Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

– Но не откажется ли он от сотрудничества с нами из-за волны последних разоблачений? – высказал сомнение заведующий ЗАГ.

– В крайнем случае сами пригрозите ему оглаской компрометирующих материалов.

– У меня нет наводки на этого агента, – вынужден был признаться Красильников.

Это признание директор встретил со снисходительной улыбкой:

– Видите, как оберегал Гартинг свой источник. Учитесь. – Он открыл сейф, вынул узкую продолговатую коробку, перебрал плотные карточки. – Запомните. Парижский адрес Ростовцева: бульвар Распай, двести пятьдесят. Там же находится издательство медицинской литературы, им образованное, однако же субсидируемое нами.

«Со своим планом частного сыскного бюро я не так уж и оригинален, – с досадой подумал Александр Александрович. – Сколько же должен я платить этому агенту?..»

– Ростовцев получает две тысячи франков вознаграждения помесячно. Соответствующая сумма включена в новую роспись секретных расходов заграничной агентуры, утвержденную господином министром, – директор пододвинул чиновнику особых поручений листок, густо испещренный цифрами. – Агентурные расходы не подлежат отчетности.

Красильников не смел глазам своим поверить – это был поистине царский подарок.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Серго, уезжая из Лонжюмо, думал задержаться в Париже лишь на несколько часов. Он считал, что Заграничная организационная комиссия, созданная после совещания членов Центрального Комитета РСДРП, – это боевой штаб, с энергией и страстью уже занявшийся подготовкой всероссийской конференции. Серго ошибся. В штабе – как уж там получилось? – большинство мест заполучили примиренцы. Ушли не часы, а дни, пока члены комиссии решали: посылать уполномоченных или не посылать? Наконец согласились.

Каждый уточнил маршрут. Серго выбрал Киев – Ростов – Баку – Тифлис. Дальше – по обстановке. Адреса явочных квартир нужны ему были только для первых двух городов. Закавказье он знал превосходно.

– Пока можем дать вам всего четыреста франков. Сами знаете, денег в партийной кассе мало, – сказал секретарь комиссии.

«Четыреста франков – немногим больше ста рублей, – прикинул Серго. – Едва хватит, чтобы добраться до Баку…»

– Потом подошлем еще, – успокоил секретарь. – По первому запросу.

Обсудили «технику»: линии связи, сроки, шифр для переписки с ЗОК. Секретарь посоветовал Серго пробираться в Россию через Лейпциг: там главный транспортер партии Пятница. Его помощник Матвей хорошо наладил переправку нелегалов через границу в районе Сувалок.

Но Орджоникидзе не было нужды пробираться тайно. Его паспорт на имя Аслана Навруз-оглы Гусейнова был выправлен по всем правилам и мог выдержать любую проверку. К тому же он решил ехать не через Германию, а через Австро-Венгрию: надо непременно навестить Юзефа.

В такую жару Серго ухитрился простудиться. Наверное, перекупался на прощание в студеной Иветте. А чуть простудится – сразу и ангина и воспаление уха – память о сибирском этапе.

– Сходите к эскулапу нашей колонии, – посоветовал секретарь. – Яков Отцов – старый партиец. Врачует всех – приезжающих и отъезжающих. К тому же не может быть и речи ни о каком гонораре.

Серго направился по указанному адресу. Представил себе бедняка доктора в поломанном, обмотанном ниткой пенсне на изможденном лице. Во Франции российские дипломы не признавались. Своих-то пациентов эскулапы врачевали, а на пропитание зарабатывали мытьем посуды в ресторанах или разноской молока по утрам.

У подъезда респектабельного, с атлантами по фасаду, дома на бульваре Распай красовалась зеркальная табличка: «Медицинское консультационное бюро доктора медицины Берлинского университета Я.А. Житомирского». «Перепутал адрес? – подумал Серго. „Я“ – Яков, имя совпадает. Значит, Отцов – партийная кличка? Зачем же открыл настоящую фамилию? Не думает возвращаться в Россию?..» Он все же поднялся на второй этаж, позвонил, потянув на себя начищенную бронзовую ручку.

