Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Адьютант приоткрыл дверь:

– Ваше высокопревосходительство, к вам – господин директор.

Столыпин, не отрывая взгляда от бумаг, кивнул.

Фигура Зуева заняла весь проем.

– Прошу, Нил Петрович, – любезно сказал министр.

Директор неторопливо одолел расстояние от двери до П-образного стола, возвышающегося в центре огромного кабинета, как крепость посреди равнины. Пружины кресла тяжко охнули. «Похож на Трусевича, – подумал Столыпин. – К сожалению, только внешне».

– Вот выборка из справок делопроизводств и особого отдела о важнейших событиях за истекшую неделю, – директор выложил на стол два скрепленных машинописных листка. – Кроме сего, ваше высокопревосходительство, представляется необходимым узнать ваше мнение в связи со следующим донесением полковника Заварзина.

К двум листкам он присоединил третий. Столыпин просмотрел сводку, сделал пометки цветными карандашами.

– Любпытно, – взглянув на донесение Заварзина, сказал он. И, дочитав, подтвердил: – Весьма.

Начальник московского охранного отделения, ссылаясь на секретного сотрудника «Блондинку», сообщал, что великий артист, чье имя украшало театральные афиши обеих столиц, решил оставить службу в императорских театрах и навсегда покинуть отечество. Поводом послужила травля артиста за то, что недавно в Мариинском театре он в присутствии государя спел гимн, стоя на коленях.

– Департамент располагает сведениями, что при первом же выступлении означенного артиста неблагонамеренные лица собираются устроить обидные демонстрации – хотят встретить его свистом, криками «холоп» и «лакей», – добавил Зуев. – И все это – за душевный верноподданнический порыв! Прошу указаний: побудить ли нам артиста к отставке и отъезду или воздержать от оных шагов. А также прошу указаний о мерах по предотвращению возможных антимонархических выступлений общественности.

Нил Петрович раскрыл папку и вынул еще один лист:

– К сему можно присовокупить и следующее.

Это было письмо, адресованное артисту: «Чувствительная сцена твоего коленопреклонения перед Николаем II была бесподобна. Поздравляю с монаршей милостью. В фазисе столь глубокого верноподданничества тебе не могут быть приятны старые дружбы, в том числе и со мной. Спешу избавить тебя от этой неприятности. Крепко больно мне это, потому что любил тебя и могучий талант твой. На прощанье позволь дать тебе добрый совет: когда тебя интервьюируют, не называй себя, как ты имеешь обыкновение, „сыном народа“, не выражай сочувствие освободительной борьбе, не хвались близостью с ее деятелями. В устах, раболепно целующих руку убийцы 9-го января, руку подлеца, который с ног до головы в крови народной, все эти свойственные тебе слова будут звучать кощунством».

Под письмом стояла подпись весьма известного литератора.

Столыпин усмехнулся. В свое время литератор своими пасквилями в прессе достаточно досадил и ему. Теперь попался, голубчик!

– Привлечь по статье 246-й Уложения о наказаниях, – он ткнул пальцем в подпись на листке. – За составление сочинений, оскорбляющих государя.

Наказание по этой статье влекло лишение всех прав состояния и ссылку в каторжные работы на срок до восьми лет.

– Есть одно обстоятельство… – без нажима возразил Зуев. – Письмо получено агентурным путем. Использование его в качестве улики приведет к провалу агента «Блондинки». – Он сделал короткую паузу. – Кстати, этим же агентом добыто специально для вас, ваше высокопревосходительство… – Нил Петрович запустил пальцы в створки своей папки и, как из раковины, добыл следующую жемчужину.

Рукописный листок был весь в помарках и вставках: «Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого Вы знаете и, странно сказать, любите его, как того заслуживает его положение. Человек этот – Вы сами. Давно я уже хотел писать Вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга…»

Столыпин свел к переносью брови: вот от кого сие послание!..

