Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Следователь по особо важным делам Тифлисского окружного суда Русанов считал себя, и не без оснований, человеком исключительно проницательным, обладающим верностью взгляда и умением распознавать сущность людей под их внешней, зачастую обманчивой оболочкой. Проникать в недра души, обнажать сокровенное – так хирург проводит скальпелем по коже оперируемого.

И вдруг – камень, о который тупятся и ломаются самые закаленные скальпели даже прославленной немецкой стали. Абсурд. Нарушение всех законов логики, психологии, физиологии, самого человеческого естества. Русанов призвал на помощь свое благоразумие. Дело его профессиональной чести – получить однозначный ответ, то есть доказать, что этот подследственный Семен Аршаков Тер-Петросян по кличке Камо здоров и водит всех за нос.

Сегодня он допрашивал Тер-Петросяна в очередной раз. Изможденное одутловатое лицо, густо обросшее темной, в ранней проседи, бородой. На мягких полуприкрытых губах пузырится слюна. Тусклые, почти недвижимые глаза. На правом зрачок залеплен бельмом.

Держит за пазухой щегла, скатывает хлеб в шарики и кормит ими птицу. Два пальца левой руки неестественно выпрямлены.

– Тер-Петросян, вы знаете, где вы находитесь?

С полнейшим безразличием Камо продолжает что-то бормотать под нос, будто и не слышит вопроса.

– Вы знаете, зачем вас вызвали к следователю?

– А? – Он оживляется. – Конечно, знаю, бичо. Служитель оторвал у Петьки лапку, вот, погляди. Хорошо, ты пришел – накажи негодяя.

– Накажу, накажу. Где вы родились?

– Откуда я знаю? Разъезжаю за границей, теперь хочу кандалы убить, построить памятник, наложить все кандалы – и сверху их кирпичом! Где я ни был, таких кандалов нигде не видал.

«Стоп! Разве не логично?»

– Вы знаете, за что сидите в тюрьме?

– О чем говоришь, конечно, знаю. За мое величие! – Тер-Петросян одернул халат, поднял голову.

– А кто около вас стоит?

– Солдат стоит, он меня охраняет, чтобы ничего не украли из кармана.

– Хотите вы выйти из тюрьмы?

– Зачем? У меня теперь хорошая комната. Но меня скоро выпустят, – В голосе арестанта грусть. – Мне сказал брат старого черта, я дал ему десять патронов, он свистнул и улетел. – Тер-Петросян гладит щегла. Всхлипывает. – Ястреб хотел унести мою птичку!

– Сколько будет сорок восемь минус тридцать семь?

Он морщит лоб:

– Семьдесят. Мне сказали, что в России миллион кандалов. Я хотел сосчитать, но бумаги не дали.

Камо подтягивает прикрепленную к поясному ремню цепь, отпускает ее, прислушивается к звону. Нить мысли ускользает, как тропинка на заросшем бурьяном откосе. Или замаскирована тропинка?..

– Снимите халат и рубаху.

Тер-Петросян медленно, неловко, перекладывая одноногого общипанного щегла из руки в руку, стаскивает рубище.

Следователь кивает врачу, стоящему позади арестанта. Договорено заранее: опыт во имя уяснения истины. Психиатр берет с эмалированного подноса иглу и в спину колет ею больного.

– Смотреть! Не опускать глаза!

Глаза Тер-Петросяна открыты. Не дрогнули веки, не расширился здоровый зрачок. Выражение равнодушия. Влажный туман.

– Что скажете, доктор?

Врач разводит руками.

Русанов затягивается папиросой и прикладывает тлеющий ее конец к спине Камо, ниже лопатки. Под землисто-желтой кожей не сокращается ни единый мускул.

– Болевой рефлекс отсутствует, – констатирует врач. – Пульс прежний. Этот совершенно бесспорный симптом отсутствия болевой чувствительности свидетельствует о глубоком нарушении деятельности нервной системы.

– Ваш вывод?

– Не остается ничего иного, как подтвердить заключения всех предшествующих врачей.

Подтвердить?..