Сопровождающая его до кабинета сестра милосердия, юная француженка, была в шуршащем крахмальном халате. Сам доктор выглядел представительно – спокойное лицо, залысины, внимательные глаза за толстыми стеклами очков.

– Чем могу быть полезен?

– Извините… Мне к доктору Отцову.

– Слушаю вас, товарищ, – улыбнулся хозяин кабинета. – Оттуда? – Он многозначительно кивнул в сторону окна. – Прежде я вас не видел.

– Оттуда – и туда, – сразу же располагаясь к нему, ответно улыбнулся Серго. – Да вот… – Он коснулся горла.

Врач подошел к умывальнику:

– Садитесь в кресло.

Осматривал, тщательно выслушивал, приговаривая: «Да, да… Да, да…» Выписал ворох рецептов. Добродушно усмехнулся своей оплошности, сбросил листки в корзину:

– Сам подберу необходимые лекарства. Вы когда уезжаете?

– Завтра.

– Эти принимайте внутрь. – Он рассортировал пакетики и флаконы. – Это для уха. По две капли три раза в день.

Проводил до прихожей, протянул на прощанье РУку:

– Желаю успеха! Да, а мы и не познакомились.

– Серго, – благодарно ответил на рукопожатие Орджоникидзе. – Большое спасибо, товарищ.

Вот, кажется, и все. Только послать телеграмму в Краков, Юзефу: «Заеду. Ждите». Визу он получит в Вене. Все равно там пересадка.

Однако, оставляя Париж, он испытывал какое-то беспокойство. Он не мог объяснить себе, откуда возникло это чувство. Вроде бы программа действий намечена четко. Цель ясна. Может быть, хотелось уловить созвучный его собственному настроению запал? Секретарь же комиссии говорил медленно, растягивая фразы. Не понравился тон? Может быть, Серго судит предвзято, зная, что секретарь – один из «добреньких»?.. Не каждый человек – с кавказским темпераментом, успокаивал он себя. Главное – впереди снова горячая работа. Ильич сказал: «Дьявольской трудности задача». Они – как агенты «Искры», строившие партию на заре века. Вот чего жаждет душа!.. Еще из Персии, посылая свою просьбу в комитет школы, Серго написал: «Обязательное условие – возвращение в

Россию по окончании школы – мною безусловно принимается». Он рад выполнить обязательство!..

В Вене, в российском консульстве, чиновник перелистал паспорт.

– Пошлина за визу будет стоить семь крон. – Положил паспорт в стол. – Прошу вас зайти завтра.

Этого Серго не предусмотрел: задержку на сутки, расходы на пошлину и на отель. Да еще, возможно, проверят паспорт… Скрепя сердце обменял франки на кроны. «Голодного спросили, что тяжелей всего, он ответил: „Пустой желудок“…» Серго затянул пояс потуже.

Наконец все формальности были выполнены, и он смог выехать в Краков, к Юзефу.

В прошлом году, накануне отъезда из Персии, Серго получил адрес польского товарища от Ежи, такого же волонтера персидской революции: как в шестьдесят третьем году добровольцы из разных стран спешили на помощь восставшим полякам, так и свободолюбивые сыны Вислы принимали участие в революционных вспышках по всему миру. «Юзеф – надежный человек, – заверил польский волонтер. – Убежденный эсдек. В тюрьмах побывал, из Сибири бежал. У него есть связь с Парижем».

Именно это и нужно было Серго. В Кракове по адресу, который указал Ежи, Юзефа не оказалось – он переехал на новую квартиру. Орджоникидзе разыскал улицу Коллонтая.

Дверь открыл молодой мужчина. Серго вздрогнул от неожиданности: Домбровский! У Ежи он видел портрет главнокомандующего вооруженными силами Парижской коммуны. Поразительное сходство: очень высокий лоб, четко очерченное худощавое лицо, тонкий, с легкой горбинкой нос, твердые губы под полоской усов, выступающий угловатый подбородок, клинышек негустой темно-русой бороды. Строгий облик, свидетельствующий о неукротимой храбрости, сочетающейся с дисциплинированностью, волей и высокой чувствительностью: Серго знал биографию славного генерала Коммуны. Правда, мужчина, встретивший теперь Серго, выглядел гораздо моложе Домбровского. На том запомнившемся рисунке генерал был изображен, наверное, незадолго до того, когда, смертельно раненный, произнес свое последнее: «Моя жизнь ничего не значит. Думайте только о спасении Республики!» Сколько ему тогда было? Кажется, тридцать пять…

«От Ежего? День добрый. Входьте, сядайте, рассказывайте! Зоею, може пшиготуешь цось до едзеня?» Манеры молодого хозяина дома были сдержанны и изысканны. Радостные нотки звучали в голосе, обращенном к молодой женщине. «Счастливы», – не скрывая зависти, подумал Серго.

