Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Течение киевских празднеств не нарушалось. Ни на йоту не было отступления от намеченной программы. Однако общество, пресса, обыватели – все жили сенсацией. Новые и новые сведения входили в оборот. Уже на другой день после покушения стало известно, что преступник – агент охранки и анархист. Так кто же направлял его руку? Одни безапелляционно утверждали: акт совершили революционеры. Другие, напротив, с той же убежденностью доказывали: стреляли свои же, из полиции. Все шире распространялась версия об «охранной пуле». По одному из получивших широкое хождение предположений охранка просто хотела инсценировать покушение на премьер-министра, чтобы потом за успешное предотвращение террористического акта получить щедрое вознаграждение, но-де в последнюю минуту потеряла контроль над злоумышленником. И всех озадачило поведение Николая II и его свиты: ни для кого не прошло без внимания, что царь даже не наведался к своему первому министру, никак публично не выказал своего соболезнования, и даже свитские не оделили премьера вниманием – как один, кроме Коковцова, отправились вслед за императором в Овруч.

Слухи слухами, но тем же часом слуги Фемиды продолжали ткать свою пряжу. Новые и новые листы, последовательно пронумерованные, ложились в папку «Дела о преступном сообществе, поставившем себе целью насильственное изменение в России установленного законами образа правления, одним из участников которого, Д.Г. Богровым, было совершено покушение на статс-секретаря П.А. Столыпина». Да, «о преступном сообществе» – хотя ход расследования уже с полной очевидностью подтверждал: террористический акт совершен при прямом потворстве охранной службы. И если бы служители Фемиды беспристрастно придерживались логики фактов, им надо было бы уяснить лишь одно: злоумышленнику ли удалось обмануть легковерных чинов полиции, или сами эти чины воспользовались услугами наемника.

Генерал Курлов принимал все меры, чтобы сбить следствие с правильного пути и запутать следы. На следующее утро после покушения он отстранил подполковника Кулябку от должности начальника охранного отделения, временно назначив на его место ротмистра Самохвалова, отдал распоряжение и ему, и начальнику губернского жандармского управления Шределю приступить, параллельно с прокурорским расследованием, к «Переписке в порядке Положения о Государственной охране по делу о вредной в политическом отношении деятельности Мордко Гершовича (именующего себя Дмитрием Григорьевым) Богрова». За скромным словом «переписка» скрывалась целая система устрашающих действий: повсеместные обыски, аресты, допросы «с пристрастием».

При первом же, в ночь после выстрелов, обыске на квартире Дмитрия Богрова были заключены под стражу горничные, швейцар, дальние родственники террориста, оказавшиеся в доме на Бибиковском бульваре. Заодно полиция задержала двух молодых людей, стоявших в этот час недалеко от подъезда. В записных и деловых тетрадях помощника присяжного поверенного были также обнаружены какие-то фамилии и адреса.

– Арестовать всех! Родственников, знакомых, знакомых их знакомых! Чем больше, тем лучше! – распорядился товарищ министра.

И покатилось. Уже не только троюродных и четвероюродных дядек, теток, племянников, но и однофамильцев террориста, застигнутых на службе, за обеденным столом, в постели, выволакивали, бросали в арестантские кареты и доставляли в дома предварительного заключения, тюремные замки, казематы и крепости.

Отдельного корпуса жандармов подполковник Тунцельман-фон-Адлерфлуг уведомлял начальника Киевского губернского жандармского управления, что им арестован производитель гидрографических работ мичман Лев Багров на судне «Буря», от роду 30 лет, лютеранского вероисповедания.

Кое-где по империи аресты коснулись даже Бугровых и Бобровых, не говоря уже о всех иных, на кого в связи с киевским злоумышлением поступили анонимные доносы. «Список лиц, ликвидированных по связям Богрова», рос с необычайной быстротой. «Экстренные», «совершенно экстренные», «особо важные», предназначенные «для точного и немедленного исполнения» распоряжения, предписания, указания и протоколы неслись из Киева.

А в Киев ответно сыпались из Петербурга, Москвы, Одессы и других городов однотипные донесения: «Арестован, заключен в тюрьму, обыском ничего преступного не обнаружено, отобранная переписка направляется…»

– Продолжать ликвидации! – настаивал Курлов. – Мы распутаем этот зловещий клубок!