– Добыто в яснополянском архиве, – подтвердил директор, из-под полуприкрытых век внимательно наблюдавший за министром.

Петр Аркадьевич бросил на него острый взгляд. Только Зуев, да еще вот «Блондинка» оказались причастными к щепетильному делу, стали как бы секундантами в затянувшемся поединке.

Хорошо, в благодарность за очередную услугу он не поставит под удар осведомительницу, хотя как удачен повод воздать литератору!..

«Пишу Вам об очень жалком человеке…» Петр Аркадьевич почувствовал, как приливает к голове кровь. Упрямый старец!..

В какой уже раз он вспомнил ту первую их встречу. Столыпины жили тогда в Москве, на Арбате, в большом гулком доме, принадлежавшем деду и знаменитом тем, что в 1812 году в нем останавливался наполеоновский маршал Ней. В приемной зале висел портрет матери. С полотна беспечно смотрела молодая круглолицая женщина. Урожденная княжна Горчакова, дочь наместника Польши, она была знакома с Гоголем, дружна с Тургеневым. Как раз в этом их доме Иван Сергеевич читал свои «Записки охотника». На полотне по бальному платью Натальи Михайловны от плеча к талии ниспадала голубая андреевская лента, ниже бриллиантового вензеля фрейлины к ленте была пришпилена бронзовая солдатская медаль. Такой юной и простодушной Петр свою мать не знал – шестой ребенок в семье, он помнил ее уже гранд-дамой, властно командующей челядью, хлопочущей в имениях и в домах обеих столиц, выезжающей на дворцовые рауты с маской высокомерия на лице. Но романтическую историю солдатской медали хранил: мать в молодости последовала за Аркадием Дмитриевичем, его отцом, на войну и заслужила награду, спасая раненых под неприятельским огнем. Было это на прославленном четвертом бастионе Севастополя.

Медаль оказалась прямо связанной с именем старца (в ту пору, впрочем, совсем еще молодого человека) – отец познакомился с Львом Николаевичем Толстым как раз на батареях во время Крымской кампании. Они вместе, несли службу. Позже пути их разошлись. Александр II пожаловал отцу флигель-адъютанта, еще через годы Аркадий Дмитриевич стал старшим генералом свиты, в русско-турецкую войну командовал корпусом, удостоился поста генерал-губернатора Восточной Румелии и на склоне лет был назначен комендантом Московского Кремля. Однако с другом молодости связи не порвал. Лев Николаевич помышлял даже сделать его компаньоном в каком-то литературном предприятии. Отец нередко навещал его в Ясной Поляне. В одну из поездок он взял младшего сына. Петру тогда едва исполнилось восемь лет. Позже – гимназистом, универсантом, последний раз – уже когда начал службу в Петербурге, Петр Аркадьевич встречался с великим стариком. Но отложилась в памяти до мелочей, да и повлияла на все последующее, наверное, именно та первая встреча.

Запомнилось: выехали они из Москвы в солнце, а потом нагнало тучи, хлынул дождь, дорогу развезло, и до Тулы добирались трудно. Петра измочалило на ухабах, да еще приходилось спрыгивать в грязь и помогать – толкать карету, засевшую в очередную яму. Лошади хрипели, из-под колес выплескивало грязь. Отец посмеивался: «Путь к Великому тернист!..»

Только на второй день, перед Ясной Поляной, снова пробилось солнце. Под зеленым сводом красивой березовой аллеи – «прешпекта» они подкатили к усадьбе. Дом, хоть и двухэтажный, оказался невзрачным: совсем не таким представлял Петр обиталище прославленного писателя.

