одной из бытовок, дернул дверь – та оказалась незапертой – и придержал её, пропуская Фелицию вперед.
Она помедлила на пороге, по привычке оценивая обстановку. Сама по себе строительная бытовка её не пугала – ей не раз приходилось обслуживать в таких местах одиноких мужчин из стран, где на покупной секс смотрят совсем иначе. С этим никогда не возникало проблем. Неправильным здесь был сам мужчина в дорогом пальто. Он сюда не вписывался. Мужчина протянул руку внутрь, щелкнул выключателем на стене, и тесная, похожая на камеру комнатушка вдруг осветилась, словно съемочная площадка.
Она узнала осветительные приборы – так называемые светильники Френеля. Два таких прибора на штативах освещали серые стены, двухъярусную кровать и стол перед кухонным уголком. На третьем штативе стояла небольшая камера, которая тоже показалась ей смутно знакомой.
– Снимать нельзя, – отрезала она.
– Я хочу просто смотреть, – ответил он. – Хочу видеть всё.
Фелиция тут же почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
– Прости, парень, но в такие игры я не играю.
– Еще как играешь. Сколько?
Она пристально вгляделась в него. Голос тоже казался знакомым. Впрочем, подсознание не связывало ни этот голос, ни это лицо с чем-то угрожающим или насильственным. А после того как она отдала все до копейки за дозу на новогоднюю ночь, у неё не осталось ни гроша. Вообще ничего. Тошнота подкатила к самому горлу, и голос её прозвучал сдавленно и хрипло, когда она ответила:
– Ещё три тысячи сверху.
Сумма вырвалась автоматически – возможно, потому, что когда-то такова была дневная ставка актеров на съемках «Проповедника».
Мужчина достал бумажник, вытянул три купюры и протянул ей.
Она взяла деньги и перешагнула через порог.
Она заметила на столе предмет, похожий на сито.
– Печенье печёшь?
Он коротко рассмеялся:
– Это фехтовальная маска. Я хочу, чтобы ты её надела.
Она не стала спрашивать. Наверняка какая-нибудь история из его юности – девчонка из фехтовального клуба, которая ему так и не досталась; обычно в таких делах всё к этому и сводилось. Как бы то ни было, внутри было тепло и хорошо.
Она расстегнула шубку из искусственного меха, повесила её на стул и вопросительно посмотрела на мужчину. Тот кивнул, и она стащила через голову свитер. Когда она закончила, он уже стоял наготове с фехтовальной маской.
– Давай я помогу, – сказал он. Эту фразу она не слышала уже несколько лет. Она наклонила голову, и он надел на неё маску. У неё был воротник, явно предназначенный для защиты шеи, а сзади маска оставалась открытой – там был только ремешок.
– Я её немного затяну, – сказал мужчина и зашёл ей за спину.
Несмотря на густую сетку перед лицом, видно всё было вполне прилично.
Она заметила, что на столе лежит микродрель размером с отвёртку; длинное сверло проходило сквозь деревянный брусок. Строители частенько держат при себе подобные штуки. Ещё там лежало что-то похожее на держатель для губной гармоники, мобильный телефон и рулон чёрного скотча. Скотч ей не понравился. Она ждала, когда он затянет ремешок, но вместо этого услышала щелчок и почувствовала холодный металл на одном запястье, затем резкий рывок другого – и новый щелчок. Наручники. Чёрт. Если ему хотелось жестких игр, мог бы для приличия спросить, есть ли это в меню.
Её развернули и потащили назад к столу. Она потеряла равновесие, но он перехватил её и бросил на стул. Удерживая её на месте, он с резким треском потянул скотч из рулона.
Вот теперь ей стало по-настоящему страшно. Это было непохоже на обычные извращения. Сердце бешено колотилось и рвалось домой.
– Какого чёрта ты делаешь? – закричала она из-под маски.
Он не ответил, просто обошёл её кругом, и по давлению на грудь, руки и спину она поняла, что её намертво приматывают скотчем к стулу. Она попыталась ударить его ногой, когда он обхватил её голени. Будь в её ногах хоть немного сил, ему, возможно, пришлось бы побороться, но уже через пару секунд её лодыжки были плотно примотаны скотчем к ножкам стула. Она не могла пошевелить ничем, кроме головы.
Она закричала. Представила погружённые во тьму бытовки вокруг. Заорала во весь голос.
– Отлично, – сказал он. – Но побереги силы, они тебе ещё понадобятся.
Он продолжал отрывать куски скотча. Теперь он примотал телефон к защитной сетке маски снаружи, так что тот наполовину закрыл ей обзор. Под телефоном он закрепил держатель для гармоники, прикрутив его к жёстким боковинам маски. Затем зафиксировал в держателе деревянный брусок, так чтобы сверло микродрели смотрело внутрь, в забрало.
