Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прокурор тифлисской судебной палаты вызвал следователя Русанова.

– Как обстоят дела с этим Тер-Петросяном?

– Продолжает находиться под медицинским наблюдением в Михайловской психиатрической больнице.

– Действительно болен?

– Врачи единодушны в этом мнении. И немецкие и наши.

– А вы?

– Продолжаю сомневаться. – И заключил: – Не верю.

– Будем полагаться не на мнение этих сердобольных гиппократов, а на ваше профессиональное чутье, – согласился прокурор. – Разбирательство недопустимо затянулось – четвертый год, хотя все улики налицо. И Петербург и наместник настаивают на окончательном решении дела. Готовьте документы к судебному заседанию.

Рассматриваться дело Тер-Петросяна будет в военно-окружном суде. Председательствующий – генерал, временные члены – штаб-офицеры из частей округа. Никаких тебе разношерстных присяжных заседателей с их: «Виновен – не виновен». В военном суде юриспруденческие шероховатости и тонкости не принимаются в расчет. Если нужно признать виновность – значит, виновен. А тут и сомнений быть не может: революционер, да еще социал-демократ, большевик, захватил транспорт казначейства с 250 тысячами и переправил деньги в свой партийный Центр. Нападение произведено с применением бомб и огнестрельного оружия, сопровождалось убийством и ранениями должностных лиц. А сколько на счету этого обвиняемого других преступлений, совершенных до дерзкого нападения на Эриванской площади?.. Трижды виновен, и давным-давно плачет по нему веревка. Единственное, что мешало правосудию, – это его болезнь.

Болезнь?.. Русанов в какой уже раз листал многочисленные тома дела Тер-Петросяна. Больше двух десятков томов! Какой из злоумышленников может похвастаться подобным вниманием к своей персоне? Исследован буквально каждый его шаг, каждая черта характера. По показаниям свидетелей подсудимый – человек неукротимой воли и немалой физической силы, действовавший во всех самых рискованных ситуациях изобретательно, находчиво и, что особенно важно, остроумно. Хотя бы тот эпизод, когда Тер-Петросян, переодетый в мундир офицера, уже захватив мешки с деньгами, несся в фаэтоне с площади и встретился носом к носу с тифлисским полицмейстером. «Деньги спасены, полковник, спешите на площадь!» – крикнул он. Полковник и поспешил. На следующий день, не снеся позора, застрелился. Бог ему судия… Но каков в этой ситуации злоумышленник!..

Не приобщенные к «делу», не подлежащие оглашению даже в военном суде донесения филеров и осведомителей дополняли представление о Тер-Петросяне: энергичен, изворотлив, с развитой чувствительностью, трудно подчиняющийся дисциплине – этакий кавказский орел!

Следователь разглядывал фотографии. Целый альбом: любительские карточки, агентурные, на картоне с золотым обрезом из дорогих ателье… Вот он в лихо заломленной серой мерлушковой папахе, в черкеске с газырями. Тонкая талия перехвачена ремешком с серебряным набором, мягкие шевровые сапоги. Рука на кинжале. Беспечный грузинский князь – да и только. И тут же, на другой фотографии, – торчащие вихры, куртка нараспашку: студент-белоподкладочник. А вот – котелок надвинут на самые брови, бритый подбородок, прорезанный волевой складкой. Целлулоидовый высокий воротник на запонках, аккуратный галстук – коммерсант?.. Расстегнутая до пупа рубаха, необъемные шаровары, корзина с фруктами на голове, нагловато-веселая ухмылка – кинто, мелкий торговец-балагур с тифлисского рынка… Незаурядный дар перевоплощения. Большой запас душевных сил.

На арестантских же снимках – фас и в профиль – совершенно другой человек. Нет, идентификация была полной: абрис круглого, с правильными крупными чертами лица, с высоким прямым лбом и глубоко сидящими под дугами густых бровей глазами. Большой нос, немного оттопыренные уши, бельмо на правом глазу… Все так. Однако взгляд безжизнен, губы безвольны, щеки одутловаты, плечи опущены… На допросах – ни одного проблеска мысли… Действительно произошел срыв?..