Недолгого разговора оказалось достаточно, чтобы убедиться: Ежи порекомендовал как раз того человека, который был нужен. И Юзеф, в свою очередь, без нажима, но настойчиво выверив самое важное для себя, тоже расположился к гостю. Да, оба они – убежденные социал-демократы. Не поддались качке, разболтавшей партийный корабль в тяжелых бурях последнего времени…

Теперь, уже на обратном пути из Парижа, Серго решил непременно навестить гостеприимный дом в Кракове и встретиться с друзьями, которых успел полюбить.

Он вышел с вокзала, свернул налево, зашагал по выложенному плитками тротуару вдоль высокой железнодорожной насыпи. «Коллонтая, 6». Вот она, знакомая улица. Третий дом от угла. Голуби на карнизе, дверь с витым узором, запах брикетного угля в цодъезде. На лестничной площадке, в верхней фрамуге окошка, обращенного во внутренний двор, запомнившиеся красные, синие и желтые стекла… Поскрипывает деревянная узкая лестница.

Серго поднялся. Постучал в знакомую дверь.

– Ждал вас. День добрый.

Юзеф коротко пожал руку. Еще не разглядев его как следует в полумраке прихожей, Серго понял: что-то резко переменилось. А когда вышли на свет, не смог сдержать восклицания:

– Что случилось, бичо?

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: бобылье жилье.

– Что с Зосей?

– Зося в Варшаве. В тюрьме.

В комнате повисла тяжелая пауза. Так измениться всего за восемь месяцев, прошедших с их первой встречи!.. Юзеф тяжелыми шагами мерил комнату из угла в угол. Лицо осунулось, зеленое. В глазах усталость, боль и сухой жесткий блеск. Сейчас он особенно похож на Ярослава Домбровского, только выглядит намного старше коммунара.

– Сколько вам лет, Юзеф?

– Тридцать четыре. Ей – двадцать восемь… А сыну нет еще и месяца… Двадцать три дня. Он родился в тюремном лазарете. – Остановился у окна: – Мне передали: в камеру лазарета, где лежала жена, поместили уголовницу, которая убила своего ребенка. То ужасно! Так не делают звери!.. Тераз Зоею с хлопцем перевели из лазарета в тюрьму, опять в общую камеру к уголовникам.

Серго мог представить, что это такое.

– Ясь от дня рождения хворуе, его жизнь на волоске… Така мука!

Орджоникидзе подошел, положил руку на его ссутулившееся плечо.

– А если потребовать, чтобы отдали ребенка?

– Кто возьмет? Мачеха Зоей не может и не хочет. У подруги жены свой грудной, еле справляется… Другие родственники и друзья могли бы, но боятся: сын таки слабы, таки хворы… Мне взять? – Он сделал резкое движение рукой в сторону опустошенной квартиры. – Не смогу. Ему нужно грудное молоко. А моя праца!

– Может быть, ее скоро выпустят?

– Само мало, что ждет Зоею – Сибирь, вечное поселение.

Юзеф замолчал. Ушел куда-то далеко-далеко. Серго не смел сопровождать его в этом пути.

Наконец Юзеф оторвался от окна, сказал:

– Поговорим о наших справах. Наших делах.

– Я еду в Россию. По делу, о котором вам должны были сообщить из Парижа.

– Знаю. Был в Париже на совещании членов Центрального Комитета.

– Можно рассчитывать на вас, если потребуется переправлять товарищей через границу России с Австро-Венгрией?