Неделю назад арестованному устроили встречу с родной сестрой. До этого – в Метехском замке, а затем и в отделении для умалишенных Михайловской тюремной больницы – никаких свиданий с родными администрация не допускала. Теперь согласились. Тоже для эксперимента: встреча с любимой сестрой – первая за все годы одиночного заключения – должна вызвать неконтролируемые эмоции. Камера, которая была предоставлена для свидания, просматривалась в умело замаскированные «глазки» и превосходно прослушивалась через специальные отверстия – «тюремные уши».

Дрожащая, как в ознобе, с узелком заранее проверенных гостинцев, молодая женщина вошла под каменные своды. Устремилась к арестанту, стоявшему посреди комнаты.

– Брат, брат! – Она обняла его, начала гладить по плечам, с болью вглядываясь в его лицо. – Что с тобой стало!

Дверь за ними гулко затворилась. Полная иллюзия отъединенности от всего мира. Русанов, припав к «глазку» и «уху», весь обратился в напряженное внимание.

– Брат, ты узнаешь меня?

Арестант отодвинулся от женщины. Лицо его было равнодушным. В ладонях – взъерошенная жалкая птица.

– Ты моя сестра? Мне говорили… Сколько у меня сестер? Забыл… Одна? Три или четыре?.. Трех я сегодня видел. Ты четвертая?

– Брат!

– Здравствуй, здравствуй. Ты принесла мне папиросы? Тебя как зовут? Я забыл.

– Арусяк! Я Арусяк! Посмотри на меня! Ты узнаешь меня?

– Узнаю, да, конечно, узнаю. Ты старшая моя сестра.

– Нет, нет! Старшая – Джавоир. Я – Арусяк!

– Да, да, Джавоир. Она живет на горе Давида, на самом верху. Мы поднимемся скоро на гору, оттуда весь мир видно.

– Ты путаешь, брат. Джавоир живет в Сололаках.

– А кто живет на горе Давида?.. Посмотри, это мой Петька. Он любит папиросы «Фру-фру». Мы разговариваем с ним. А тебя как зовут?

Женщина, рыдая, выбежала из камеры. Тер-Петросян медленно оглядел серые стены, начал кормить одноногую птицу, скатывая из мякиша шарики.

…Продолжать испытания? Колоть, жечь, рубить его на куски? Сколько можно? Но тогда что же: признать, что ошибся он, Русанов, никогда не ошибавшийся прежде?..

– Одевайтесь, – приказал он арестанту и обернулся к врачу: – Как и ранее, содержать в строгой изоляции.

Надзиратель вывел арестованного.

– В нашем отделении только один этот больной закован в кандалы, – сказал врач. – Лязг кандалов нервирует других больных. Я ходатайствую…

– Ни в коем случае! – оборвал Русанов. – Содержать в отдельной камере, в кандалах – и глаз не спускать ни на минуту!..

Дверь больничной камеры затворилась. Ключ сделал двойной оборот.

Отсрочка. Еще на несколько недель или месяцев. Может быть, всего лишь на несколько дней и даже часов, пока не допустит он малейшего промаха – ночью, днем, в любой неожиданный момент. И тогда неотвратима смерть, к которой он приговорен уже трижды.

Четыре года назад, сразу же после ареста в Берлине и неожиданного свидания в тюрьме с Леонидом Борисовичем Красиным, Камо по его совету начал симулировать психическое помешательство. Он вел себя так, как должны были вести, по его представлению, ненормальные. Нескольких он видел во время своих предыдущих скитаний по тюрьмам. Теперь он рвал на себе одежду, ломал мебель, буянил, нес околесицу на допросах перед следователями-немцами.

– Назовите свою национальность.

– По рождению я армянин, но одновременно я – русский, немец, англичанин, негр, француз, поляк, болгарин. Во мне, господин, есть все нации мира.

Эта речь казалась безумной: как может один и тот же человек быть и армянином и русским, немцем и французом? «Умалишенный».

И все же это была игра. До тех пор, пока педантично последовательные чины берлинской полиции не прибегли к консультации авторитетных специалистов-психиатров. Тут уже против Камо выступила наука во всеоружии многочисленных приемов проверки, наблюдения, анализа. Как ведет себя больной под воздействием многосуточной бессоницы? Как реагирует его организм на охлаждение (девять дней – в подвале с температурой ниже нуля), на перегрев (неделя – в камере-парилке), как ориентируется во времени и пространстве?.. Измученный бессоницей, он с бессмысленным упорством радовался тому, что ему ни на минуту не давали смежить веки; после девяти суток в промерзшем подвале просил, чтобы оставили там еще; был очень доволен устроенной ему многодневной баней. И по-прежнему бессвязно отвечал на самые неожиданные вопросы.