Русанов в который раз читал записи, сделанные врачами в его истории болезни: «…Испытуемый весь день бродит по камере, напевает, насвистывает, занят набивкой гильз для папирос, ничем решительно не интересуется; между прочим, обратился с просьбой к ординатору дать ему какую-либо книгу, где трактуется о войне: несмотря на то что книга дана, он ее не читает». «С вечера долго не засыпает, бормочет, беспокойно ворочается с боку на бок, заявляет неудовольствие, что у него отобрали щегла Петьку, просит вернуть его, чтобы переговорить с ним по очень важному делу…» «Испытуемый в приподнятом настроении, подвижен, поет, свистит, заявляет, что он громко поет и этим пением зовет своих птиц, которых он очень любит и которые его хорошо понимают. Книг и газет вовсе не читает и вообще ничем не интересуется…» «Настроение угнетенное, вид подавленный, но временами впадает в слезливое состояние, охает, вздыхает. Часто заводит речь о смерти. Отказался от пищи». «Мне нужно умереть голодной смертью». «Мои дружины истреблены теми негодяями, которые меня здесь держат. Не стоит больше жить, я должен был прожить более ста лет, но теперь готов умереть…» Врачи-психиатры подтверждают: все это в мельчайших деталях соответствует поведению душевнобольного. Глубокий истерический психоз, в котором человек не может руководить своими поступками.

– Предлагаю провести еще несколько опытов, – настоял Русанов.

Опыты перешли грань медицинских обследований и больше походили на пытки средневековья, однако с использованием новейших достижений науки. Тер-Петросяну вводили под кожу электродную иглу, по которой пропускали ток, вызывавший электрический удар. Арестант бессмысленным взглядом смотрел в лицо следователя и улыбался. Психиатры отмечали: мышечная возбудимость к току у пациента ослаблена. Испытуемый не ощущает никакой боли и относится совершенно безразлично к производимым над ним действиям.

Согласиться?.. А его, следователя, опыт? И требование прокурора?..

Из Осведомительного бюро переслали, по принадлежности, вырезки из заграничных газет. Во французской «Юманите» и немецкой «Берлинер тагеблат» были опубликованы протоколы последних обследований Тер-Петросяна с применением ожогов и электроигл. «Кажется немыслимым, что военный суд продолжит процесс против человека, которого судебные врачи лучшей германской лечебницы признали душевнобольным», – писала «Берлинер тагеблат». Как протоколы попали за границу? Почему снова шум в прессе, сочувствующей российским революционерам? Тут дело не просто. Надо спешить с развязкой.

И день судебного заседания был назначен.

Тер-Петросяна ввели в зал. На помосте – стол под синим сукном. В центре – председательское кресло с высокой деревянной спинкой, увенчанной двуглавым орлом. На стене за креслом – портрет Николая II в полный рост.

День был жаркий. Солнце не проникало под саженной толщины оконные своды, но до краев наполнило помещение влажной духотой. Генерал, страдая от одышки, развернутым сырым платком отирал пот. Офицеры – временные члены суда – держались молодцом, прямили плечи, поблескивающие золотом.

С подсудимого перед отправкой из больницы сняли засаленный халат, переодели в шерстяной костюм, серый в полоску, в нем он был арестован без малого четыре года назад в Берлине: тогда модный, с накладными карманами. В тюремных цейхгаузах он измялся и провонял. Теперь он обвис на плечах арестанта нелепым балахоном. Кандалы не сняли. Цепь между ног свисала с пояса к стальным обручам на щиколотках. Лицо Тер-Петросяна обросло клочковатой бородой. Он стоял, поджимая пальцы в рукава, будто ему было холодно.

