Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Скрипело. Скрежетало. Острые мелкие зубья пил вгрызались в ноги, крошили кости. От ног боль поднималась, кромсала грудь, жгла голову желтым огнем. Огонь освещал нагло улыбающееся лицо штаб-ротмистра Петрова, и в ушах отдавалось: «Заждались вас, заждались, товарищ Владимиров!» Почему «заждались»? Почему ждали?.. «Ха-ха! Заждались!..» Как вырваться из этого нестерпимого огненно-желтого круга? «Есть выход. Есть. Для вашего блага и для блага таких же заблудших. Подпишите листок. Подпись – и все». Нет! Нет! «Интеллигент? Высокие морали? А мы – дерьмо, мы – разгребать навоз?» Петров лениво заносил руку и наотмашь бил по щекам. Балуясь, не вкладывая силу. «Что же вы, а? Мы – дерьмо. А вы – с принципами. Только подпишите. Под-пи-ши-те!..» Антон хочет ударить ненавистную ухмыляющуюся физиономию. Но руки скручены и на ногах обручи кандалов. Свет то вспыхивает, то гаснет. И Петров то высвечивается до пор на розовом лице, то лишь проступает пятном. «Другие куда сговорчивей. Подпишите – нам и так все известно!..» Антон напрягает последние силы, чтобы сбросить путы. Но свет, мрак, боль наваливаются на него, и он падает в черную тишину. Потом зудение пил возникает снова, и снова из мрака начинает накатываться клубок боли. Только теперь огонь не желтый, а белый, ослепительно яркий, сжигающий глаза. «Заждались… Заждались…»

Уже в полном сознании он ухватывает это последнее слово – ключ к мучающему его кошмару. Открывает глаза – и тотчас зажмуривается. Осторожно разлепляет веки. Сквозь выступившие слезы свет дробится и расплывается. Сил нет. Но нет и боли.

Слезы скатываются по щекам. Антон начинает смутно различать маленькое оконце, над головой острым углом свод, коричнево-черные бревенчатые стрехи. Тишина. Ароматно-пряный запах… Где он? Пытается вспомнить. Что было? Петров. Пилы, рвущие тело. Он бежит. Не один, с ним старик. Нет, не старик – Федор. Кандалы на ногах. Сожженный черный лес. Потом река. Его начинает крутить. Все быстрей, быстрей! Огненный шар. И голос Петрова: «Заждались!» Антон взмахивает руками и хочет привстать.

– Очнулся, слава богу! Нельзя!

На его плечи ложатся руки, давят. Вжимают с головой под воду, в круговорот реки. Он напрягается, сбрасывает их и снова открывает глаза.

Впереди неярко светит оконце. Над головой к стрехам подвешены пучки травы. Расплывающееся в сумерках девчоночье лицо.

– Ты кто? Где я?

– Ожили! – тихо засмеялась девчонка. – Какой день с вами маемся!

Он пошевелил рукой, согнул в колене ногу.

– Где я?

– У Прокопьича. У лесника на заимке.

– Как я здесь очутился?

– Прокопьич в лесу подобрал… – Девчонка снова тихо засмеялась. Замолкла.

Антон повернулся на бок. В глазах поплыло, но все же он разглядел чердак избы или амбара, в углу до самой крыши забитый сеном, уложенные под накатом крыши жерди, хомуты, сбрую.

Попытался встать.

– Что вы, лежите! – девчонка снова уперлась маленькими ладонями в его плечо, пригнула к соломенной подстилке. Он попытался воспротивиться, но обессилел. И вдруг почувствовал: как легко ногам! Посмотрел, увидел щиколотки, обернутые тряпьем. Кандалов не было.

– Где?.. – он запнулся.

– Прокопьич спилил. – Она отошла в угол, пошуршала в сене. Вернулась, держа в руках обрезки кандалов, соединенные ржавой цепью. – Ну и крепки были!

– Давно я здесь?

– Недели две. Совсем плохи были. Я думала, не выживете. Кровь из носу и ушей шла, и трясло вас, и жар… Прокопьич травами лечил, – она показала на пучки по стрехам. – Натирал и пить давал. И за живой водой ходил к ключам. – Спохватилась. – Как раз время вам, попейте.