Профессора анализировали его поведение, собирались на консилиумы, обращались к аналогиям – и единодушно приходили к выводу: история медицины не знает примера, когда человек, будучи в полном здравии и уме, мог вынести подобные испытания. Следовательно, этот пациент – действительно невменяем. Заключение: «Характерные черты его поведения не могут быть симулированы в течение продолжительного времени. Так ведет себя настоящий больной, находящийся в состоянии умопомрачения».

Директор клиники, в которой проводили обследование, официально уведомил управление имперской полиции: «После продолжительного, почти двухлетнего наблюдения врачебным персоналом тюремной больницы Моабит, больницы в Герценберге, а также клиники в Бухе установлено, что: 1. Умственные способности Тер-Петросяна недостаточны; комплекция истерико-неврастеническая, что помогло перейти в умопомрачение. 2. О притворном умопомрачении или преувеличении болезненных явлений не может быть и речи. 3. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и не будет способным участвовать в судебном следствии. 4. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и в будущем не будет способен отбыть наказание».

Полицей-президент решил избавиться от русского революционера, оказавшегося психическим больным. К тому же и коллеги из Петербурга настаивали на выдаче злоумышленника. Но перед отправкой его в Россию полицей-президент не устоял перед требованием депутата парламента социалиста Карла Либкнехта дать ему свидание с арестованным. Согласился даже, чтобы эта встреча прошла с глазу на глаз – немецкие власти утратили к Тер-Петросяну всякий интерес.

Либкнехт шел в Моабит с тяжелым сердцем. Он уже знал заключения медицинских экспертов. Да, тюрьма сломила товарища, нервы его не выдержали перегрузки…

Дверь закрылась. Карл приблизился к арестованному. Положил ему руку на плечо, с болью посмотрел в землисто-бледное лицо:

– Я знаю, вы плохо чувствуете себя, товарищ…

И вздрогнул от неожиданности. Мгновение – и мутный взор больного обрел осмысленность и ясность, как изображение в линзах бинокля, наведенного на резкость. И расслабленные мышцы лица преобразились в заостренно-жесткие волевые складки.

– Я здоров, товарищ, – тихо и четко проговорил Камо.

– Не может быть! Это выше человеческих сил! – не сдержал восклицания Либкнехт.

– Я совершенно здоров, – повторил Тер-Петросян.

– Меня направил к вам Ленин, – все еще пораженный, быстро начал говорить Карл. – Я передам ему, он будет очень рад! Мы все рады, что вы выдержали. Но вас ждут новые испытания. В России.

– Все будет хорошо, товарищ. Передайте Владимиру Ильичу, скажите, что никакие трудности меня не сломят.

Уходя, Карл пожал ему руку. И уловил в ней угасающую дрожь. Лицо товарища, еще секунду назад лицо сильного, мужественного человека начало обмякать, расплываться – и где-то в неведомой глубине гас в затуманивающемся взгляде свет сознания…

4 октября 1909 года Тер-Петросян был тайно доставлен на границу Германии с Россией и передан чинам департамента полиции, а 19 октября, уже из Метехского замка, препровожден под конвоем к прокурору Тифлисской судебной палаты на первый допрос по делу об экспроприации на Эриванской площади. И все стало повторяться: наблюдения, судебно-медицинские экспертизы, мучительные «эксперименты». Российские полицейские и судейские чины не взяли на веру заключения немецких специалистов. Для того были основания: они располагали документами обо всех злокозненных операциях, совершенных Тер-Петросяном в течение минувших лет, – и каждая из этих операций свидетельствовала об остром уме, железной воле, невероятном хладнокровии и дерзости их организатора. А теперь, видите ли, – невменяемый и, значит, неподсудный!.. Однако, как ни бились, вынуждены были согласиться с диагнозом ученых немцев. Всему есть мера. В случае с Тер-Петросяном эта мера превзойдена трижды.