– Все, цо тщеба, подготовлю, – коротко кивнул он. – Адрес для связи: Краковский университет, физический факультет, студенту Брониславу Карловичу. Шифр вам должен быть известен. – Помедлил. – Если сможете подобрать мне отповеднего, надежного товарища до помощи – буду благодарен. – Спохватился: – Пшепрашем, я забыл предложить вам цось перекусить с дороги…

ИЗ ПИСЬМА Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

Дорогой товарищ!

Вчера я Вам отправил телеграмму, что переправа обеспечена, паспорт же – нет. Переправиться можно из Катовиц или с пограничным паспортом, или через контрабандиста. Через границу ехать не стоит, так как там усиленный надзор. Легко провалиться.

Конечно, можно будет часть делегатов переправить через нашу границу – это устроить нетрудно, – но пока ведь это устройство – преждевременно. Адрес, куда они должны прибыть в пограничную местность, они должны получить незадолго до самой конференции, чтобы не было провала.

Что касается всей этой переправы и местности, где состоится конференция, – мне кажется, необходимо поручить это трем лицам, из которых один должен будет поселиться где-нибудь в пограничной местности, например, здесь, в Кракове, и отсюда вести переписку с организаторами и делегатами на конференцию в России самой и непосредственно организовать переправу etc. Вести практическую работу из Парижа по очень многим соображениям – очень неудобно.

…Если бы здесь кто-нибудь занялся этими делами, – легко было бы сорганизовать переправу для делегатов с юга через Львов, что сократило бы и время, и деньги, и увеличило бы безопасность…

14.VI.11 г.

С товарищеским приветом Юзеф.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Антон и Прокопьич похоронили Женю в лесу, недалеко от зимовья, на поляне возле родника, куда приходили на водопой звери. Вырыли глубокую просторную могилу, а потом аккуратно обложили холмик дерном с дикой геранью. Старик вырубил из лиственницы крест. Написать ничего не смогли – знали только ее имя.

Внезапная смерть Жени согнула лесника, он действительно привязался к ней как к дочери. И Антона будто оглушило. Он не винил себя, понимал: Женя сгорела, как свеча.

Ночью, после похорон, к нему вернулся сон, тот, прежний, мучивший кошмарами. Снова ненавистное лицо штаб-ротмистра Петрова с маленьким женским ртом и ямочками на щеках, снова тот же его насмешливый голос: «С прибытием, товарищ Владимиров! Заждались!..»

Антон открыл глаза и вдруг ясно, до мельчайших подробностей, но в каком-то новом освещении вспомнил свой арест. Полдень… Он идет по узкой Поварской. На углу торгуют квасом, далеко вышагивает городовой в белом полотняном кителе, дворник метет мусор. Из подъезда обшарпанного дома выбегает простоволосая женщина. Она зовет на помощь. За ней бежит пьяный мужик с чем-то блестящим в руке. Антон бросается наперерез, хватает мужика за грудки. Шум, топот, мгновение – и городовой и дворник тут как тут. Ничего не поделаешь, надо идти в ближайший участок, будут составлять протокол. И не успевает он опомниться, как перед ним – офицер в жандармском мундире, улыбающийся, посасывающий леденцы…

Значит, фарс? Не случайность?.. Но о том, что Антон должен был прийти на Поварскую, знали лишь несколько человек, близкие товарищи… Может, подцепил «хвост»? Но почему же: «Заждались»?.. Он действительно задержался в пути на двое суток. И почему сразу же: «Владимиров»? На лбу не написана его партийная фамилия. Значит?..

Федор шептал ему: «Азеф». Женю обрек на гибель какой-то Дмитрий. Кто продал охранке его самого? А до него – Камо, Ольгу, других товарищей?.. Тяжкое бремя. Тяжелее кандалов. Звенья цепи, которую не распилить стальной пилой. Но теперь Антон знает, что ему делать. Это его долг. Перед теми, кто навсегда остался здесь, и перед товарищами, продолжающими борьбу. От кого услышал он запавшие в душу слова коммунара Ферре? «Будущему поручаем заботу о нашей памяти и нашу месть…» A-а, Максим Максимович сказал это в Куоккале, когда Антон привез на дачу к Леониду Борисовичу Красину бежавшую из Ярославского централа Ольгу. Как давно все было! Целая вечность…