Она поднесла к его губам глиняную кружку. Вода была теплой и горько-кислой.

– Фу… – отстранил он посудину.

– Надо. Прокопьич полные сутки ходил, надо выпить.

Девчонка поддержала его за голову. Струйки потекли по подбородку на грудь.

– Тебя-то как зовут?

– Евгения Константиновна.

– Женька, значит, – гмыкнул он.

Она отвернулась.

– Мне надо встать.

– Нельзя.

– Ну как тебе объяснить? Надо, понимаешь?

– Прокопьич сказал, что вам надо лежать.

Антон попытался подняться. Ослабевшие руки подломились, и он снова упал на спину. Полежал, отер испарину.

– Да вы не стесняйтесь, я как сестра милосердия… Все эти дни за вами ходила.

Она направилась в угол, вернулась с железной банкой. «Вот те на!..»

– Позови этого, как его…

Девчонка неслышно выскользнула, только прошелестела, будто мышь пробежала. А потом снизу заскрипело, захрустело и в проеме показалось нечто косматое, огромное. Просипело:

– Ну?

Мужик распрямился, словно поднялся медведище. Доски со стоном прогнулись под ним.

– Здравствуйте, – поежился Антон. – Вы меня… Спасибо.

– Ну! – недобро остановил его Прокопьич.

– А сейчас мне, видите ли…

Мужик поставил перед ним посудины:

– По малой нужде. По большой. Ну-ко!

Огромные ладони облапили и легко приподняли

Антона. Маленькие глазки остро поблескивали в косматых бровях, спутанных с гривой волос на лбу. Усы опускались до нестриженной бороды. Потом ла пищи бережно уложили Антона на сено. Прихлопнули:

– Оннако ишшо лежи.

Мужик потоптался, ничего больше не выдавил из себя и начал спускаться с чердака.

Откуда-то выскользнула «Мышка» – так про себя назвал девчонку Антон. В руках она держала миску, от которой шел аппетитный куриный дух. Мышка стала кормить Антона как маленького, наклоняясь низко, будто разглядывая, и неловко тыча деревянную ложку ему в рот. Лицо девчонки плыло рыжевато-золотистым пятном. Растекались глаза, бесформенный рот, а позади девчоночьей головы таяло светлое пятно окна… Он закрыл глаза и, сытый, умиротворенный, легко ушел в сон. Впервые за долгие месяцы сон был глубоким, спокойным, без кошмаров.

А когда проснулся, было уже новое утро. Солнце, пробившись через окошко, разжигало голубой костер в охапке сена на полу. Антон покорно лежал на спине, но уже чувствовал в руках силу, жадно ощущал голод. И это ощущение было совсем иным, чем на каторге: не нудно сосущим, а живым, в предвкушении скорой вкусной еды. Он стал с нетерпением ждать появления Мышки.

К его удивлению, вместо растрепанной девчонки на чердак поднялась девица в длинной юбке, в шнурованных сапожках, с уложенной на голове косой.

Уже вчера что-то неуловимо странное почудилось ему в ответе Мышки: «Евгения Константиновна». Вместо характерного круглого забайкальского «о» она выговаривала «а». Но сейчас он удивился превращению девчонки в курсистку не меньше, чем своей промашке с Федором.

– Это вы?

– Не узнали? – улыбнулась она. Подобрала юбку, присела рядом. – Дела, как вижу, на славу? Сейчас будем завтракать.

Теперь он мог разглядеть ее: маленькое скуластое лицо, глаза в близоруком прищуре, отчего щеки и кожа на висках собрались в мелкие морщины; цыплячья шея, беспомощно торчащая из ворота блузы. Рыжеватые волосы, бесцветно-рыжие короткие ресницы, рыжий пушок над губой и по щекам. Даже глаза с рыжинкой, будто не хватило места веснушкам на щеках и лбу. Облик худосочной курсистки так не вязался со вчерашним расплывчатым – с Мышкой, этим сеновалом, что Антон насторожился. В памяти громоздко и больно встало все – до того мгновения, когда закрутила его пучина: побег, голгофа пути, Федор…

– А где… где он?