Председательствующий приступил к формальному опросу:

– Сесен-Семен Аршаков Тер-Петросян… Потомственный почетный гражданин города Гори, Тифлисской губернии, рождения тысяча восемьсот восемьдесят второго года в городе Гори, вероисповедания армяно-григорианского. Так?

Подсудимый блуждающим взором скользил по стенам. На скамьях – ни единого человека. За столами – весь судейский синклит. Пусто лишь кресло адвоката.

Генерал, не дождавшись ответа, бросил секретарю:

– Пишите. – И продолжил: – Отец Аршак Нерсесов, мать Марья Айвазова, сестры Джавоир, Сандухт, Арусяк, Люсия… Так?

Арестант зябко поежился.

– Так, я спрашиваю? – вскипел председатель, припластывая платок к затылку.

– Красивый твой голос, батоно, – кивнул Тер-Петросян. – Ты дьячок, я слышал тебя в Сиони, да?

– Что-о? – взревел председательствующий.

– Я знаю тебя, батоно, тебя в прошлую субботу били на рынке в Надзаладеви, я тебя защитил, помнишь?

Генерал открыл от изумления рот. Штаб-офицеры затаив дыхание смотрели на него.

Тер-Петросян, как фокусник из цирка-шапито, извлек из рукава однолапую птицу:

– Лети, Петька, а то на тебя тоже наденут кандалы!

Отпустил щегла и весело рассмеялся, провожая его

взглядом. Птица сделала круг под потолком, над судейским столом – и снова доверчиво подлетела к арестанту, села ему на плечо.

– Убр-рать мер-рзавца! – Генерал пришел в себя, лицо его было багровым, воротник душил. – Сумасшедших я еще никогда не судил!

Штаб-офицеры пригнули головы под раскатами его гнева, будто над ними пролетали снаряды.

– Убр-рать идиота и отобрать птицу!..

В черной карете, зажатый меж двумя унтерами и уперев колени в третьего, сидевшего напротив, эскортируемый нарядом конных жандармов, Камо возвращался в больницу. Полдневное солнце раскалило черную крышу кареты. Один из охранников не выдержал, чуть отодвинул шторку. Мерно дыша, будто бы погрузившись в дремоту, покачиваясь на жесткой скамье, Камо повернул лицо к окну и наблюдал сквозь полуприкрытые веки: «Верийский спуск… Сейчас свернем на мост…» Ободья колес загрохотали по деревянному настилу. За перилами была видна мутно-желтая вода с несущимися по ней щепками. Песчаные берега обнажились, отступили от поросших кустарником откосов. «Сейчас свернем направо…»

В трех сотнях шагов от Верийского моста вдоль Куры тянулись строения Михайловской больницы, слившиеся одно с другим и образующие как бы крепостную стену красного замшелого кирпича, прорезанную глубокими окнами в решетках. Уродливое разноэтажное здание будто вросло в скалу на самом берегу реки.

Карета свернула с набережной. Слева вплотную – грубо слепленная кирпичная стена высотой сажени в полторы, огораживающая больничный двор.

Часовой вышел из будки, заглянул в окно кареты. Железные ворота отворились. Позади лязгнули затворы. Жандармский эскорт остался за оградой больницы.

У дверей психиатрического отделения унтеры вывели арестанта и сопроводили на второй этаж. Дежурный надзиратель выдал конвоирам расписку о приемке.

Дверь камеры-одиночки закрылась.

«Снова отсрочка…» Обессиленный, Камо опустился на койку.

Русанов слышал и видел все, что происходило в зале суда – он стоял у приоткрытой двери пустовавшей комнаты присяжных.

Сцена с щеглом показалась ему мистификацией, фраза о кандалах для птицы – вполне здравомыслящей, а слова о дьячке и рынке вполне могли быть рассчитаны на то, чтобы вывести генерала из себя. Председательствующий оказался не на высоте.

Прокурор палаты согласился со следователем:

– Ему бы на плацу командовать. Что скажут в Питере, как объяснить наместнику?.. Буду ходатайствовать о замене председательствующего. Дело это нужно завершить в ближайшее время.