По-прежнему он и старик отправлялись в обходы, брали с собой косы. У Прокопьича было запасено на заимке сена вдоволь, они срезали на лужайках травостой, складывали невысокие копнушки для зверья – лосей, косуль и прочей живности – на зиму; нагребали высокие стога-зароды – должно хватить до следующей весны. Казалось бы, для кого старается лесник? Ему и своего хозяйства хватит. Редким охотникам всегда тут добычи достанет, и не за тяжелыми тушами пробираются они в глубь тайги – за соболем, белкой, горностаем. Выходит, для сохранения самого этого лесного мира и не жалеет сил Прокопьич. Мудрый старик. Хорош его удел. Антон с радостью разделил бы его. Но не может. Должен уходить. Да вот как?..

Теперь, после смерти Жени, стала неосуществимой и его идея. Где опрокинуло их лодку – у какого переката, на какой реке искать потонувшие вещи и деньги? Не идти же вот так, как есть, за тысячи верст? Хоть бы узнать, где пролегает варнацкая дорога…

Прокопьич дал своему помощнику старое ружьишко-кремневку. Ружье это чуть было не сослужило Антону плохую службу. Как-то зашли они в мелколесье у подножия голой каменистой сопки. Путко услышал: ссыпается галька. Старик приложил ладонь ко рту, издал трубный звук:

– Ох-гоо!

И на его призыв прямо на них выскочил на камни красавец изюбр. Что случилось с Антоном: врожденный инстинкт или азарт охотника? Он сорвал с плеча кремневку, вскинул.

– Ну! – лесник рывком пригнул ствол к земле.

Олень замер. В тот же миг метнулся в сторону и скрылся.

– Ты чо? – сердито спросил Прокопьич, отпуская ствол кремневки.

И правда, сколько ни попадалось им разной живности, старик ни разу не выстрелил просто так. Если пускал пулю, то чтобы прекратить страдания истекающего кровью зверя или добыть нужное для еды мясо.

Ружье снимал он редко. Вынет из-за пазухи берестяную дудочку, подаст звук – и из норы, Антон ее и не приметил бы, выглядывает, выбирается зверек. Черные и белые полосы вдоль тельца. Бурундук. Прокопьич топнет ногой, зверек шмыг в кусты.

– Копай, оннако.

В норе – запас орехов, полный мешок. Лесник возьмет половину, остальное прикопает:

– Проворный зверок, ишшо напасет.

Путко попросил:

– Дай-ка я!

Сам разыскал норку, подудел. Получилось. И в травах стал разбираться, и съедобные корни определять… Оказывается, не так уж хитра эта наука. Или, может быть, жило в человеке исконное, от первобытных пещер и костров, знание, наглухо придавленное пластами иного существования. Почему же не проснулась эта память раньше? Или каждому суждено единственно и неповторимо прожить в своей жизни всю историю человечества?.. В какой раз вернулся он к мысли: беда, если отторгается человек от природы.

Прокопьич стал разговорчивей. Возвращаясь на заимку, подолгу играл с соболишкой, наблюдал за его возней с котом.

Как-то сказал:

– Предивный зверок и радостный. – Надолго замолчал. Добавил: – Рослой ужо… Соболишку ему надоть… Матерь зверка сова утошшил. Вот такой был, – он оттопырил палец. Антон вспомнил: точно так же показала и Женя. – Под снега отпушшу на волю.

Однажды в лесу, поднимаясь по склону, Антон услышал треск, предупреждающий крик и вдруг увидел бурого медведя. Испугался, попятился, но вспомнил слова Жени: «Летом они не страшны». В тот же миг хлестнул выстрел, и медведь, оглушив ревом лес, повалился в траву, заскреб огромными лапами в предсмертной судороге. Подбежал старик.

– Зачем вы его?

– Хватит в беремя – заломат, – тяжело перевел дыхание Прокопьич. – Вона ее малец!

На дереве, меж ветвей, прятался медвежонок.

Пришлось сдирать шкуру, свежевать тушу. Антону было жалко такой красавицы с густой шелковистой шерстью. Уши – пушистые варежки. Но когти, черные, изогнутые, – как крючья вил. Заломала бы…

– На зиму нам ужо достанет, – сказал Прокопьич.

Антон решился:

– Мне надо уходить.