– Прокопьич ушел в лес. Еще затемно.

– Нет… Больше никого… никого он не спас?

– Был кто-то еще?

Антон не ответил. Значит, Федор погиб… Засосало в водовороте. Почему он так покорно ушел на дно, даже не попытался выплыть?.. Не хватило сил?.. Антон чувствовал и свою вину за смерть товарища. Федор, Федор…

Он послушно съел все, что принесла Евгения. Девушка хлопотала, меняла компрессы на ногах, заставила выпить остро пахнущее варево и целую кружку живой воды, без брезгливости вынесла посудины. Она что-то удовлетворенно бурчала под нос, будто мурлыкала. И он снова начал проникаться к ней благодарностью и интересом:

– Как вы оказались здесь?

– А вы? – Она запнулась. – Глупо. Половину я знаю сама: бежали и заблудились. – Она опустилась на колени рядом с ним. – Кто вы: бродяга, разбойник?

– С большой дороги. Похож?

– Пожалуй. – Девица, склонив голову набок, разглядывала его. – У нас говорят: ни плут, ни картежник, а ночной придорожник.

– Где это «у вас»?

– В Киеве.

– Ого, занесло!

Он провел ладонью по лицу, ощутил под пальцами густую жесткую бороду. «На придорожника стал похож… Хорош, видно…»

– Прокопьич всех подбирает, – сказала девушка. – У него тут лесной лазарет.

Она поднялась, пошла вдоль стрехи, начала показывать на пучки трав.

– А это его аптека: кровохлебка, останавливает кровь… Вот эта, – она показала на широкие, как у ландыша, листья, – купена, для желудка. Чистотел – от желчи, толокнянку я сама с Прокопьичем собирала, почки лечит. А богородская трава помогает от кашля и простуды. – Она приложила руку к слабой груди. – На все про все у него есть, даже чтобы от тяжелых мыслей отвлекать и настроение поднимать. – Девушка сняла пучок с белыми мелкими цветами. – Донник… Дед все знает о травах и ягодах, о живой и мертвой воде – как волшебник…

Антон не дослушал ее рассказа, снова заснул.

Видимо, живая вода не утратила еще своей сказочной силы и травы действительно были целебными. А может быть, молодой организм сам переборол недуги. Дело быстро пошло на поправку. Он уже начал вставать. А еще через несколько дней осторожно, на неверных ногах, спустился с чердака вниз.

Как хорошо было оказаться на воздухе, под солнцем! Двор зимовья был просторный, обнесенный бревенчатой стеной. Бревна неструганые, смолистые; к самому двору, навешивая ветви пихт, подступал лес. Внутри ограды стоял крепкий, рубленный из лиственницы дом; под одной крышей с ним – хлев, сараи и сбоку – этот амбар с «лазаретом» на чердаке.

«Нагрянет стража – не выскочишь!» – с тревогой оглядел замкнутый двор Антон.

Евгения будто угадала его мысли:

– С той стороны амбара тоже есть ход. Прямо в тайгу.

Она позвала его в дом. Половицы были выскоблены. Столы, скамьи, полки – все крепкое, добротное, толщиной в пол-ладони, янтарно-желтое. Свежебеленая русская печь с лежанкой выпирала на середину горницы.

– Поглядите!

В закутке, навострив пушистые уши, вытаращив черные бусины-глаза, замер зверек. Метнулся, пронесся коричнево-золотистой молнией – и снова замер, привстав на задних лапках, обнажив светлое брюшко, напружинив пушистый переливающийся хвост.

– Наш соболюшко. Молоденький совсем. Цок-цок-цок! – позвала Евгения.

Зверек послушно потянулся на звук, подбежал к девушке, ткнулся мордочкой в ее ладони.

– Прокопьич взял его из разоренной норы вот таким, – она оттопырила палец.

Покормила соболя с руки. Он скалил маленькую пасть с острыми снежными зубами. Завершив трапезу, отошел в свой закуток и разлегся, как ребенок, подложив лапу под голову, вытянув задние ноги.