– Я не исключаю возможностей каких-либо происшествий, – сказал Русанов. – Посему прошу вас, ваше высокоблагородие, потребовать у полицмейстера усиленного окарауливания Тер-Петросяна.

– Непременно, – согласился прокурор.

В тот же день у здания психиатрического отделения появились дополнительные посты городовых. Один – у входных дверей, ведущих во двор больницы, другой – в переулке за стеной, огораживающей двор, третий – под окном камеры Тер-Петросяна. Полицмейстер хотел поставить пост и в коридоре отделения, у самой камеры арестанта, но старший ординатор отделения статский советник Орбели решительно воспротивился, заявив, что присутствие полицейских будет пагубно влиять на психику остальных душевнобольных. К тому же в отделении помимо городового и без того имеются полицейские надзиратели и иные служители.

Был назначен также ночной пост со стороны набережной Куры, куда выходили окна больничного коридора, комнаты надзирателей, умывальни и клозета. На день этот пост снимался – наружная стена больницы была как на ладони перед всем городом.

Надо было мотивированно оформить задержку с судебным разбирательством, чтобы оправдать себя в глазах наместника. Русанов приехал в больницу, попросил дать новое заключение о состоянии арестованного.

– Оно неизменно, – перелистал «скорбные листы» ординатор и написал:

«Семен Аршаков Тер-Петросян страдает умственным расстройством в форме истерического психоза, переходящего в слабоумие в степени, исключающей возможности понимать свойства и значение совершенного им деяния и руководить своими поступками».

– Перед словом «страдает» вставьте «в настоящее время». Благодарю вас.

«Отсрочка…» Сколько же таких отсрочек даст ему судьба? Наступает предел. Стоит сорваться на секунду – и все… Русанов не верит. Жандармы только и ждут момента, чтобы расправиться… Остается единственное и сколько раз испытанное: побег. Двойные запоры? Двойные решетки? Охрана внутри и снаружи?.. Все равно – бежать!..

Камо приглядывался к надзирателям. Один – ретивый служака, медаль «За усердие». Другой – сволочь. Маленькая обезьянья голова со срезанным затылком вдавлена в могучие плечи. Сиплый голос. Больных норовит кулаком. Третьего надзирателя не поймешь… А вот четвертый, Иван Брагин, вроде бы совестливый. Бывает, что и доброе слово кинет. Не уворовывает от скудной тюремной пайки. Рискнуть? Ничего иного не остается: без помощников ему не обойтись…

Уборку в камерах проводили те же надзиратели. Камо выбрал момент, когда в коридоре никого не было, спросил Брагина:

– Как дела, служивый?

Иван удивился: сумасшедший говорит как нормальный человек.

– Не бойся. Я псих не для всех.

– Тоска, – признался Брагин. – А чего поделаешь? В деревне куда хужей – голодуха…

– Отнесешь в город записку? – Камо понизил голос до шепота. – Тебе хорошо заплатят. Только дай бумагу и карандаш.

На том единственном свидании с младшей сестрой Арусяк, задавая, казалось бы, бессмысленные вопросы, ввергшие ее в такое отчаяние, он выведал самое главное: старшая сестра Джавоир, связанная с подпольным партийным комитетом, – на свободе и по-прежнему живет в тифлисском районе Сололаки. С ней и надо установить связь. А если Брагин донесет?.. Такое на себя напущу, решат: выдумал, негодяй, чтобы выслужиться.

Надзиратель колебался.

– Просто сестрам приветы. Они думают, что я совсем того… – Камо покрутил пальцем у виска. – За радость и накормят и одарят!

Брагин вымел камеру, вышел. Вернулся, сунул листок и карандаш.

Нужно, чтобы товарищи на воле поняли: он здоров. Об остальном они догадаются сами. Камо вывел несколько слов по-грузински. Если и перехватят записку по дороге – слабая улика.