Старик молчал.

– Я должен выбраться в Питер.

Прокопьич разогнулся, вразвалку прошел по поляне.

– Тожа? – Присел, понурил голову. – Оставайся, а?.. Не знашь ты лес, а понимашь. Живое любишь… Оставайся!

Столько тоски было в его голосе, что у Антона стеснило горло.

– Желал… сыном. Все тобе… Женька-то… Морошно…

Он махнул рукой. Тяжело поднялся, побрел к дому.

До вечера Антон пробыл в лесу. Сам досвежевал тушу, вырыл яму, обложил ее ветвями и листьями, упрятал мясо, чтобы не растащило зверье, а шкуру взял с собой. Тащил, сгибаясь под ее тяжестью. И думал, думал; мысли его были заняты одним – как выбраться отсюда. Может, и вправду податься к старателям?..

Огонек в избе светился. Значит, Прокопьич еще не лег.

Дверь из сеней в горницу была открыта. Старик сидел, привалившись к столу. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутылка самогона. Мотая головой, с закрытыми глазами, он что-то протяжно бормотал. Поет?.. Антон разобрал слова:

 
Скры-а-итца солнце за степом,
Вда-али золотитца ко-овыль…
Ко-олодников звонкие цепы
Взбива-ают дорожную пыль…
 

Песня каторжан. Ее не раз слышал Антон на этапах, на Сретенском и Баргузинском кандальных трактах.

Старик размежил веки, мутно поглядел на него:

– Сядай… – Плеснул в стакан. – Прими… манень-ко. – Он был уже изрядно пьян. – Уежжашь? – Повесил голову. – Один-одинешенек…

– Пойми, Прокопьич!..

– Никто тобе не доржит… Всю жисть так…

Из его глаз просочились слезы, потекли по щекам, по усам на бороду. Он опустил голову.

«Заснул?..» В закутке шуршал соболишко. Антон подождал. Прокопьич сидел, облокотись о стену, без движения. Дыхание его стало мерным. Студент задул лампу, вышел в сени.

Утром, когда уже кончали молчаливый завтрак, старик угрюмо посмотрел на Антона:

– Оннако, парень, спровожу, ты чо думашь. Повел в соседнюю с горницей комнату, к сундуку, окованному железом. Откинул тяжелую крышку. Вынул из-под тряпья серебристо-бурые шкурки. Взбил в руке, будто стряхивая с них искры:

– На Баргузине брал… На Витиме, на Ингоде тоже, оннако.

Антон залюбовался переливающимся, теплым даже на вид мехом. Прокопьич отложил те, что побольше, темней и пушистей:

– Тобе.

– Да что вы! – изумился Путко. – Зачем они мне?

– Возьмешь, парень, – строго сказал старик. – Дивны.

Потом долго ворошил в сарае и вышел во двор с корытцем в руках. Такие корытца-лотки, похожие на глубокие большие тарелки с конусообразно выструганным дном, Антон видел на руднике – штейгеры, горные мастера, промывали в них на пробу добытую из забоев руду.

Они углубились в лес. Прокопьич вел не по знакомым тропинкам, а в другую сторону. Шли они долго, пробираясь через ветровал, сквозь колючие кусты жимолости, пока не оказались у реки. Желтые залысины берегового песка. Тальник у воды, отсеявшая цветы черемуха… Антон узнал: та самая река! Предательски недвижимая гладь с неприметными воронками. Где-то на дне ее – Федор, крепко, навечно удерживаемый кандалами… Как же трудно было тогда Прокопьичу тащить Антона сквозь такую чащу!..

Старик снял кожаные сапоги, натянул резиновые, пристегнул их ботфорты к поясу, засучил рукава. Взял лоток и подошел к воде. Нагреб лоток сырого песку, зачерпнул воды и начал быстро, ловко встряхивать корытце, перебрасывать от края к краю его содержимое. Деревянную посудину старик держал наклонно. С каждым взмахом и ударом пальцев о днище вода вымывала песок. Прокопьич снова и снова зачерпывал его из реки и продолжал привычно-ритмичные движения, будто играл на каком-то глухозвучном инструменте. Смыл остатки песка, с трудом разогнулся, подошел к мешку. Путко глянул и обомлел: на коричневом дне лотка матово поблескивали золотые зерна и со спичечную головку, и с вишневую косточку, и как желтый песок.