– А вас он тоже подобрал? – спросил Антон.

– Тоже, – коротко ответила она и вышла из комнаты.

«Боится меня? Да и зачем ей душу травить? У каждого – свое…»

Он вышел вслед за ней из избы.

Жаркое полдневное солнце заливало двор. Квохтали куры. Повизгивали в загоне поросята. «Живет же посреди леса, один-одинешенек…» Облик лесника, дремучего, медведеобразного, не вязался с его ролью избавителя всего живого и обездоленного.

Вечером Прокопьич вернулся: двустволка за спиной, на поясе дичь.

– Ну, – одобрительно пророкотал он, увидев посреди двора Антона.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

10-го июля. Воскресенье

Утро было жаркое, с неясным солнцем. В 11 час. началась обедня на юте. После завтрака простились с Мишей и Ольгой. В 2½ «Полярная Звезда» снялась с якоря; провожал я недолго на моторе и затем съехал в старую бухту на Падио. Оттуда прошел по знакомой тропинке до северной оконечности острова. Вернулся на яхту в 4¾. После чая покатался в байдарке и почитал до обеда. Пошел небольшой дождик. Поиграл в домино.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На это утро Столыпин назначил встречу с Распутиным.

У Петра Аркадьевича было несколько присутственных мест: в Елагином дворце, где находилась личная резиденция председателя совета министров; в Мариинском – там заседал Государственный совет; на Сенатской площади, в здании правительствующего сената; в министерстве внутренних дел – на Фонтанке, 57, у Чернышева моста. Но для этой встречи Столыпин выбрал кабинет на той же Фонтанке, в невзрачном доме, вызывавшем трепет одним своим видом с той поры, как здесь обосновалось III отделение собственной его императорского величества канцелярии, предшественник нынешнего департамента полиции.

При всем обилии дел, находившихся на попечении премьера, душу и сердце Петр Аркадьевич отдавал заботам наиглавнейшего в России министерства, коему еще сто лет назад Александр I предписал «пещись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве всей империи». И уже в самом министерстве под особой опекой Столыпина было подразделение, ведавшее охраной и представавшее как бы в обличье двуглавого цербера: департамент полиции – и отдельный корпус жандармов. Шефом корпуса министр внутренних дел становился автоматически, одновременно со вступлением в должность министра.

Любимому детищу своему Столыпин посвящал два дня на неделе, вторник и пятницу, уже этим выделяя особое его значение. Но нынче для беседы с Распутиным Петр Аркадьевич освободил утро и третьего дня, среды. Этой встречи он ждал с интересом, более того – с нетерпением, какого не испытывал давно. Мужик, чье имя стало притчей во языцех, заинтриговал Петра Аркадьевича. И для этого были причины.