Он нажал на экран телефона, и на мгновение её ослепил яркий свет. Она зажмурилась, а когда приоткрыла глаза, то увидела собственное лицо прямо перед собой – на экстремально крупном плане.
– Чего ты хочешь? – закричала она.
– Того же, чего и ты, – ответил он тихо и не торопясь. – Снимать.
Он мимолётно улыбнулся. И тут она его узнала. Ну конечно. Но ведь прошло столько лет, и он так сильно изменился.
– Когда я запущу дрель, всё пойдёт само собой, – сказал он. – Если я не вмешаюсь, сверло пройдёт сквозь деревянный брусок. Это двадцатисантиметровое спиральное сверло, так что оно само пройдет сквозь брусок и пойдет дальше, прямо в твою голову. Понимаешь? Мне важно, чтобы ты понимала. Понимаешь?
Фелиция заморгала.
– Это же ты, – прошептала она. – Ты же...
– Заткнись! – рявкнул он с внезапной яростью в голосе. – Просто кивни, если понимаешь.
Фелиция открыла и закрыла рот. Потом кивнула. Подчинилась. Так же, как всегда подчинялась мужчинам, которых выбирала со своим неизменно дурным вкусом.
– Спасибо, – сказал он. – Готова? Ты ведь немного смыслишь в кино, так что скажи: знаешь, кто придумал слоган «Бойся. Очень бойся» к «Мухе»[3]3
«Муха» – культовый научно-фантастический хоррор Дэвида Кроненберга (1986). Продюсером фильма выступал знаменитый комедиограф Мел Брукс. По сюжету гениальный учёный Сет Брандл в результате сбоя при телепортации случайно объединяет свою ДНК с ДНК мухи. Картина является классикой жанра «телесного хоррора» и метафорически показывает трагедию человека, чьё тело медленно, болезненно и необратимо распадается, превращая его в гротескного монстра.
[Закрыть] Нет? Мел Брукс. Забавно, что это был комик, правда? Мне это вспомнилось, потому что в этой маске ты чертовски похожа на муху. Так что вот тебе режиссёрская задача: бойся. Начинаем...
Он нажал пальцем на боковую кнопку телефона. Кнопка записи загорелась красным, побежал таймер. Затем он включил дрель, и тонкий, пронзительный визг впился ей в барабанные перепонки.
Она видела на экране, как бледнеет её собственное лицо, как открывается рот и расширяются от ужаса глаза. Это было несравнимо с отражением в зеркале – казалось, она смотрит на постороннего человека, на актрису в фильме ужасов. Может, это просто кошмарный сон? Поверх телефона она видела, как мужчина пристально смотрит в видоискатель камеры. Когда она снова перевела взгляд прямо перед собой, под телефоном что-то зашевелилось. Сверло. Словно рожки улитки, оно медленно приближалось к её лицу на уровне рта.
Она мгновенно поняла: это не сон. Она сейчас умрёт. Теперь сомнений не оставалось: ведь она вспомнила слова скрипт-супервайзера, когда она впервые оказалась на большой съёмочной площадке: «Помни, самое заветное желание каждого, абсолютно каждого на этой площадке – быть режиссёром».
– За что? – закричала Фелиция, заходясь в паническом плаче. – Зачем ты это делаешь?
Мужчина не ответил, лишь слабая улыбка тронула его губы. Он был доволен тем, что видел в видоискателе, доволен тем, что она ему давала.
Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, запрокидывала её назад, подавала вперёд, не переставая кричать. Но дрель и телефон были примотаны к маске слишком надёжно. Она почувствовала прикосновение сверла к нижней губе.
Она оборвала крик и крепко стиснула зубы. Неправда, будто она хотела поскорее расстаться с жизнью только потому, что этот год не задался. Она хотела пожить ещё. Пусть даже это будут ещё несколько дерьмовых лет. Она хотела увидеть эти чёртовы новогодние ракеты. Но теперь она чувствовала, как вращающееся остриё упёрлось в эмаль зубов, как вибрация расходится по всей голове, как в нос бьёт резкий запах палёной кости. Она поняла, что лишилась единственного, что у неё оставалось, – своей улыбки кинозвезды, и что сверло вот-вот доберётся до нервов. Она смотрела на экран телефона, видя, как катятся её слёзы, оставляя влажные дорожки на припудренных морщинах.
У киношников из бункера в Пайнвуде было одно выражение. Оно означало самый последний дубль в последний съёмочный день актёра – перед тем, как он получит дежурные аплодисменты группы, соберёт вещи и уедет домой.
Они называли это выстрелом милосердия.[4]4
Примеч. пер.: норв. nådeskudd образовано от skudd – одновременно «выстрел», «кадр» и «дубль». Значение слова будет раскрываться по ходу книги.
[Закрыть]