А сам думал: «Чем больше арестовано лиц, тем

больше бумаг. Чем больше бумаг – тем больше надежды, что все окончательно запутается». В глубине души Павел Григорьевич верил, что в конце концов все обернется для него наилучшим образом.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Докладываю здоровье министра лучше. Врачи очень довольны его видом. Осмотрев высказали мнение что в настоящее время есть девяносто процентов за то что осложнений не будет но категорически могут высказаться окончательно не ранее двух дней.

Генерал-майор Шредель

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Третьего сентября, в день приезда жены, Столыпин почувствовал облегчение: совсем здоров, только тяжесть в животе справа. Воспрянул духом. Снова сосредоточился мыслями на делах, на всем, что ждало после возвращения в столицу. Немедленно утвердить «Инструкцию о повсеместном привлечении секретных сотрудников». Принять крутые меры против забастовщиков в портах Черного моря. Разобраться с Курдовым. Поставить перед Николаем II вопрос о Распутине ребром: или – или!.. Теперь, после случившегося в театре, исход спора ясен. Даже царь не осмелится поднять руку на министра. Парадоксально, но он, Петр Аркадьевич, мог бы поблагодарить этого неудачливого юнца в пенсне – своими выстрелами он рикошетом попал во всех, нынешних и будущих, противников Столыпина. Если бы не постарался кто-то другой, впору самому Петру Аркадьевичу было придумать это покушение. Да вот кто постарался?.. Нет, без милейшего Павла Григорьевича не обошлось… Сколько же времени уйдет на выздоровление? К рождественскому посту встанет он на ноги?..

Палата наполнена солнечным светом. В таком покое, в легкой искрящейся тишине думалось хорошо и энергично. Много месяцев не испытывал он подобной умственной бодрости. Вот только бы скорее встать! Дел, столько дел! Пусть выздоровление будет засчитано за выпрошенный у царя отпуск…

И вдруг к вечеру наступило резкое ухудшение. Поднялся жар. Врачи не могли умерить его никакими лекарствами. И снова накатилась боль. С каждой минутой она становилась мучительней. Жгли бы на костре – и то, наверное, было бы терпимей. Он в кровь кусал губы, не в силах сдержать стонов.

– Я так и знала!.. – заламывала руки Ольга Борисовна. – С Аптекарского острова знала!.. – Отирала пот, заливавший его лицо, успокаивала: – Потерпи, дружочек, потерпи! Доктора говорят: обычное обострение… Но почему не приехал он?

Столыпин понял, кто этот «он». Занят своими играми…

Считал, что хорошо знает царя. И все же не представлял, что столько в нем равнодушия. Не к своим приближенным. К судьбе России… А он, Петр Аркадьевич, знал ли? Выходит, ошибался?.. Неужели такая же иллюзия то, что он знает и понимает русский народ и чаяния самой России?.. Тогда зачем же… Во имя чего?..

Снова собрались в палате доктора. Осматривали, прослушивали, ощупывали. Отошли к балконной двери, переговариваясь. Он не мог уловить. Голоса глушил жар, в голове гудело, и не унималась боль.

Профессор-баритон наконец сказал:

– Рана тяжелей, чем мы полагали, ваше высокопревосходительство. Повреждена правая доля печени. Крепитесь. Организм у вас могучий. И будем уповать на милость господнюю…

Значит, приговор?.. Не может быть! Год назад… Ровно год назад он испытал судьбу, когда поднялся в воздух на «Фармане» штаб-ротмистра Мациевича, эсера-боевика. Тогда не было страха. Верил, что не может умереть. Неужели судьба дала ему лишь отсрочку? Всего год! Боже, как мало… Распутин: «В Симеонов день…» Случайное совпадение?.. Деготный мужик!.. Почему?.. «Вам нужны великие потрясения – мне нужна великая Россия!» Как прозвучали эти его слова с думской трибуны – прозвучали над всей Россией!.. Неужели же тот государственный переворот, который должен был послужить возвеличению империи, привел к распаду, породил это исчадье – Распутина? Породил этого юношу в пенсне с пятнами на щеках?.. Выходит, это он сам себя… Как скорпион. Как же так?.. «Добрыми намерениями вымощен путь в ад». Банально… Ложью нельзя родить правду, бесчестьем – честь, жестокостью – утвердить добро… А это чье? Нет, это не его… Это – старца!..