Сам писатель сразу выделился из всех, с кем довелось мальчику встретиться прежде. Не только потому, что был большой, широкий, с нестриженой кудрявящейся бородой, очень черной (потом, когда он поседел, эти космы приобрели рыжеватый отлив): он держался совсем не как граф. Все, все в его облике воспринималось непривычно, сковывало, вызывало робость – размашистые движения, сильно звучащий голос, большие руки в ссадинах и мозолях. Особенно же – его застиранная поддевка с узким ремешком. Петр и раньше слышал, но не верил, что граф, как мужик, сам запрягает себе лошадей, вместе с крестьянами пашет землю, сеет хлеб, косит траву. Теперь, хоть и было чудно, поверил.

А граф с пытливостью посмотрел на мальчика пронзительно-внимательными, очень светлыми глазами – такими приметными на загорелом, прорезанном глубокими мужицкими морщинами лице, – и, скребнув Петра пальцем по щеке, вдруг громко и весело произнес:

– Ах ты, таракашка! – И потряс корявым пальцем с большим черным ногтем – будто пригрозил: – Беги к детям – вниз, на Большой пруд.

По правую руку от сторожки-«каменки» при въезде в усадьбу, у пруда, играли мальчики и девочки. Все – младше Петра. Он познакомился: Сережа, Миша, Маша… Девчонка в панталонах с оборванным кружевом сделала книксен:

– Таня.

Два года назад Татьяна Львовна приезжала к нему на прием, в министерство на Фонтанку, просить о заступничестве.. .

Всегда, возвращаясь мыслями к графу, Петр Аркадьевич видел его в своем воображении старцем. Хотя тогда, в первую их встречу, писателю было на десять лет меньше, чем Столыпину сейчас. Странное свойство памяти. И из всего, о чем когда-нибудь говорили, особенно резко запомнилось это: «Ах ты, таракашка!», приобретшее со временем презрительный оттенок. И корявый палец у носа – как угрожающе-указующий перст.

Может быть, именно это неприятное воспоминание предохранило его от того воздействия, какое оказал великий писатель на молодежь России?.. Когда бы ни вспомнил о нем, где бы ни услышал его имя – всегда испытывал недоброжелательство, внутреннее сопротивление ему. Нет, дело, конечно, не в детском впечатлении: неприятие лежало в ином. Петра Аркадьевича никогда не прельщало учение яснополянца о смирении; он, Столыпин, был движим иными замыслами и чувствовал в себе силу осуществить их. Но уже в молодые годы он понял: одной лишь силы – мало. Свои поступки он должен держать в согласии не с сердцем, а с головой. История человечества свидетельствовала: великие помыслы осуществляются людьми лишь с суровыми сердцами. Сухой блеск глаз он гасил под прищуром век, складывал в улыбку твердые губы. Убеждал себя: наступит время, когда он оставит позади тех, с кем должен осторожничать сегодня, и тогда сможет стать самим собой. Оказалось, что и по сей день, даже будучи премьер-министром, он вынужден носить на лице маску. Она-то и ввела в заблуждение проницательного старца? Или, напротив, яснополянский мудрец проник в самую его душу и вывернул ее наизнанку – и его слова о «любви» и «благородстве» не что иное, как давнее презрительное «таракашка»?..

Спор их начался в самый разгар всероссийской смуты, когда он, Столыпин, премьер-министр и министр внутренних дел империи, провозгласил свое знаменитое: успокоение и реформы, а затем и еще одно изречение, ставшее летучим: «Когда тушат пожар, не считают разбитых стекол». Пожар он тушил огнем и мечом – в Питере, в Ревеле и Свеаборге, на Полтавщине и Орловщине. Стекла?..

– Нил Петрович, по памяти: сколько прошло по приговорам военно-полевых судов?

Зуев приоткрыл глаза:

– За последний месяц? С начала года?

– С момента введения закона военного времени.

– Полагаю, ваше высокопревосходительство, казнено немногим более пяти тысяч, осуждено в каторжные работы – тысяч двадцать.

Ссыльнопоселенцев директор в счет не взял.