Поначалу, получив донесение, что в салоне графини Игнатьевой появился очередной «прорицатель», Столыпин не придал этому значения: еще один повод для двусмысленных насмешек и упражнений светских рифмоплетов. Потом поступило сообщение, что «божий человек» принят при дворе. Это тоже не выходило за привычное – сколько уже перебывало в Зимнем, Петергофе и Царском Селе подобных «святых»! Конечно, за каждым из них департамент учреждал пристальное наблюдение – якобы для охраны, а на самом деле для изучения их поведения, дабы не оказаться врасплох при сменах настроений государыни и государя, происходивших под влиянием этих чудотворцев. В департаменте собралось на них объемистое досье. Открывал его медиум из Лиона Низьер-Вашоль Филипп, объявившийся при русском дворе еще в канун века. Лионская газета писала: «Этот индивидуум, происхождение которого так же темно, как и его профессия, был представлен царю великим князем Николаем Николаевичем, завладел доверием царя и влиял на его разум. Кто же этот человек, посмевший поднять глаза так высоко и действовать так дерзко?» Департамент занялся получением ответа на сей вопрос. Оказалось, что оккультист был в прошлом мясником и биржевым спекулянтом. Однако по велению Николая императорская военно-медицинская академия выдала Филиппу диплом доктора медицины, а сам царь присвоил ему статского генерала. Надо отдать должное давнему предшественнику Столыпина Сипягину – министр вместе с высшим духовенством приложил немало сил, чтобы развенчать оккультиста-мясника. Его беспокоило влияние иноземного прорицателя на царскую семью. Борьба была жестокой. Удалось раздобыть сведения, что медиум привлекался к суду французским правительством за шарлатанство. Однако расположение царицы к Филиппу было столь велико, что заведующий заграничной агентурой Рачковский, представивший эти сведения, впал в немилость. Медиум опростоволосился сам: предсказал, что Александра Федоровна родит сына, но ошибся… Француз получил отставку, а Сипягин повез августейшую чету приложиться к московским святыням, чтобы вымолить у них престолонаследника. Но тоже потерпел фиаско. Хитрей действовал Плеве. При дворе изустно передавалось предсказание отшельника Серафима из Сарова, жившего век назад. Относилось это предсказание к одному из грядущих самодержцев: «В начале царствования сего монарха будут несчастья и беды народныя, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата. Но вторая половина правления будет светлая, и жизнь государя долговременная». Надо же такому везению – именно министр Плеве обнаружил предсказание старца в архиве департамента полиции и установил, что адресовал его отшельник именно Николаю II. Рука об руку с синодом министр организовал пышные торжества, поездку августейшей семьи в Саровскую пустынь, к мощам преподобного Серафима. Эта поездка завершилась купанием царя и царицы в святом источнике, а затем и единением с верноподданными, тщательно отобранными полицией. Вера государя и государыни в могущество министерства внутренних дел и Саровского прорицателя была подтверждена рождением сына ровно через год после купания в чудотворном источнике. Плеве преуспел бы еще больше, если бы не разрывной снаряд, брошенный в его карету близ Варшавского вокзала террористом Егором Сазоновым.

Воспоминания о «духовной красоте Саровских дней» витали в дворцовых залах. Но рождение наследника принесло лишь новые огорчения – царевич Алексей оказался безнадежно болен. И царь, а особенно царица стали искать новых чудодейственных исцелителей. Поставщиками их всегда были приближенные государя. Флигель-адъютант граф Орлов разыскал в своем имении Дарью-кликушу, алкоголичку и неврастеничку. Когда ее, буйную во хмелю, вязали, она ругалась последними словами. В этих-то ее словах и проскальзывали прорицания. Дарью доставили во дворец, но баба оробела и, как ни бились с нею, проявить своих вещих способностей не смогла. Дарью сменили босоножка Матрена, доктор оккультных наук Папюс из Парижа, профессор Жак из Вены… Пензенский губернатор граф Игнатьев разыскал юродивого Митьку, страдавшего падучей. Говорить он не мог, только мычал. Вместе с толкователем мычания псаломщиком Елпидифором он предстал пред царские очи, отпаренный в бане и наряженный в зипун.

Митька был уже на памяти Столыпина. Петру Аркадьевичу глубоко претили все эти «божьи люди». Но он старался не обращать внимания на сопутствующие им скандальные истории. Что поделаешь, вера в сверхъестественные силы, противные законам природы, стремление перешагнуть за пороги сознания и времени, была свойственна непросвещенным умам всегда, уходила во тьму веков, в древнюю Индию и Египет, в Ассиро-Вавилонию и Иудею. Все эти жрецы, маги, чревовещатели и ясновидцы… Правда, в древние, века подобное хотя бы выглядело красиво: в Дельфийском прорицалище восседала над расселиной жрица Пифия, и вещающий голос ее сливался с шелестом священных лавров и дыханием сернистых паров, в которые вошел дух Аполлона… Теперь же – кликуши Дарьи и мычащие Митьки. Сами-то они не опасны, не пытаются и не могут вмешиваться в государственную политику: не по их уму сие. Совсем другое дело Распутин.