Неужто он все еще ведет спор с яснополянским стариком? «…Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого Вы знаете и, странно сказать, любите его, но не понимаете всей степени его несчастия и не жалеете его, как того заслуживает его положение. Человек этот – Вы сами…» Но ведь он победил в их споре! Победил потому, что Толстой проиграл! Победил потому, что старик умер, отторгнутый обществом, семьей, доведенный до отчаяния, на каком-то безвестном полустанке. А он, Петр Аркадьевич, живой, исполненный сил, с энергией продолжал осуществлять свои преобразования!.. Неужели судьба дала ему всего год?.. Неужели он проиграл?.. «Давно уже я хотел писать Вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга…» Почему-то граф не отправил этого письма. Его доставил в департамент полиции агент, снявший копию, когда ворошил архив опального писателя в Ясной Поляне. Помнится, Зуев доложил, что кличка агента – «Блондинка». Та самая, которая не пощадила и великого артиста?.. А он, Петр Аркадьевич, на могилу великого старика вместо слез и белых цветов послал «Блондинку»… И все же ошибался и мудрец! Он всех равнял по себе и не мог понять, что существует напиток власти, пьянящий крепче всех других напитков на свете. Власти – пусть и ценой азефов?.. Как сказал тот, Покровский: «Язва чересчур глубоко проникла и приняла омерзительный, гадкий вид и грозит заразить весь государственный организм». Посмел даже большее: «Эта политика – в угнетении, в полном угнетении всякой гражданской жизни, в полицейском насилии, в ужасе полицейских застенков, в тюрьмах и виселицах…» Покровскому, он помнит, рукоплескали те, кто сидел слева. А он приказал арестовать друга детства, Сашу Лопухина… С каким достоинством Саша вручил ему тогда только что полученное из Парижа письмо, в котором революционеры благодарили его за все, что он сделал для раскрытия истины. Он знал истину?.. Она стоила ему пяти лет каторги… В том споре с самим собой и с Лопухиным он тоже победил?.. Думал – да. Но сейчас Саша в Сибири, а он умирает в Киеве. Перед Сашей преклоняются, Саше сочувствуют, а он, оказывается, не нужен никому. Никому! Ни царю, ни народу. Ради чего же все это, во имя чего?.. Нет, Толстой не победил, жизнь доказала!.. И Саша не победил… Но неужели проиграл и он?.. Не правы оба? А кто же тогда прав? «Русский народ просыпается к новой борьбе…» Нет, нет! Это было бы слишком жестоко! Не может быть! Они тоже не правы!.. Кто же тогда прав?.. «Таракашка…» Боже, как это было давно… Карета в залитой грязью колее, Ясная Поляна, огромный чернобородый старик в поддевке… И его указующий перст… Предостерегающий, будто разглядел через годы… «Не могу понять того ослепления, при котором Вы можете продолжать Вашу ужасную деятельность… Вас каждую минуту хотят и могут убить…» Неужели предвидел?.. И этого юнца с пятнами на лице?.. Пистолет в его руке?.. По ковровой дорожке… Все ближе… Еще шаг, еще… Черный фрак… Судьба. Сам породил… Юноша будет расплачиваться за свое рождение… Разве его в том вина?..

Столыпин размежил веки. Свет обжег глаза.

– Оля, позови детей… – Ему было трудно размыкать челюсти. – Прошу… Скажи им о моей… воле… – Со словами прорывался хриплый стон. – Прошу… этого юношу… стрелявшего… помиловать… Не казнить…

Жгучая боль останавливала дыхание. Комната словно бы преобразилась. Наполнилась дымом. Сквозь дым продирались языки огня. Тишины не было. В уши давили голоса. «Вы жадною толпой…» Кто это? Чей голос? Чушь! Он не мог слышать… Да, Михаил Юрьевич – их рода, рода Столыпиных. И рос в том имении, которое потом унаследовал отец Петра Аркадьевича и где прошло его собственное детство… Одна деревня… Какие разные дороги… Бабушка вспоминала: «Несносный был мальчишка…» На дуэли… «Вы, жадною толпой…» Имя в истории России навечно. А он – вместо слез и белых цветов… «Человек должен служить добру, а Вы с ног до головы в крови народной…» Кто это?.. Опять яснополянский провидец?.. Как жжет!.. Почему, когда меняли повязку, кровь была черной? Или так всегда? Он не помнил. Никогда, после Саратова, он не присутствовал при исполнении… Когда пороли мужиков, кровь брызгала алая… Почему у него черная?.. Душит! Как же без меня?.. Пропадет Россия!..