Да, она была превзойдена. Благодаря самообладанию Камо мог держать себя в таком состоянии день, неделю, пусть даже месяц. Но дальше – это было уже за пределами человеческих сил. И Камо совершил то, что еще никогда не было зафиксировано наукой. Существует много талантливых артистов. Но сколько из них играют в любой роли на сцене самих себя, и лишь избранным дан талант перевоплощения. Камо обладал этим редкостным талантом: усилием воли он как бы переводил себя в состояние душевной болезни.

На сегодня опасность миновала. Лишь на сегодня. Это просто отсрочка. И нужно искать, готовить выход… Камо скатал хлебный шарик и поднес его к клюву прожорливого щегла.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным указания первая общепартийная школа Российской с. д. открылась 20 июня сего года. Она помещена в восемнадцати километрах от Парижа в Лонжюмо, департамент Сены и Уазы. В данное время в ней имеется десять учеников, приехавших из России. Ожидается приезд еще пяти-шести человек. Кроме приезжих, в школу из парижских членов партии поступили некие: Серго, рабочий Семен… и женщина Инесса, настоящие фамилии и имена коих пока не выяснены.

Чиновник особых поручений А. Красильников

ГЛАВА ПЯТАЯ

Уже двое суток шли Антон и Федор. Надежды на щедрость леса не оправдались. Земляника еще цвела. Какие-то ягоды, налившиеся чернильным соком, были горькими. Беглецы вырыли коренья, похожие на морковь, но от них спазмой свело желудок. За двое суток им перепало лишь несколько мелких яиц с крапленой скорлупой.

Сквозь поредевшие березы на опушке они увидели в долине село. На площади гарцевали всадники с пиками. Станица. Идти туда нельзя.

Они снова углубились в лес. Ледяная купель в шахте и холодные ночи сказались на Карасеве. На подстилке из пихтовых ветвей он впадал в забытье, метался, бессвязно бормотал. Днем лоб его покрывался испариной, глаза лихорадочно блестели. Антон и сам плелся из последних сил. Бродни порвались, ступни распухли. Ободранные кандалами щиколотки превратились в почерневшие кровоточащие раны.

В зарослях вереска попадались ручьи. Беглецы жадно пили ключевую воду, обмывали раны. Холодная вода унимала боль. Федор прикладывал мокрые тряпицы к гноящимся глазам.

– Куда идти? Зачем? – стонал он. – Я боюсь людей…

На следующем привале – о том же:

– Жить нечем… Жутко… Я устал… Ты понимаешь, что значит – потерять веру?.. Лопается голова. Если бы сказали: «Ложь! Клевета!» – я бы поверил. Но сам Столыпин: «Азеф – такой же сотрудник полиции, как и многие другие». Ты можешь это понять?..

Антон помнил, как парижские газеты, состязавшиеся в добыче сенсаций, оглушали их, русских эмигрантов, все новыми и новыми фактами жизни Азефа, этого «черного гения российской охранки», «великого провокатора». Его имя обросло легендами. Еще бы! Во главе боевой организации партии социалистов-революционеров десять лет стоял агент департамента полиции, платный сотрудник охранки, который организовывал покушения на крупнейших сановников империи – и тут же выдавал на заклание исполнителей своих замыслов.

Факты противоречили, взаимно исключали друг друга. Как может полицейский осведомитель участвовать в убийстве своего же министра? Ведь доказано, что это Азеф снарядил бомбу для Егора Сазонова и проводил его чуть ли не до кареты фон Плеве. Он же вместе со своим помощником Борисом Савинковым подготовил убийство великого князя Сергея Александровича: схваченный на месте взрыва Иван Каляев в бреду назвал имя инициатора – «Валентин». Это была одна из кличек Азефа. Руководитель террористов устраивал динамитные мастерские, до мелочей разрабатывал планы операций, готовил для исполнителей метательные снаряды. И он же – агент охранки – сообщал в департамент полиции адреса мастерских, имена боевиков. Организатор и провокатор – один и тот же человек!

Сейчас Федор, задыхаясь, говорил:

– Страшное лицо: брови торчат, как щетки, глаза бурые, налитые кровью… Страшный взгляд: угрюмый и пристальный-пристальный, будто вонзается в самую душу… А губы, вывернутые, потрескавшиеся… От него шел какой-то адский запах, как от козлиной шкуры… Как я раньше не подумал: дьявол?..