На всю Россию – пять тысяч, а шуму!.. Столыпин не допускал мягкосердечия, требовал неукоснительного исполнения приговоров. Собственной властью он утвердил статьи закона, по которым в местностях, объявленных на военном положении, командующие войсками получили право учреждать суды из строевых офицеров, приступать к рассмотрению дел без предварительного следствия – и решать дела не дольше как в два дня, с тем чтобы приговоры приводились в исполнение в течение следующих суток. Конечно, батальонные и полковые командиры, не искушенные в юриспруденции, наломали немало дров, ретиво рубили налево и направо. Тогда-то и произнес он сакраментальную фразу о «разбитых стеклах». В обществе пошумели – и угомонились. Лучшее доказательство в споре – argumentum baculinum, палочный аргумент.

Еще чадили по Руси последние пожары, а Столыпин уже приступил к претворению в жизнь идей, осуществление коих должно было на веки веков укрепить в России самодержавие. Главная из них: в крестьянской стране именно крестьянство должно стать монолитной основой существующего правопорядка. Надо повсеместно создать слой зажиточных, крепко вросших в землю владельцев – таких в просторечье называют «мироедами» и «кулаками», – превратить крестьянские дворы в маленькие крепости, за прочными бревенчатыми стенами которых хозяин-собственник будет надежно защищен от влияния революционных «пропагаторов» и первым спустит на них цепных псов. Для этого нужно разрушить общину, провести выселение на хутора и отруба, колонизировать окраины. Другая столыпинская идея, призванная объединить и сплотить все сословия, – национализм. Откровенный, без стыдливых вуалей, пусть инородцы и клеймят его «ярым», «грубым», «шовинистическим». Четко, как формула: «Россия – для русских». Для торжества этой идеи нужно было с новой силой, под хоругвями, воспламенить огонь православия и народности.

Вот так: успокоение и реформы. Твердой рукой. У Петра Аркадьевича был перед глазами пример: Германия, направляемая Бисмарком. «Железному канцлеру» удалось объединить страну под главенством Пруссии. Почему же не удастся объединить Россию ему, Столыпину? Чем он уступает пруссаку? Умом? Энергией? Волей? «Великие вопросы времени решаются не речами и парламентскими резолюциями, а железом и кровью». Столыпин был согласен с кредо Бисмарка. Подавив революцию в седьмом году, он завершил период смуты знаменитой акцией 3 июня, «государственным переворотом сверху»: разогнал ненавистную II Думу, заменил прежний избирательный закон другим, провел выборы новых, угодных ему депутатов. В результате расстановка сил в Думе стала такой: самый крайний, правый фланг возглавили депутаты от «Совета объединенного дворянства». Этот «совет» представлял сословие родовой знати, крупнейших землевладельцев, высших чиновников и духовенства. Он выступал за «полное проявление силы царского самодержавия», за сохранение в неприкосновенности помещичьих хозяйств и вековых привилегий. К депутатам «совета» примыкали так называемые «националисты». Исконный лозунг «Православие, самодержавие, народность» они понимали как господство русской народности не только во внутренних губерниях, но и на окраинах; как Думу, составленную исключительно из русских людей. У «националистов» самой колоритной фигурой был киевлянин Шульгин.

Но не «Совет объединенного дворянства» и не «националисты», а октябристы и кадеты развязывали премьер-министру руки. Обе партии прикрывались обманчиво-прекраснодушными названиями. Кадеты «конституционные демократы» или того звучней: «Партия народной свободы» – представляли городскую буржуазию и видели идеал российского правопорядка в конституционной монархии и парламентаризме. Октябристы – «Союз 17 октября», киты торговли и промышленности, владельцы основных капиталов, «золотые мешки», – в отличие от правого крыла, родовой знати, добивались от самодержавия привилегий для своего сословия фабрикантов, торговцев и банкиров. Но и они как огня боялись революции, просили, чтобы Столыпин продолжал политику «успокоения» и правил державой «нормальным порядком». Именно эти партии имели в Думе большинство голосов. Хитро маневрируя, опираясь то на одних, то на других, Петр Аркадьевич мог и в «собрании народных представителей» проводить свою линию.