Он впал в беспамятство. Однако боль была так сильна, что и потеряв сознание он метался, скрежетал зубами и стонал.

Профессор Маковский подошел к Ольге Борисовне и беспомощно развел руками:

– Мужайтесь… Печень – и кровотечение в брюшную полость, вызвавшее перитонит. Медицина бессильна…

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. СРОЧНО. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Сегодня 5 сентября 10 часов 10 минут пополудни скончался шеф жандармов.

Генерал-майор Шредель

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. КИЕВ. НАЧАЛЬНИКУ ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

Предлагаю безотлагательно телеграфировать результатах розыска и дознания по делу о злодейском лишении жизни министра внутренних дел статс-секретаря Столыпина.

Директор Зуев

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Обыски оказались безрезультатными. Указаний на соучастников пока не добыто.

Генерал-майор Шредель

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

5-го сентября. Понедельник

Спал хорошо в своей уютной каюте. Встал около 9¼. Утро было сырое и прохладное. Читал бумаги. Завтракали в 12½. Пришли в Чернигов в 3¼ с опозданием в ¼ из-за очень малой воды. Город и реки расположены очень красиво. У пристани встреча должностных лиц, депутаций и проч.; караул от 176-го пех. Переволочинского полка. Поехал в коляске в город в Спасо-Преображенекий собор и затем в Борисоглебскую церковь. Тут же па площади произвел смотр Переволочинскому полку и массе черниговских потешных. Посетил дворянское собрание, пил чай с дамами и осмотрел часть музея земства – украинских древностей. По дороге на пристань заехал в Феодосиев городок, где были собраны крестьяне всех уездов губернии. В 6½ вернулся на пароход и отвалил на нем в обратный путь. Сели обедать в 8 ч. Было тихо, но холодно. Опять вдоль реки начали зажигать арки с иллюминациею. Лег спать раньше.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

По всем весям в соборах и церквах шли панихиды по новопреставленному рабу божьему Петру, верному слуге царя, положившему живот свой за престол и отечество. Киевская Дума начала сбор пожертвований на памятник Столыпину. Но его смерть не вывела из равновесия столичные биржи. Сделки, обороты, требования иностранной валюты, обмен дивидендных бумаг, купля и продажа акций всевозможных компаний и товариществ шли своим чередом. Конъюнктура была хорошая, хотя все больше сказывался неурожай. Бойко шла и торговля. Все было так, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. Жизнь повсеместно катилась в прежней колее. Правда, в общественном мнении Столыпин из изверга временно превратился в мученика. Сверху же шла тема: с намеченными реформами следует еще повременить – страна-де так и не успокоилась.

Николай II все еще находился в Чернигове. В полном соответствии с намеченным ранее расписанием он вернулся в Киев и сразу же начал готовиться к отъезду в Крым. Ни он сам, ни августейшая семья и даже никто из свиты участия в панихидах не приняли. Разнотолки вызвала и высочайшая благодарность, объявленная врачам, пользовавшим Столыпина. За что благодарность – за то, что не смогли излечить?..

Курлов понял, что в его судьбе наступает решающий момент. Прежде чем поспешить к дворцовому коменданту, он решил произвести разведку – обратиться к Коковцову, молва еще до официального назначения утвердила его на посту премьер-министра.

– Какие последующие меры надлежит мне принять в связи с происшедшим?

– Исполняйте прежние обязанности, – сухо ответил Коковцов. – Окончательное решение отложим до назначения нового министра внутренних дел.

Павел Григорьевич опешил: кого же собираются назначить? В его душе тревога боролась с радостным предчувствием.

– А кто предположен министром?

– Персоналии обсуждаются.

Надо поторопиться, а то в суматохе могут и позабыть. Курлов разыскал флигель-адъютанта:

– Какие будут распоряжения, ваше высокопревосходительство?

– Оставайтесь в Киеве. Доводите дело до конца.

– Вы отбываете с государем в Крым? От кого же мне получать указания? – Курлов медлил, тянул. Наконец решился: – Кто вступит на пост министра?

Дедюлин разгладил холеную бороду.