– Вот. Отнесешь в Сололаки, Экзархская улица, угловой дом, пятый номер. Спросишь Джавоир Тер-Петросян, запомнишь? Повтори, дорогой, очень прошу.

Надзиратель повторил.

– Молодец, спасибо от всей души! – И громко, на все отделение: – Ай, молодец, Петька! Глядите, прилетел мой Петька! Генерала-судью съел, косточки выплюнул – и прилетел!

И правда, сквозь решетки раскрытого окна в камеру влетел однолапый щегол.

В следующее дежурство Брагин протянул Камо ответную записку. Джавоир посылала брату тысячи поцелуев.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Впервые за все эти изнурительные месяцы Александр Александрович Красильников пребывал в отличном настроении: наконец-то план осуществляется и директор будет доволен!

Он шел по набережной Фонтанки, насвистывая легкомысленный мотивчик и пронзая взглядом вуали встречных дам – как в былые свои гусарские времена. Это было позволительно после стольких передряг.

А ведь поначалу все складывалось, как и мечтать не мог: великолепный Париж, собственный кабинет с окнами во двор посольства на рю Гренель, трепещущие от одного его слова сотрудники!.. Пост заведующего ЗАГ, заграничной агентурой, достался ему нежданно-негаданно. Предшественник Красильникова, действительный статский советник Гартинг – звезда первой величины на небосклоне политического розыска, – был низвергнут неслыханным скандалом. Революционерам удалось раскрыть, что он – бывший провокатор, к тому же осужденный именно в Париже на каторгу, но сменивший фамилию и занявший в той же французской столице дипломатический пост вице-консула Российской империи. Пост сей служил прикрытием его полицейской деятельности. Разоблачение было публичное, в прессе и обществе шум поднялся такой, что даже Николай II отступился от своего фаворита, русское правительство заявило, что «самоличность Гартинга была ему неизвестна», а премьер-министр Клемансо, отвечая на запрос в парламенте лидера социалистов, депутата Жана Жореса, вынужден был пообещать, что отныне и на будущее он не допустит деятельности иностранных резидентов на территории Франции.

Скандалы скандалами, заверения заверениями, но не мог же департамент полиции отказаться от заграничной агентуры, оставить без надзора деятельность многочисленных революционных эмигрантских организаций, кои не уставали плести козни против империи и государя! И едва утих скандал с Гартингом, уступив место другим сенсациям, в Париж прибыл чиновник особых поручений министерства внутренних дел Александр Александрович Красильников, в недавнем гвардейский офицер, решивший проявить свою гусарскую хватку на новом поприще.

Новый заведующий предварительно ознакомился на Фонтанке с премудростями охранной службы, изучил систему организации как наружного, филерского наблюдения, так и внутреннего «освещения» с помощью секретных сотрудников, внедренных департаментом в разные сообщества. Ко всему прочему, он был честолюбив и по молодости лет не утратил самонадеянности: его обуревали идеи перестройки заграничной службы розыска, осуществление коих поставит дело на широкую ногу, и слава его затмит славу предшественника. Конечно, Александр Александрович будет действовать осторожно: Франция – не Россия, здесь любой опрометчивый шаг становится достоянием шумной прессы.

Первый удар подстерег с совершенно неожиданной стороны.

Посол Нелидов, при котором произошел казус с Гартингом, скоропостижно скончался. В Париж прибыл с верительными грамотами Извольский, в недавнем министр иностранных дел, попавший в опалу. Вскоре новый посол устроил прием. Торжество происходило в большой зале. Для первого знакомства чиновники явились в парадных мундирах, при орденах, лентах и знаках отличия. Нарушив протокол, между вторым секретарем посольства и консулом в Бордо, посланник представил Извольскому коллежского советника Красильникова. Тот переспросил:

– Какую должность изволит занимать господин… э-э?