Несмотря на все рогатки, несколько мест и в III Думе заполучили левые – трудовики и социал-демократы. Эсдеки без конца будоражили общественность острыми речами, запросами и протестами. Заткнуть глотку, в серые халаты – и на каторгу? В свой час.

Петру Аркадьевичу представлялось уже, что он добился победы. Разве повальными арестами и «скорострельными» судами не выгнездил он повсеместно ячейки революционных партий? Разве не загнал он партийных вождей в эмиграцию? Какое может быть сравнение его силы с действиями горстки смутьянов, еще не выловленных полицией или даже допущенных на думскую трибуну? Разрозненные донесения о поджогах в имениях, распаханных помещичьих лугах, забастовках на фабриках, о студенческих сходках?.. Извечное, глухое, как шум далекого моря, брожение недовольных масс. Добиться, чтобы на море всегда был штиль, невозможно. Но при всех штормах и бурях оно неизменно в своих пределах и не угрожает твердыням.

Уже не мешала ему и Дума, хотя по-прежнему, даже преобразованная, она вызывала у него раздражение – он предпочел бы все дела решать единолично. Премьер нашел способ, как заставить ее работать на холостых оборотах: министерства и департаменты подбрасывали «народным избранникам» предложения о третьестепенных законопроектах – «вермишель», как иронично называл их сам Петр Аркадьевич. Лишь бы расходовали щедро оплачиваемое думское время на споры. Какая опасность от сей говорильни, если российскому парламенту не подчинен и не подотчетен кабинет министров, запрещено совать нос в дела армии и в дипломатию, да и любое законодательное предложение, одобренное Думой, царь может без объяснений отвергнуть?.. Россия, слава богу, не Германия. Тут можно «народных представителей» и пинком сапога, ежели понадобится.

Столыпину пришло на ум язвительное стихотворение о Думе, напечатанное в сатирическом журнальчике:

 
Депутаты! Встаньте с места!
И без всякого протеста
Становитесь дружно в пары
На прогулку в кулуары.
По ря-дам!
 
 
Мной назначенный дежурный
На просмотр мне цензурный
Ваши речи все представит.
Что перо мое поправит –
то до-лой!
 
 
После вежливеньких прений,
Но без крайних точек зрений,
Пропоете гимн все хором
И с пристойным разговором –
на по-кой!..
 

Точно схватил, шельмец!.. Впрочем, этот журнальчик Петр Аркадьевич тут же и закрыл. Да, с прессой, развратившейся буквально за считанные дни бесцензурной «свободы», пришлось выдержать ожесточенную борьбу: горохом посыпались тогда, с осени пятого года, бесчисленные «Вилы», «Фугасы», «Набаты» и прочие политико-сатирические журнальчики, начавшие резать правду-матку в глаза ошалевшим обывателям. Пришлось потратить и много сил, и много денег, чтобы на смену «Пулеметам» и «Баррикадам» пришли альковные «Любовные омуты» и «Шантаны». Да, стоило это немало особому министерскому фонду… Но зато те же самые обыватели получили еще более желанную духовную пищу. Затем Петр Аркадьевич вообще запретил выдавать разрешения на какие-либо новые издания, кроме официальных и думских. Пресса снова стала добропорядочной. Со столбцов газет литаврами зазвучало: «великий министр», «могучий русский колосс», «гордость России»…

Уже не в стенах Таврического дворца – в Думе, а в гуще российского люда, по городам и весям империи помогал Петру Аркадьевичу претворять в жизнь намеченное «Союз русского народа».