Как было известно Столыпину, царь встретил появление этого мужика во дворце без особого восторга, понудила его к тому августейшая супруга. «Уж лучше один Распутин, чем десять истерик в день!» – посетовал он одному из приближенных. Но прошло совсем немного времени, и пьяный мужик в поддевке и мазанных дегтем сапогах стал идолом и кумиром царствующей семьи. Каждому его слову внимали Александра Федоровна, дети и теперь уже сам государь. Когда две фрейлины, воспитательницы великих княжен, попытались протестовать против допуска Распутина в спальни своих воспитанниц, их тотчас же удалили из дворца. Было бы еще полбеды в том, что этот сквернословящий мужик стал чувствовать себя в царских покоях как в своей избе, – беда в ином: он не только, подобно своим предшественникам, ублажал и прорицал, а и суждения свои высказывал о высших сановниках и делах государственных. Царь и царица все чаще считались с его мнением, особенно при назначении лиц на государственные посты. Столыпин приказал установить за Распутиным тщательную слежку. Было налажено и наружное и внутреннее «освещение». К сожалению, оно прекращалось, когда «старец» переступал порог алькова Александры Федоровны. Но и без того знакомства и сфера интересов Распутина были расшифрованы достаточно полно.

Читая выписки из журналов наблюдения за «Темным» – под такой кличкой Григорий значился у агентов охраны, – Петр Аркадьевич поражался кругу общения мужика: князь Андроников, князь Шаховской, градоначальник Петербурга барон Клейгельс, сенаторы, митрополиты, архимандриты… Но больше всего – молодые дамы самых различных сословий, от массажисток, модисток, купеческих жен и куртизанок – до потомственных дворянок, аристократок, представительниц высшего света, чью галерею венчала фрейлина и интимный друг царицы Анна Вырубова, дочь сенатора Танеева, главноуправляющего императорской канцелярией, известного композитора.

В перехваченных и скопированных записках Распутина, адресованных Вырубовой, «старец» коряво выводил: «Хотя телом не был, радую духом, чувство мое, чувство божье», «Радуюсь за откровение, обижен за ожидание, целую свою дорогую» – или того откровенней: «Ублажаемое сокровище, крепко духом с тобою целую».

Такие же записки Григорий Распутин рассылал и другим великосветским дамам. В донесениях агентов что ни день мелькало: «Темный с княгиней Долгорукой, женой камер-юнкера высочайшего двора, приехал к ней на моторе в гостиницу „Астория“ в три с половиной часа ночи и остался у нее до утра», «Темный приехал домой с княгиней Шаховской очень пьяный», «Темный вечером на моторе уехал в Царское Село и вернулся на следующий день в десять часов утра вместе с фрейлиной Вырубовой», «В восемь вечера на квартиру Темного на собственном моторе приехала графиня Крейц и с нею вместе дочь действительного статского советника Головина», «Княгиня Долгорукая прислала мотор за Темным, который и привез его в гостиницу „Астория“, где заняли отдельный кабинет. Туда же вскоре явился генерал Клейгельс, вместе пробыли около двух часов…»

И тут же: «Темный во время обеда брал руками из тарелки капусту и клал себе в ложку», «Темный заявил громогласно: „Что мне губернатор!“ – и через несколько дней Николай II сместил этого губернатора; „Такого-то скоро назначат высоко“ – и действительно, спустя неделю высочайший указ о назначении…

На приемах Распутин сморкался в салфетки, плевал на пол, совал дамам для поцелуя грязную лапу с черными ногтями, обращался к светлейшим: „Ну, ты, шалая, хвостом-то не верти, сиди смирно, когда с тобой говорят, вожжа, что ль, под хвост попала?“, а в письме к приятелю, самозванному епископу Варнаве, жаловался: „Милой! Дорогой! Приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают!“

Бог с ними, с альковными забавами мужика, но, когда они смыкаются с делами гусударственными, тут уж прямая забота служб, стоящих на страже безопасности и правопорядка. Столыпин брезгливо разглядывал перехваченные письма Распутина. Серые дешевые конверты, измазанные листы. Сверху листа непременно крестик. Вместо „у“ и „д“ просто крючок. „Дорогой дай иму работу“, „Надо убедитца вовсех ево кознях“, „Устройте ево он луче тово“, „Ето ваш помогите ему милой дорогой извиняюсь Григорий“… Адреса же на конвертах: „Енералу гродоначальнику“, „Минестеру“, „Батмаеву доктеру“… Грязь, кляксы, каракули во весь лист, без всяких знаков препинания, со слившимися или вдруг посредине разорванными словами.