– Коллежский советник Красильников прикомандирован министерством внутренних дел для сношений с местными властями, а также российскими посольствами и консульствами как в Европе, так и в новом Свете, – начал разъяснять посланник Демидов. – По росписи предоставлена должность вице-консула, однако по возложенным обязанностям… – Демидов сам был удивлен непонятливостью нового посла. – Вакансия освободилась после ухода действительного статского советника Гартинга, – многозначительно добавил он.

– Ах, Гартинга… – наклонил голову Извольский. И, обращаясь уже к самому Александру Александровичу, с неприязнью оглядывая его узкий в плечах фрак, сказал: – Прошу найти завтра несколько минут для беседы со мною.

А назавтра, при встрече с глазу на глаз, холодно заявил:

– Позорная и подрывающая дружественные взаимоотношения России с Францией история с Гартингом не должна повториться. Я не интересуюсь теми поручениями, кои возложены на вас министерством внутренних дел. Однако я не потерплю, чтобы во вверенном мне высоком учреждении продолжалась столь сомнительная деятельность. Кабинет останется за вами. Но вашим шпионам, – он прищелкнул пальцами, – я запрещаю не только переступать порог посольства, но и направлять на сей адрес свои, – он снова прищелкнул, – доносы. Честь имею!

Красильникова как по носу отщелкали. Но неужели на Фонтанке потерпят подобное обращение с полномочным представителем того министерства, которое находится под отеческой опекой самого Столыпина?.. С рвением куда более горячим, чем к предмету первейших своих забот – политическим эмигрантам, Александр Александрович начал подбирать досье на самого посла. Ага, поляк! Правда, основатель его рода прибыл в Россию еще при Иване III во главе вооруженного отряда и предложил свои услуги царю, за что был пожалован вотчинами и поместьями. С той поры, с XV века, предки нынешнего посла служили российскому государству верой и правдой. Зато родич по женской линии князь Яшвиль, занимавший высокий пост в армии Павла I, собственными руками и задушил императора… Ясное дело: польская кровь…

Но отец – губернатор в Туле. Да и собственная карьера какова: в тридцать лет – посол в Японии, в тридцать пять – в Копенгагене, в неполные сорок – министр. Чем же объяснить отстранение и перевод в Париж?.. Вот она, нить! Красильников незамедлительно уведомит директора департамента о странном поведении посла, свидетельствующем о несоответствии Извольского возложенным на него обязанностям!..

Чиновник отправил в Петербург донесение.

Но последовали новые удары – один за другим наносили их сотрудники самой заграничной агентуры. Парижские газеты все еще соревновались в добывании материалов, порочащих охранную службу Российской империи, и некоторые сотрудники ЗАГ, то ли боясь разоблачений, то ли покусившись на гонорары или возмечтав о популярности, пусть и скандальной, разглашали весьма конфиденциальные и щекотливые сведения о своих услугах политической полиции. Хотя эти сведения относились к гартингскому прошлому, но как начинать работу в этих условиях ему, новому заведующему? Нашлись и такие осведомители, которые начали шантажировать: плати баснословные суммы, иначе выступим с разоблачениями. Пришлось платить. Дела – еще ни на грош, а расходы… И вдруг, казалось, привалила удача: агент, единственный, на кого Красильников еще мог положиться, уведомил, что из совершенно достоверных источников ему стало известно о подготовке покушения на министра внутренних дел: кто, когда и где. Вот случай, который покроет все неудачи и промахи! Заведующий послал срочную шифровку директору. Директор доложил министру. Что началось!.. Оказалось же, что вся история вымышлена самим агентом, желавшим упрочить свое положение в глазах нового начальства. Столыпин через Зуева выказал свое крайнее неудовольствие.

Впору было подавать прошение об освобождении от должности. Но Александр Александрович не сдался. В голове его уже возникла идея, осуществление коей должно было решительно изменить ситуацию. Тогда, в первый раз оставив на несколько дней кабинет на рю Гренель, он приехал в Петербург.