Идея образования такого общества, сплотившего городские и сельские православные низы – лавочников и дворников, содержателей ночлежных домов и трактирных вышибал, отставников-унтеров корпуса жандармов и отставников-тюремных надзирателей, ломовых извозчиков и завсегдатаев воровских притонов, – идея сия принадлежала еще покойному Вячеславу Константиновичу фон Плеве. В российскую реальность воплотил ее предшественник Петра Аркадьевича и постоянный его соперник Сергей Юльевич Витте: рождение «союза» было датировано октябрем 1905 года. И все же именно он, Столыпин, направил «собратьев» на достижение определенных целей, воодушевив их живительной идеей монархизма и шовинизма и вооружив методом, соответствующим нравам ослепленной толпы, – терроризмом. Вокруг «союза» сплотились все те, кто жаждал скорой и безнаказанной расправы с неугодными отечеству элементами, прежде всего с интеллигенцией, студенчеством, «сицилистами», бастующими рабочими, с евреями и иными инородцами и иноверцами. Разношерстное сообщество являло лик темный. Однако Николай II определил свое отношение к нему как к «любезному моему сердцу», сочленов его – как «настоящих, исконных, не подточенных грамотейством и сомнениями русских людей» и даже во всеуслышание провозгласил: «Да будет мне „Союз русского народа“ надежной опорой!» Вскоре почти во всех крупных городах и даже по селам образовались филиалы «союза» – он превратился в многоголовое огнедышащее чудище. Обзавелся «союз» и своими печатными изданиями – «Русским знаменем», «Объединением», «Грозой». Была создана при штаб-квартире его боевая дружина «Камора народной расправы», молодцы из «Каморы» постарались в столице, в Москве и других городах империи во время минувших погромов и расправ. Правда, вскоре в недрах самого «союза» произошел раскол – от сообщества, возглавляемого доктором Дубровиным, отделилась компания бессарабского помещика Пуришкевича, создавшего свой «Союз Михаила Архангела». Существовал еще и «Союз хоругвеносцев», были другие монархические организации. Даже самому Петру Аркадьевичу трудновато усмотреть разницу между ними. Для общества они определяются собирательным названием: «черные сотни». По совести говоря, – дуроломы, бандиты, хулиганы и воры. Но нужны.

И Столыпин, по примеру царя, когда требовалось, прикалывал к лацкану сюртука серебряный кружок – значок «союза».

Да, казалось бы, все шло так, как тому положено идти. Однако там, в Ясной Поляне, продолжал выступать со своими проповедями неугомонный старик, считавший, что печься о благе России – это следовать именно его предначертаниям. «Пишу Вам под влиянием самого доброго, любовного чувства к стоящему на ложной дороге сыну моего друга», – и живописал картину: он, Петр Аркадьевич, стоит, видите ли, на распутье. Одна дорога – дорога злых дел, дурной славы и греха; другая – благородного усилия, напряженного осмысленного труда, великих добрых дел, доброй славы и любви. И вопрошал: неужели возможно колебание? И убеждал: сын друга должен избрать второй путь. Путь добра? Всепрощения? Любви?..

Нет! Уже с той поры, как Петр Аркадьевич стал гродненским губернатором, он пришел к твердому убеждению, что знает народ и его истинные чаяния. Во время бунтов он приказал пороть крестьян розгами. Порка пошла им на благо. События пятого года укрепили его в мысли: чем суровей, тем лучше. Для самого же народа. Став в шестом году сначала министром внутренних дел, а через три месяца – и премьер-министром, самым молодым за всю историю российского государства, он получил право и власть утверждать этот принцип повсеместно. Это было его понимание принципов любви и добра.

Но в самый разгар смуты граф-землепашец, полагавший, что истина в высшей инстанции дарована лишь ему, прислал новое письмо: «Зачем Вы губите себя, продолжая начатую Вами ошибочную деятельность, не могущую привести ни к чему, кроме как к ухудшению положения общего и Вашего? Вы сделали две ошибки: первая, – начали насилием бороться с насилием и продолжаете это делать, все ухудшая и ухудшая положение; вторая, – думали в России успокоить взволновавшееся население, и ждущее и желающее одного: уничтожения права земельной собственности…» И снова: «Я пишу Вам потому, что нет дня, чтобы я не думал о Вас и не удивлялся до полного недоумения тому, что Вы делаете, делая нечто подобное тому, что бы делал жаждущий человек, который, видя источник воды, к которому идут такие ж жаждущие, шел бы прочь от него, уверяя всех, что это так надо».