Какие-нибудь десять минут и целая горсть!

– Да вы можете тут пуды намыть! – воскликнул студент.

– Места здешни богаты, – согласился старик. – Да нет сердца к нему…

И снова зашагал к реке. Антон начал помогать. Подгребал в лоток песок, сам попробовал промывать, да ничего не получилось.

К полудню Прокопьич набрал уже целый мешочек.

Дома, без малейшего интереса, как просо или гречиху, он перебрал желтые зерна. Те самородки, которые были в скорлупе черного шлиха, он ссыпал в баночку с жидкостью, остальные сгреб ладонью в тот же мешочек и убрал его.

Антон помнил, как в их камере, в тусклом свете, уголовники с жадностью пересчитывали добычу – зернышки золота, когда их удавалось вынести из забоя. На уворованное, пронесенное через проверки золото, можно было купить в тюрьме почти все: лишнюю пайку, послабление режима, освобождение от работ, от карцера и истязаний. Перед золотом не могли устоять ни надзиратели, ни конвойные. Единственное, чего нельзя было купить на него, – это свободы…

Утром Прокопьич опять повел Антона в лес, забирая далеко влево от зимовья. Наконец они вышли к неприметной тропе, вившейся среди сумрачных вековых елей. Хотя солнце было уже в зените, сюда не проскальзывали его лучи. В вышине гудел ветер, но здесь не колебалась ни одна ветка.

Лесник придержал Антона в кустах, за толстым стволом, обросшим бледно-зеленой плесенью. «Что это мы как в засаде?» – подумал Путко.

Ждали долго. Наконец послышались осторожные шаги и меж деревьями замелькала фигура. Человек шел быстро, но останавливался, прислушиваясь. В руках у него был короткий казачий карабин. Палец он держал на спусковом крючке. За спиной ходока выше головы громоздился мешок. Антон уже мог разглядеть лицо – широкое, четырехугольное, с выпуклыми скулами, приплюснутым носом и раскосыми глазами.

Лесник шагнул мужчине навстречу и тут же, одновременно с выстрелом, упал в траву. Антон бросился к нему.

– Ну! – пробурчал Прокопьич, приподнимаясь. – Штоб те язвило!

– А, это ты, чёрта! – с облегчением отозвался мужчина, отводя в сторону карабин.

– Чо пуляшь, хабарда?

– На нашей путе – кто первый! – раскрыл тот в улыбке щербатый рот.

«Горбач», – догадался Антон.

– Вот, Хасан, – старик показал горбачу на студента. – Как лонись… Все и прочее: пачпорт, часы с боем.

Он достал и протянул мужчине мешочек. Хасан взвесил в руке, удовлетворенно хмыкнул. Снял свой «горб», вынул эмалированную кружку. Высыпал в нее крупинки. В мешочке еще оставалось немало. Старик аккуратно завязал, спрятал:

– Твое будет, парень, кады принесешь.

– И деньги тоже?

– Само собой.

– Сколько?

– Поболе.

– Как в тот раз? Якши, уважу. – Горбач достал из кармана веревку, подошел к Антону, начал измерять его, привставая на носки: от плеча до пояса, от пояса до пяток, как портной. Даже голову измерил, завязав узелки. Потом снял мерку с ноги. – К тебе принести?

Прокопьич кивнул.

– Когда?

– Дак кады обернешь собе, – пробурчал тот в бороду.

Проводил Хасана взглядом. Не поворачиваясь к Антону, сказал:

– Хабарда, буйный парень. Оннако лжи и омманов не знат…

Через несколько дней под вечер – они уже вернулись из лесу и Антон раздувал во дворе самовар – в калитку забухали. Он подошел, глянул в щель. Хасан стоял с мешком за спиной, с неразлучным карабином в руке.

В избе горбач выстроил на столе стопку золотых монет – полуимпериалов, выложил пачку банковских билетов и серую книжицу паспорта.

Старик взял паспорт, раскрыл, начал недоверчиво разглядывать страницы, рассматривать на свет плотные листы с проступающим водяным знаком – двуглавым орлом.