Директор департамента принял идею с интересом: заведующий ЗАГ объявит всем агентам наружного наблюдения, что заграничная агентура отныне и окончательно прекращает свое существование. Каждому филеру будет выдано причитающееся вознаграждение, а взамен получена расписка «о полном удовлетворении». Тем временем Красильников организует частное розыскное бюро, агенты коего смогут заниматься своей деятельностью вполне легально. Подобные бюро существуют в Париже во множестве. Владельцем одного из них, к примеру, состоит недавно вышедший в отставку начальник французской сыскной полиции. Новое бюро будет содержаться на средства департамента, но для прикрытия займется выполнением заказов и некоторых частных лиц – политиков, коммерсантов, ревнивцев. Дело будет поставлено на солидную ногу, а главное – с соблюдением всех требований французских законов. И посол не сможет тыкать его носом, как нашкодившего щенка.

Зуев предостерег: под Извольского копать можно, но с чрезвычайной осторожностью – хоть он и в опале, однако из круга неприкасаемых. План же одобрил. В качестве хозяина частного бюро Красильников предложил Генриха Бена. Сыщик недавно вышел в отставку с поста инспектора парижской префектуры, в российской же заграничной агентуре служил с момента организации ее, более трех десятков лет. Розыскного опыта ему не занимать: выполнял задания Петербурга не только во Франции, но и во всех сопредельных с нею странах. Бен – преклонного возраста. Учитывая это, заведующий ЗАГ решил дать ему в компаньоны и помощники молодого сотрудника Альберта Сабмена. Только они двое посвящены в замысел и только они будут поддерживать связь с Красильниковым. У Гартинга было тридцать восемь филеров. Александр Александрович для начала наймет всего двенадцать, чтоб не привлечь внимание к новому бюро: откуда, мол, такие средства у начинающего предпринимателя? К тому же и найти надежных филеров стало трудно: законченные прохвосты и шантажисты. Со временем заведующий увеличит отряд агентов наружного наблюдения. В случае же срочной надобности будет приглашать для выполнения отдельных поручений агентов парижской префектуры.

Директор дал свое добро. Красильников вернулся в Париж, и вскоре на оживленной рю Августин, в традиционном пассаже, где под высоким потолком с цветными витражами гнездились десятки контор различных компаний и фирм, среди других вывесок появилась новая эмалевая табличка: «Бен и Сабмен. Дознание, розыск, частные наблюдения». Теперь, если социалистам даже и удастся разведать, что бюро следит за русскими эмигрантами, они не смогут учинить абструкцию: «Бен и Сабмен» зарегистрировано официально, и никому не дано права вмешиваться в деятельность частного предприятия и доискиваться, кто его клиенты. А пусть и докопаются: бюро может выполнять поручения и российского департамента полиции. Старый сыщик объяснит, что ему даже лестно, если такое учреждение обращается за содействием к нему, а не к конкуренту. Конечно, прежняя филерская организация под новой вывеской сможет ввести в заблуждение лишь публику и прессу. Сами же розыскные службы обоих государств готовы по-прежнему работать дружно и согласованно. Об этом уже уведомил Красильникова директор парижской «Сюрте женераль».

Теперь Александр Александрович покинул Париж во второй раз и вот сейчас, бодро шагая по плитам набережной Фонтанки, вновь держал путь к дому № 16, готовя в голове энергичные фразы, коими обрисует директору восстановленную деятельность заграничной агентуры: политические эмигранты вновь взяты под бдительный надзор, особенно неусыпно ведется слежка в гнездилище российских революционеров, обосновавшихся в Париже после ликвидации смуты пятого – седьмого годов.

– Какие последние парижские новости? – осведомился Зуев.

Нил Петрович был медлителен в движениях, грузен. От всего его облика веяло таким покоем и добродушием, что настроенный на сжатый, напружиненный доклад, Красильников с трудом подавил вспышку энергии.