Его бы сюда – в сенат, в Государственный совет, в министерское кресло! Что понимает писатель, пусть и великий, в делах повседневного управления государством? У каждого – свой источник, и каждый черпает свое. А он, Столыпин, хоть и верховный министр, но не господь бог, чтобы семью хлебами накормить всех.

Зато именно его помыслы совпадают с интересами Российской империи, божьим провидением нашедшей именно в нем выразителя высшей своей идеи и поэтому наделившей его почти безграничной властью. Граф-писатель намеревался спасти Россию и человечество проповедью ненасилия, непротивления злу, наставлениями о созерцательном смирении и нравственном самоусовершенствовании. Он, Столыпин, – не пророк, а диктатор – намерен спасти державу силой. И в этом споре победит он, а не старец, – судьей тому будет сама История!..

Все же обращения Толстого уязвляли его. По какому праву яснополянский отшельник смеет поучать? Ладно бы еще в личных письмах. Но своими проповедями, обращенными уже не к Петру Аркадьевичу, а к общественности, старец возбуждал ее против усилий властей по наведению порядка, тем самым – против Столыпина. Министр приказал Зуеву приставить к графу осведомителя и вскоре стал получать подробные донесения о времяпрепровождении Льва Николаевича. Донесения были подписаны агентом «Блондинкой». Престарелый граф – и блондинка. Сопоставление вызывало у него усмешку.

Казалось, он победил. Опальный, больной, исторгнутый даже своей семьей и понявший крах своих иллюзий, пророк простился с земным существованием на безвестном полустанке, а Петр Аркадьевич был на вершине могущества. Едва получив донесение о смерти старца, с мстительным чувством, которого даже несколько устыдился, он не продиктовал, а написал своею рукой докладную записку Николаю II: «Сего числа, в 6 часов 5 минут утра, на станции Астапово, Рязано-Уральской дороги, скончался на 83 году жизни граф Лев Николаевич Толстой. О чем приемлю долг всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству». Их величество удостоили послание высочайшей резолюции: «Господь Бог да будет ему милостивым судьею. Николай». В этих словах тоже чувствовалось облегчение.

И вдруг, на следующий день после смерти писателя, универсанты и рабочие выступили продолжателями спора на его, Толстого, стороне – за отмену казней и жесткого курса!.. Вот как?..

Петр Аркадьевич предложил министру народного просвещения Кассо принять строгие меры. Участники незаконных сходок были исключены из учебных заведений, а подстрекатели – сосланы. Профессора-либералы попытались выступить в защиту своих питомцев, пригрозили отставкой. Петр Аркадьевич приказал уволить профессоров от должностей. Утвердил новое положение о лишении университетов автономии, запрещении собраний в аудиториях и других мерах, которые либералы окрестили «драконовскими». Со студенческими волнениями, продолжавшимися до самой нынешней весны, справиться удалось. Но по прежнему опыту Столыпин знал: одними высылками да волчьими билетами с бунтующей молодежью не разделаешься: нужно влиять на умы, посеять недоверие к идеям, разобщить. Воспитывать так же, как парламентариев. В университете профессор Самоквасов сделал доклад о происхождении и патриотическом значении «черных сотен», научно доказал, что возникли-де они еще в X веке, в эпоху объединения славяно-русских племенных княжеств под властью первых киевских Рюриковичей, и были чуть ли не ядром народных ополчений. Профессор смело вывел «преемственность» между теми черными сотнями и нынешними, из чего напрашивался вывод: подвиги дружинников «Союза русского народа» и «Союза Михаила Архангела» – суть исторические. Правда, даже не исчерпав всех своих аргументов, Самоквасов вынужден был покинуть аудиторию под улюлюканье студентов-универсантов. Но так ли, сяк ли – молодежь одолели.