После памятной поездки в Сибирь летом 1910 года Столыпин решил приблизить к себе показавшего преданность Додакова. По возвращении полковник снова приступил к исполнению своих обязанностей во дворце: августейшая семья завершила пребывание под кровом родителей Александры Федоровны и опять включилась в заведенный круговорот: Петербург – Петергоф – Царское Село, приемы, смотры, охоты, бильярды… Это кольцо ограждено было непроницаемой стеной охраны.

Однажды, пригласив к себе полковника, Петр Аркадьевич без обиняков предложил:

– Не сочтете ли вы возможным уведомлять меня обо всех событиях во дворце, могущих иметь для министерства внутренних дел и корпуса какое-либо значение?

Столь расплывчатая фраза означала лишь одно: не согласитесь ли вы, полковник, конфиденциально информировать министра и шефа жандармов о слухах и сплетнях, циркулирующих в окружении Николая II и царицы? Примерно так же побуждал к сотрудничеству своих будущих осведомителей сам Додаков. Не поведя бровью, Виталий Павлович ответил Столыпину:

– Это не только мое желание, но и долг – как офицера корпуса, ваше высокопревосходительство.

С тех пор Додаков, помимо представления письменных докладов, касавшихся организации охраны, время от времени являлся к министру и с докладами устными. У Столыпина были конечно же и другие информаторы при дворе во всех слоях – от челяди до духовенства и свитских чинов. Но Додаков сразу выделился среди них умом и проницательностью.

Все чаще полковник сообщал о встречах императора и императрицы с Григорием. А во время очередного доклада заметил:

– После вашего отъезда из Царского Села Распутин сказал в присутствии дворцового коменданта Дедюлина: „Не ндравится нам евойная рожа“. Слова эти определенно относились к вам, ваше высокопревосходительство.

На лице Додакова не дрогнул ни один мускул, а Петр Аркадьевич от неожиданности расхохотался. Воззрился на полковника: „Смел, однако!“ И переспросил:

– Так и сказал? Забавно!

Доносить о Распутине становилось в последнее время опасно: несколько сотрудников, им уличенных, поплатились карьерой. Однажды царица прямо сказала Николаю: „Те, кто преследуют нашего Друга или позволяют клеветать на него, действуют прямо против нас“, – сам Додаков и передал эту фразу. Тем ценнее его услуга.

Человек решительных действий, Столыпин приказал директору департамента полиции подготовить исчерпывающее досье на этого наглеца Распутина. Листая объемистое „дело“, Петр Аркадьевич подивился: оказывается, Распутина породили и исторгли на поверхность из своего чрева те самые силы, укреплению коих посвятил государственную деятельность он сам. Случилось сие так.

Когда после первых шквалов революционной грозы даже и при царском дворе смирились с мыслью о создании Государственной думы – как некоего клапана для выпуска из котла перегретого пара, по российским губерниям началась подготовка к выборам „народных представителей“. Собранные под сенью Думы, под сводами Таврического дворца, они должны были продемонстрировать своим единодушием, что самодержавие и старозаветность – единственно приемлемые для России основы ее всемогущества. Какие сословия из века в век были опорою трона? Землевладельцы и земледельцы. Посему и Дума должна стать помещичье-крестьянской: землевладельцы будут вершить в ней дела, земледельцы – безропотно поддерживать их. Посему, обратив взоры на провинцию, „Союз монархистов“ направил в дальние веси своих посланцев, среди них – протоиерея Восторгова. Протоиерей добрался до медвежьей Тобольской губернии, на которую был особый расчет: она должна дать не только противореволюционно настроенных, но и молчаливых депутатов-крестьян. Все шло у священнослужителя как по маслу. Но вот в селе Покровском, когда Восторгов выступал в день храмового праздника перед пейзанами, собравшимися в народном училище, на самом пафосе его проповеди чей-то громкий голос прозвучал из глубины зала: „Ладно-то, батюшка, ладно-то! Ты нам все про царствие небесное благовестишь, а про землю-т помалкивашь! А ты нам лучше про землицу расскажи, когда нам ее дадут, а о царствии небесном мы ужо сами помолимся!“ Протоиерей не растерялся: „О земле спрашиваете? Земли в России много, да надо знать, как получить ее. Вот пошлете в Думу русских людей – и земли сколько угодно вам будет“. Но громкоголосый мужик за словом в карман не лез: „Да нешто мы татар посылам!“