– Париж не может жить без сенсаций, ваше превосходительство. Наверное, уже слышали: из Лувра похитили «Джоконду» Леонардо да Винчи.

– Да, – колыхнулся директор. – Замечательное произведение.

– Мне в Лувре побывать еще не довелось, все недосуг, дела службы, – заметил Александр Александрович. – Говорят, картина вот такая: полсажени на полсажени, даже того меньше.

Зуев мягко улыбнулся, как бы поощряя.

– Приняты самые энергичные меры к розыску, – продолжил чиновник. – Предложено в награду миллион. – И не удержался: – Подумать только: больше, чем роспись всех расходов ЗАГ на целый год!

– Что еще любопытного? – побудил директор.

– Я слышал, вы, ваше превосходительство, собираете карикатуры, посвященные российской полиции. В Париже все не угомонятся, я тут подобрал. – Красильников расстегнул портфель. – Остры не в меру.

Карикатура из сатирического журнала «Асьетт о бер» и впрямь была остра: русский студент, стоя навытяжку перед полицейским, спрашивал: «Я участвовал в революции, а теперь хотел бы стать полицейским – что нужно для этого сделать?» – «Пройти четыре испытания, – отвечал тот, – совершить: подлог, кражу с применением оружия, обращение еврея в православие, подстрекательство к политическому убийству».

– Французы, что с них взять? Спасибо, – принял карикатуру директор. И наконец повернул к делу: – Ну-с, а как там бюро «Бен и Сабмен»?

Красильников обстоятельно доложил. Заключил кратким обзором положения в эмигрантских группах различных партий, особенно выделив последнее собрание членов Центрального Комитета РСДРП, о котором уже сообщил в недавней шифротелеграмме.

– Думаете, получится у них с общепартийной конференцией ?

– Сомневаюсь, ваше превосходительство. Социал-демократическую партию раздирают противоречивые силы. Как известно, отзовисты требуют ухода в глубокое подполье; ликвидаторы, напротив, – полного отказа от нелегальной деятельности; примиренцы – группа влиятельных лиц, стремится примирить тех и других. Только большевики во главе с их лидером Ульяновым-Лениным упорно требуют от партии следования старым революционным лозунгам. На мой взгляд, именно Ульянов-Ленин наиболее опасен. Он решил всеми средствами добиваться созыва конференции.

– Отчего же это ему не удастся?

– Без участия представителей от крупнейших промышленных и партийных центров России такая конференция будет несостоятельна, ваше превосходительство, а я уверен, что вы вряд ли допустите делегирование таких представителей и их беспрепятственный выезд из империи. – Красильников сделал паузу и с огорчением добавил: – Хотя, к сожалению, оказался возможным приезд в Париж участников ленинской школы пропагандистов, ныне обосновавшейся в Лонжюмо.

– Да, наши коллеги в Петербурге и на местах подкачали, – согласился директор. – Вторично допустить такой просчет непозволительно. Продолжайте столь же энергично, как начали, освещать политическую эмиграцию. На первом месте – приверженцев Ленина. – Нил Петрович освободился из объятий кожаного кресла, привалился к столу, подложив, чтобы не давило грудь, подушки кулаков. – Наружное освещение умело дополняйте использованием секретных сотрудников. С второстепенными осведомителями пусть занимаются ваши помощники. Вам же рекомендую поддерживать личный контакт с одним наиболее ценным агентом. Он внедрен как раз в среду социал-демократов.

– Кого вы имеете в виду, ваше превосходительство?

– Ростовцева.

Красильникову стоило труда не выдать своего удивления: в бумагах, оставшихся после Гартинга, он не нашел никаких следов этого агента.

– Ростовцев состоит при верхушке РСДРП едва ли не с первых дней партии, – заметил Зуев. – За многолетнюю службу он оказывал нам весьма ценные услуги. По своему положению и связям в революционной среде сей сотрудник может оказывать их и впредь. Он инициативен, настойчив, хитер, не стесняется в средствах для достижения цели. И предан.