– Запамятовали? Я же говорил вам, генерал: предположен нижегородский губернатор Хвостов.

У Павла Григорьевича перед глазами поплыли круги: «Обмишурили!.. Использовали – и предали!..» Сквозь глухоту, заложившую уши, он еле расслышал бас дворцового коменданта:

– Революционер-террорист – это по вашей части. Наше мнение, непреложное для судейских: Столыпин убит по наущению революционной партии. Оставайтесь в Киеве и доводите дело до конца.

Царский поезд уже стоял на всех парах. Николай II и Александра Федоровна торопились уехать из Киева: как доложили государю, в Петербурге накануне было дано начало автомобильному состязанию, моторы находились в пути, а он непременно хотел встретить их в Севастополе, чтобы наградить победителей жетонами. Но перед отъездом предстояло решить с назначением председателя совета министров.

Коковцов был срочно приглашен на аудиенцию. С преклоненной головой выслушал царскую волю. Однако же позволил себе спросить, кто намечается министром внутренних дел. И когда услыхал, что губернатор Хвостов, воспротивился:

– Не судите меня, государь, но если вы назначите Хвостова, то освободите меня. С этой личностью, о которой мне известны лишь самые недобрые сведения, я не могу служить вам и России.

Царь терял терпение. Шаркал ногой. В дверь заглянула Александра Федоровна.

– К вопросу о назначении министра мы еще вернемся, – уступил он.

– И еще одна нижайшая просьба: необходимо назначить сенатское расследование по поводу убийства статс-секретаря Столыпина.

– Зачем? Если мы несем наказание божье, то несем его заслуженно.

– И все же тщательное расследование всех обстоятельств необходимо, – настоял Коковцов. – Мы должны избавить общественность от разнотолков. Смею порекомендовать вашему величеству председателем комиссии сенатора Трусевича как наиболее осведомленного в делах государственной охраны.

– Хорошо. Согласен, – снова с досадой шаркнул царь. – У вас все?

Коковцов наклонил голову и спиной отступил к двери.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

7-го сентября. Среда

Встал в 8 час. Утро стояло отличное и солнечное. Поехал с Аликс и детьми на станцию. Проводы Киева были такие же горячие, как при встрече. В 11 час. поехали в Полтаву и дальше. Много читал и отдыхал, переживая и хорошие и грустные впечатления путешествия. Во всем да будет воля божия.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Карету перестало раскачивать и бить на ухабах. За безоконной стенкой ее послышались команды. Дверь распахнулась, и Богрова выволокли на каменную площадку.

Было совсем светло, но без теней. Площадку огораживали трехсаженные пали. В них были прорезаны ворота, выкрашенные в косую черно-желтую полоску. Противоположная стена – кирпичная, старая, с прорезями бойниц. А с краю еще одни ворота, около них – полосатая будка. Солдат с винтовкой.

Конвоиры, обступив арестанта со всех сторон, повели его к этим вторым воротам. Туфли цеплялись за острые булыжники.

Звучали голоса. Скрежетали замки. Богров мало что соображал. Но когда ввели в распахнутые ворота, словно споткнулся: перед ним зияла наклонно уходящая вниз, под землю, гигантская труба. С дальнего конца ее надвигался непроницаемый мрак, не рассеиваемый единственным фонарем над сводом. Из колодца наплывал каменный сырой холод и смрад.

– Шевелись! – унтер пнул арестанта в спину.

В конце туннеля, за решетчатой стальной перегородкой, оказалась круглая сводчатая зала. В нее выходили двери с «глазками». Затем, за решеткой же, лежал еще один коридор. Одолев весь подземный лабиринт, конвоиры остановились у самой крайней маленькой двери. Отворили ее и захлопнули. Богров оказался в узкой, в два шага шириной, с наклонным потолком, камере. Свет в нее проникал через отверстие в потолке размером в четыре кирпича. Отверстие было застеклено и забрано в решетку. От духоты и вони Дмитрия вырвало.