Столыпин принял меры и в армии, учредил советы по нравственному развитию нижних чинов – в духе преданности и любви к царю и ненависти к зловредным революционным пропагандам. Из губерний все еще поступали сведения о брожении в деревнях. Министр предвидел и это. Его реформа предусматривала противодействие нищих и слабых, тех, чьи земли должны были перейти в руки сильных. Он сделал ставку на сильных.

В целом как будто бы все шло так, как ему хотелось. Но продолжались стачки по фабрикам и заводам. Судя по департаментским сводкам, с каждым месяцем их становилось больше, требования забастовщиков звучали все более дерзко. Что им надо? На смену застою минувших лет промышленность пошла на подъем. Заработали с полной нагрузкой предприятия, открываются новые, на бирже повышаются в цене акции, поднялся средний заработок, меньше стало безработных – в чем же причина новых стачек? Что изменилось? Не может же сам факт смерти писателя – пусть и великого, пусть гения – взорвать общество. Что-то накапливалось, вызревало… Почему подвластные Столыпину службы не уловили тайных токов?..

Надо разобраться.

А спор с Толстым продолжался. Письма Льва Николаевича Столыпин хранил не дома, а в служебном сейфе. Сюда же положит он и последнее письмо. Не отправленное адресату. Так и оставшееся в черновике и теперь, спустя месяцы, добытое «Блондинкой».

Петр Аркадьевич поправил на переносице очки:

«Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России… Деятельность Ваша, все более и более дурная, преступная, все более и более мешала мне окончить с непритворной любовью начатое к Вам письмо. Не могу понять того ослепления, при котором Вы можете продолжать Вашу ужасную деятельность – деятельность, угрожающую Вашему материальному благу (потому что Вас каждую минуту хотят и могут убить), губящую Ваше доброе имя, потому что уже по теперешней вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи. Губит же, главное, Ваша деятельность, что важнее всего, Вашу душу. Ведь еще можно было бы употреблять насилие, как это и делается всегда во имя какой-нибудь цели, дающей благо большому количеству людей, умиротворяя их или изменяя к лучшему устройство их жизни. Вы же не делаете ни того, ни другого, а прямо обратное. Вместо умиротворения Вы до последней степени напряжения доводите раздражение и озлобление людей всеми ужасами произвола, казней, тюрем, ссылок и всякого рода запрещений, и не только не вводите какое-либо такое новое устройство, которое могло бы улучшить общее состояние людей, но вводите в одном, в самом важном вопросе жизни людей – в отношении их к земле – самое грубое, нелепое утверждение того, зло чего уже чувствуется всем миром и которое неизбежно должно быть разрушено – земельная собственность. Ведь то, что делается теперь с этим нелепым законом 9-го ноября, имеющим целью оправдание земельной собственности и не имеющим за себя никакого разумного довода, как только то, что это самое существует в Европе (пора бы нам уж думать своим умом) – ведь то, что делается теперь с законом 9-го ноября, подобно мерам, которые принимались правительством в 50-х годах не для уничтожения крепостного права, а для утверждения его.

Мне, стоящему одной ногой в гробу и видящему все те ужасы, которые совершаются теперь в России, так ясно, что достижение той цели умиротворения, к которой Вы, вместе с Вашими соучастниками, как будто бы стремитесь, возможно только совершенно противоположным путем, чем тот, по которому Вы идете: во-первых, прекращением насилий и жестокостей, в особенности казавшейся невозможной в России за десятки лет тому назад смертной казни, и, во-вторых, удовлетворением требований с одной стороны всех истинно мыслящих, просвещенных людей, и с другой – огромной массы народа, никогда не признававшей и не признающей прав личной земельной собственности.