Антон понимал: мысли бередили душу Федора все эти годы, и теперь, впервые получив возможность излить их вслух, он не мог остановиться. Действительно ли отвратительным был облик Азефа, или таким создала его ненависть? «Куда как легко было бы различать друзей от врагов, если бы все было написано на их лицах», – подумал студент. Но что порождает азефов, какие соки питают их? Какой особой каиновой печатью помечены они?.. Вот узнать бы это их клеймо… Давно, после освобождения Леонида Борисовича Красина из Выборгской тюрьмы, Антон спросил его: «Разве случайно – и с Ольгой, и с Феликсом, и с Камо?» И Леонид Борисович ответил: «Да, чувствую – есть

предатель в наших рядах. Но кто?..»

Почему Антон припомнил тот разговор трехлетней давности на палубе парохода в заливе Салакалахти?.. Сейчас ему начинало казаться: то неясное, темное в кошмарах, продолжавших терзать во сне, тоже тянулось нитью к рассказам об Азефе. Почему? Он не в силах был понять.

– Сколько погибло! Сколько наших гниет по централам!.. А он сейчас там, в Париже, с тросточкой по Елисейским полям!.. – В груди Федора сипело, он задыхался, но не мог остановиться. – Понимаешь, я горел! Горел месяцы, годы!.. А теперь я потух… Жить нечем. Жутко… Я устал…

Антон подхватывал товарища, поднимал:

– Вы должны идти. Хотя бы для того, чтобы найти Азефа и отомстить!

Эти слова действовали. Тяжело переставляя полусогнутые в коленях ноги, безжизненно опустив руки, Федор шел.

Но на третий день он совсем сдал. Привалился к стволу:

– Больше нет сил. Оставь меня здесь.

– Не дурите, – опустился рядом с ним Путко. – Уже недалеко.

Перед его глазами на тонком стебле покачивался красивый цветок. Зудела пчела, припадая к лепесткам матовым пушистым брюшком. Вспорхнул птенец. Перья на его бескрылом тельце торчали во все стороны. Птенец склонил голову, посмотрел на Антона удивленным глазом, подскакал ближе.

«Жирный!» Антон изловчился и накрыл его ладонями. Пальцы нащупали острый хребет, косточки-прутики. Птенец затрепыхался теплым комком. Антон разжал пальцы. Обернулся к Федору:

– Хватит. Передохнули.

Товарищ был в беспамятстве. По страдальчески искаженному лицу стекал пот. Антон нагнулся, взвалил Карасева на плечо и, раскачиваясь, с трудом передвигая ноги, волоча за собой стальные звенья, побрел через лес.

Федор очнулся:

– Пусти… Я сам…

Радость встречи с безлюдным свободным простором сменилась тупым отчаянием. Мучили боль, голод. Еще недавно такой великолепный и гостеприимный, лес стал враждебным, ощетинившимся каждой ветвью, каждой колючкой, когтистыми сучьями бурелома. Он ничем не желал поддержать беглецов, наоборот, лишь увеличивал их страдания. Травянистые склоны остались позади. Сопки теперь сплошь были в лесах и они становились все гуще. В ельниках широкие лапы сплетались стеной. Все чаще преграждали путь трещи – дремучие дебри, а пади лежали не шелковистыми лугами, а зыбунами-болотами. Все выше поднимались перевалы, и с этих вершин открывались новые и новые гряды. По горизонту громоздились голые скалы, похожие на древние крепости. Беглецы потеряли направление, старались угадать его по движению солнечного диска, медленно катившегося по небу с востока на запад. Где-то должна быть дорога. Антон слышал о варнацкой дороге, издавна пробитой в лесах беглыми каторжниками через всю Сибирь, до Урала. Варнаки обозначили ее затесами на деревьях. Где эти затесы?..