«Косой капонир» Киевской военной крепости… Богров знал, что это такое. О каземате шла мрачная слава со второй половины прошлого века. Когда-то капонир предназначался для хранения снарядов и иного артиллерийского имущества. Поздней, после утраты крепостью боевого назначения, он был превращен в гарнизонную гауптвахту. Но последние десятилетия использовался как военно-политическая тюрьма, причем исключительно для содержания в ней самых опасных преступников. Через «Косой капонир» прошли польские повстанцы, участники революционных выступлений пятого года, восставшие саперы и солдаты Селенгинского полка в седьмом… За все десятилетия из капонира никому не удалось совершить побега. Мало кто был отправлен отсюда и в каторжные работы, а тем более на поселение: для большинства заключенных «Косого капонира» выход за тюремные пали означал короткую дорогу к месту исполнения приговоров. Военным – расстрел, гражданским – казнь через повешение…

Шаги смолкли. Тишина, темень и смрад навалились на Дмитрия. Легкие его судорожно трепетали, не принимая воздух каземата, если можно было назвать воздухом это промозглое и влажное нечто, годами лишенное притока извне. Богрову казалось, что он медленно погружается в сточную яму. Почему он здесь?.. Столыпин?.. Не может быть!.. Он хочет на свет, на ветер, на берег Днепра!..

Он затарабанил в окованную железом дверь, но звуки ударов потонули в глухоте.

Следствие по делу о покушении на статс-секретаря Столыпина продолжалось. Хотя Коковцов и настоял перед Николаем II на рассмотрении всех действительных обстоятельств убийства и со дня на день в Киеве ожидался приезд сенатора Трусевича, наделенного правами обследовать деятельность любого из должностных лиц, прикосновенных к организации охраны во время минувших торжеств, – жандармские и прокурорские чины получили неукоснительную установку: официальная версия должна полностью соответствовать «видам правительства». Иными словами, надобно доказать, что Столыпина убил революционер. Это помогло бы и впредь бороться против всякого инакомыслия, против всех смутьянов и подстрекателей. Но для успеха такой версии нужно было добиться от убийцы признания в принадлежности к какой-либо из антиправительственных партий, а также выдачи своих соучастников.

Однако Богров упорно стоял на своем:

– Я действовал сам! Без наущения! По собственной воле!..

Допросы снимались тут же, в «Косом капонире». Арестанта лишь приводили в соседнюю камеру, более просторную и лучше освещенную.

– Объясните побудительные причины, – вкрадчиво настаивал следователь.

– Хотел отомстить главному виновнику российской реакции и преследования инородцев.

– Согласитесь: не убедительно. Как же так: сами агент охраны, секретный сотрудник на жалованье – и поднимаете руку на своего министра? Реакция, инородцы?.. – Следователь брезгливо пожимал плечами. – Но если уж на то пошло, вы сами своей ревностной службой способствовали осуществлению целей вашей будущей жертвы. Не логично. Признайтесь: вы умышленно, по заданию партии, согласились сотрудничать с охраной, чтобы в удобный момент… Тогда все становится на свои места.

– Нет, я сам!

На бледном, в пятнах, лице арестанта блуждала хмельная улыбка. Богров охотно рассказывал и о своих давних анархистских увлечениях и о выполнении заданий охранных отделений в Киеве и Петербурге, и обе эти половинки не совмещались, между ними не было логической связи и простого здравого смысла. Ничего не дали и повсеместные аресты «по связям» – все схваченные родственники, знакомые и однофамильцы Богрова оказались непричастными к убийству. Отец и мать террориста по-прежнему находились в Германии, боялись возвращаться в Киев. Швейцар и служанки дома на Бибиковском бульваре рассказали, правда, что какие-то молодые люди посещали злоумышленника. Но кто они, где они?.. Он же, будто цепляясь за спасательный круг, твердил одно и то же:

– Я сам!

Казалось, упорно твердя это, он испытывал облегчение. Словно бы эти каменные своды – надежное для него укрытие. В чем причина столь странного поведения арестанта на краю пропасти?.. Чего-то страшится? Но что страшней ожидающей его участи? На что-то надеется?.. Не хочет казаться самому себе мелкой сошкой – лишь исполнителем чужой воли? Меряет себя по Сазонову и Каляеву?..

При обыске в квартире Богрова, кроме шестизарядного «бульдога» и мешочка с патронами да еще солдатского штыка, тоже ничего предосудительного обнаружено не было. Разве что разномастные политические брошюры, какие можно увидеть в библиотеках многих его сверстников. Но повеление нужно выполнять, и прокурор приказал своему помощнику разыскать в служебной библиотеке нелегальных изданий «Манифест анархистов-коммунистов» и целую страницу из этого сочинения переписал в свое обвинительное заключение. Тем часом дворцовый комендант Дедюлин снесся по телеграфу с генерал-губернатором и поставил его в известность, что государь настаивает не тянуть со следствием и в кратчайший срок разрешить сие дело. Уже своей властью он отозвал из Киева полковника Додакова и вице-директора департамента полиции Веригина, приказав им отбыть в Крым. Курлов же остался, чтобы направлять деятельность ГЖУ и охранного отделения. Лишь один подполковник Кулябко оказался отстраненным от дел.