Крестьяне засмеялись. Благостный настрой в собрании был нарушен. Местные власти хотели выпороть мужика и засадить в острог. Но протоиерей не разрешил: „Он нам еще нужен будет!“ А когда вернулся в столицу, рассказал об этом неожиданном оппоненте в „Союзе монархистов“. И предложил: для агитации среди крестьян нужны прежде всего сами крестьяне-агитаторы, „народные златоусты“, подобные этому тобольскому мужику. В „союзе“ согласились. Но Восторгов не знал ни имени мужика, ни фамилии, помнил лишь название села. Обратились в министерство внутренних дел. Пошла депеша с Фонтанки в Тобольск, из губернского центра в уездный, оттуда – в село Покровское. „Златоуста“ разыскали. Оказался им некий Григорий Новых, прозванный Распутиным за свой бедовый нрав. Происходил он из семьи безземельца Саратовской губернии, отец его „жил в кнуте“ – был ямщиком трактовой почты, пропойцей, редкостным даже по придорожным кабакам – однажды спустил земскую почтовую лошадь. За растрату казенного имущества посадили его в тюрьму, а когда выпустили, продал он избу и вместе с чахоточной женой и кучей детей, среди которых был Григорий, подался в Сибирь, обосновался в Покровском. На новом месте ямщика избрали церковным старостой, а затем и волостным старшиной – пока он снова все не пропил, даже иконы снес в кабак. Жена умерла, за ней – старший сын, утонула дочь. Григорий отправился искать счастья в город, устроился номерным в тобольскую гостиницу, женился на горничной Евдокии, отличавшейся непристойным поведением. А когда вернулся в село вместе с разбитной молодухой, получил и новое свое прозвание „Распутин“… В „деле“ имелись сведения, что занимался он конокрадством – „за что бит был нещадно“; что бродил он по монастырям, по скитам, общался с сектантами, со старообрядцами.

Староста Покровского, получив из уезда депешу о препровождении Распутина к становому приставу, понял ее в привычном смысле: арестовал мужика и снарядил с конвоем пешим ходом, по этапу. Каково же было изумление конвойных, когда сам господин исправник накричал на них, прогнал взашей, а Григория отправил дальше с почетным жандармским эскортом.

Пока разыскивали и доставляли „народного златоуста“ в столицу, протоиерей успел рассказать о необыкновенном мужике в салоне графини Игнатьевой, где собирался высший свет и вперемежку с „веселыми вечерами“ устраивались спиритические сеансы. Восторгов так живописал, что дамы загорелись желанием повидать „мужичка“ и уже сами обратились к участнику сеансов товарищу министра внутренних дел за содействием.

И вот Распутин прибыл в столицу. Протоиерей принял его, посоветовал, как держать себя, что надеть. Но хитрый мужик не помылся, не переоделся, а так и заявился в салон графини в деготных сапожищах. И вместо того, чтобы помалкивать, стал нахально изрекать неожиданные истины, а во второй свой визит сотворил чудо. Явился он в дом Игнатьевой раньше положенного времени и в галерее разглядывал картины, не мог глаз оторвать от полотна, изображающего нагую женщину. Когда подошла графиня и спросила, нравится ли ему картина, Распутин ответил: „Нехорошо голых баб напоказ выставлять. Баба – оно создание божеское, мать человеческая, Ева, значит, из мужского ребра сотворенная!“ – и, повернувшись к картине, осенил ее крестным знамением. Гости перешли в салон, а потом кто-то вдруг увидел, что на том месте картины, которое перекрестил мужик, – крестообразный разрез. Один из присутствующих, барон Пистолькорс, сразу же догадался, что в образе темного крестьянина объявился перед ними божий человек, святой „старец“.