Одолели еще один перевал. Им открылась устрашающая картина: съеденный пожаром лес. Черный частокол сосен, черная, покрытая толстым слоем праха земля. Умерший лес простерся на версты и версты, обнажив овраг в распадке, соседнюю сопку. Идти напрямик? Обогнуть? Повернуть обратно?.. Решили – напрямик. Ноги по колени проваливались в давно остывший пепел, приходилось разгребать его, как если бы зимой они шли по заснеженному полю без лыж. Пыль окутывала их, забивалась в рот, слепила глаза, разъедала раны. Федор каждую минуту готов был упасть, и Антон, обхватив его рукой, волок за собой. Пожар был, наверное, давно. Но толстый слой золы не дал пробиться новой поросли. Лишь кое-где кучками поднялись темно-розовые султаны иван-чая, в цветках зудели пчелы. Живые островки среди мертвых озер.

Беглецы падали наземь около зарослей иван-чая, жадно втягивали в себя живой запах. Антон завидовал пчелам, утолявшим свой голод. Хоть бы чего-нибудь съедобного, лишь бы унять резь в желудке! Кислый запах гари буравил мозг, обволакивал вялостью. Нет, больше не подняться! Так и остаться здесь? Пусть схватят? Снова в тюрьму?.. Антон видел: когда пригоняли неудачников беглецов, их, как и его тогда, распинали на скамье, секли розгами.

Он переваливался на бок, вставал на ноги. Поднимал Федора.

Сухостой одолели. И зеленую сопку за ним. Со склона открылась долина, прорезанная неширокой спокойной рекой.

На берегу они отдышались. В узкой заводи, укрытой ветвями, вода была чудесно прозрачной, со стайками мальков, шнырявших меж нитями водорослей, с пауками-водомерами, скользящими по зеркалу. Они разбили зеркало, погружаясь в целительную прохладу. Унялась боль. Сладкий озноб пронизал тело.

Тут же, у края заводи, под кустом черемухи, они распластались на траве. Запах земли одурманивал. Позванивала река, стрекотала, жила трава. Антон увидел, как раздвигаются ветви. Ослепительно бьет солнце. Оно обрисовывает женскую фигуру. Женщина приближается. Он еще не может узнать ее, но уже догадывается, знает – это она. Ольга наклоняется над ним, волосы падают с ее плеч. Ее лицо очерчено очень резко; длинные черные брови и зеленые глаза. Она опускается к его ногам, проводит холодными пальцами по щиколоткам, снимая ноющую боль. И вдруг прижимается губами к кандалам. «Что ты, Оля!» Он хочет вскочить. Ему стыдно и нестерпимо хорошо. «Невольно пред ним я склонила колени, – и, прежде чем мужа обнять, оковы к губам приложила!..» – «Что ты, Оля!»

Он собрал силы, чтобы вскочить. И проснулся.

Рядом навзничь лежал Федор. Он бредил с открытыми глазами. Антон начал тормошить его. Карасев был совсем плох: горел, дыхание сиплое, прерывистое. Путко зачерпнул ладонями воды, плеснул ему в лицо, помог сесть. Федор очнулся.

– Я поищу брод. А вы держитесь, уже недалеко.

Спуск был песчано-упруг и полог, вода так же прозрачна, как и в заводи. На глади всплескивала рыба. Но в нескольких саженях от противоположного берега дно уходило в омутную черноту. То там, то здесь крутились воронки.

– Пошли, – вернулся он за Карасевым. – Вплавь там немного, одолеем!

Он потянул безвольного спутника за собой. Вода поднялась по колени, по пояс, снова опустилась до колен. И вдруг дно ушло, провалилось, течение понесло. Антон успел ухватить Федора за рукав. Но тут его-самого крутануло, развернуло и начало стремительно засасывать. Он ожесточенно забил по воде руками. Кандалы на ногах тянули вниз. Он рвался, бился. Вырвался из водоворота. Берег был совсем рядом, в нескольких взмахах. Но тут до сознания дошло: нет Федора. Он отпрянул, нырнул, начал шарить руками в воде, не ухватывая ничего. Течение понесло его и бросило в новый водоворот, закружило в бешеной карусели. Он захлебывался, пытаясь сбросить непосильную тяжесть со сцепленных железом ног.

Наконец его вышвырнуло на берег. Он уцепился за корягу, выполз, волоча за собой кандальную цепь, и, уже ничего не видя, не понимая, закричал утробным, рвущим горло голосом:

– Люди-и! Люди-и!..