На шестой день после происшествия в Городском театре следствие было завершено. Дело назначено к слушанию в киевском военно-окружном суде на 9 сентября. Командующий войсками военного округа, согласно правил о местностях, объявленных на положении усиленной охраны, приказал назначить в качестве временных членов суда пять штаб-офицеров от армейских корпусов. Заседание решено провести там же, в «Косом капонире», при закрытых дверях.

Перед началом слушания дела один армейский полковник и четыре подполковника были приведены к присяге. Вслед за священником они повторили:

– Обещаюсь и клянусь всемогущим богом перед святым его евангелием и животворящим крестом господним хранить верность его императорскому величеству государю императору, самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ перед законом и перед богом на страшном суде его. В удостоверение сего целую слова и крест спасителя нашего. Аминь!

Судьи расположились в большой камере – той, где в седьмом году ждали решения своей судьбы сто двадцать солдат Селенгинского полка. Впервые за годы рамы окон были выставлены и помещение проветрено. Кроме председательствующего, временных членов, прокурора и секретаря, в стороне на грубо сколоченной скамье сидел единственный свидетель, подполковник Кулябко. Перед председательствующим, генерал-майором Рейнгартеном, внушительно громоздились на столе десять томов следственного делопроизводства.

Генерал-майор огласил обвинительный акт, особо выделив брошюру «Манифест анархистов-коммунистов»:

– Осмотром брошюры установлено, что цель анархистов-коммунистов – создать человека «без бога, без хозяина и без власти». Рядом с уничтожением частной собственности должно идти «полное уничтожение государства, достигнуть этого можно путем восстания, во время которого будут взорваны казармы, жандармские и полицейские управления, расстреляны наиболее видные военные и полицейские начальники…»

Эта цитата как нельзя более эмоционально воздействовала на временных членов суда. Впрочем, строевые штаб-офицеры заранее готовы были вынести любое решение, которое потребует от них генерал.

Военный судья продолжал:

– …во исполнение задач и целей означенного сообщества, в качестве члена его, участвовал в совещаниях этого сообщества при обсуждении вопроса об организации убийства председателя совета министров статс-секретаря Столыпина, что предусмотрено первой частью 102-й статьи Уголовного уложения…

– …умышленно, с целью лишения его жизни, произвел в него на расстоянии двух-трех шагов из заряженного револьвера системы «Браунинг» два последовательных выстрела… от коих повреждений статс-секретарь 5-го того же сентября скончался, что предусмотрено первым параграфом 18-й статьи Положения об усиленной охране…

– …вследствие распоряжения киевского, подольского и волынского генерал-губернатора настоящее дело передано на рассмотрение киевского военноокружного суда для суждения и наказания виновного по законам военного времени!

Богров, признав себя виновным в убийстве Столыпина, отрицал свою принадлежность к какому-либо сообществу и чье-либо соучастие в террористическом акте.

В девять часов вечера председательствующий объявил приговор:

– «Киевский военно-окружной суд постановил: первое – подсудимого, помощника присяжного поверенного Мордко Гершковича (он же Дмитрий Григорьев) Богрова, как признанного виновным в участии в сообществе, составившемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного основными государственными законами образа правления и в предумышленном убийстве председателя совета министров статс-секретаря Столыпина по поводу исполнения им своих служебных обязанностей – лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение и, второе, – вещественные по делу доказательства, находящиеся в особом пакете при деле, оставить при деле; две пустые гильзы и пулю предать уничтожению, револьвер, обойму с пятью боевыми патронами возвратить наследникам подсудимого Богрова с соблюдением правил, предписанных по закону для приобретения и хранения оружия и боевых патронов…»

Когда осужденного вывели из залы, военный судья приказал всем остальным участникам заседания задержаться и огласил особое постановление, которое военный прокурор должен довести до сведения надлежащих властей: о преступном поведении начальника