– Не сумлевайся, Прокопьич. Все подписи и печатки железные, клянусь аллахом. Запишем все честь по чести.

– А часы? – видимо часы казались леснику самым важным.

– Как уговорились, – Хасан вынул новенький, сверкающий хронометр. Это был «Эриксон» – с двумя крышками, с выгравированными на них медалями и титулами поставщика императорского двора и даже с внушительной, хотя и дутой, цепочкой для жилета.

– А одежа?

– Все будет в ажуре, ты же меня знаешь!

– Знаю, – угрюмо согласился старик.

– Смотаюсь к артельщикам, – Хасан кивнул на тяжелый мешок, парусина его обтягивала объемистую бутыль. – Послезавтра к обеду вернусь. И хайда-айда!..

Горбач ушел по своей тропе. А наутро Антон и Прокопьич приступили к последним приготовлениям. Старик затопил по черному баньку. Студент старался по хозяйству, помогал, чем только мог. Как отблагодарить старика? Как заглушить чувство вины перед ним – хотя в чем эта его вина?..

Прокопьич навязал два свежих березовых веника, распарил.

В низко рубленной баньке пахло смолой, березовым духом, горчило горло и щипало глаза дымом. Старик плескал из ковша на раскаленные камни. Они шипели. К потолку поднимался пар.

Поочередно хлестали друг друга вениками, растирали жесткой мочалкой, охали, кряхтели. Антон тер волосатую мускулистую спину Прокопьича и вдруг увидел на лопатке проступившие под седыми волосами вытатуированные, размером с вершок, синие буквы: «КАТ». Он вздрогнул: «Палач?»

– Давай ишшо! – выгибал спину старик.

«Прокопьич – палач?» Это было непостижимо! «Всех подбирает…» Те ржавые кандалы за поленницей. И любовь к лесу. И несдерживаемая скорбь о Жене. О завтрашнем его уходе. «Как сын…» И соболишко в закутке за печью. Неужели могут совмещаться в человеке любовь ко всему сущему и эта ужасная профессия? Любовь – во искупление?.. Антон отбросил мочалку.

– Ты чо? – повернул к нему косматое мокрое лицо старик.

– Кем ты был, Прокопьич?

Старик не понял. Антон ткнул его пальцем в буквы на лопатке:

– Тут написано!

– А-а… – Лесник опустился на лежанку, провел ладонью по мокрой груди. – Она! – Поднял глаза. В сыром тумане баньки они засветились, как угли. – За нее…

– О чем ты? Я тебя о буквах спрашиваю.

– За нее, сынок… – Он поник. – Почитай, моложше тобе был… Любились мы с ей. А помешшик наш, я-т курской, Прохоровского уезду, он ее собе. Она: «Не, не замай!» А он ее изнасильничал, адали зверь. Она-т руки и наложила. Ну, я его подстерег… – Старик стиснул пальцы. – Меня в кандалы – и сюда, вечником. Ишшо, оннако, при батюшке Лександре Втором, до освобождения.

– Но почему же «кат»?

– И тут, – лесник поднял спутанные пряди, Антон увидел такие же буквы, впечатанные в кожу лба. – И тут, – Прокопьич выставил плечо. На нем тоже проступило: «КАТ». – Лонись как оно – клеймили, ровно лошадей аль быков. Раскалят докрасна и на лоб. Ежели бродяга, «Б» выжгут, ссыльный поселенец – «С» и «П», ну а «КАТ» – каторжный, значит.

Антону стало нестерпимо стыдно.

– Извини меня, Прокопьич… Какая она была? Красивая?

– Она! – Голос старика словно бы поднимал ее на недосягаемую высоту. – Она… Махонька. Как козочка.

– Прости меня, отец…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-го июля. Вторник

Идеальный жаркий день. В 10 час. отправился в байдарке с Кирой в сопровождении гички с Родионовым. Обошли Падио с некоторыми приключениями. Сунулись в проливчик, отделяющий его от Пай-сар, но он оказался непроходимым даже для байдарок. Их пришлось перенести па руках, попали в болото с жидкой грязью; все перепачкались здорово. Кира и я вышли в знакомое место и без 10 мин. час достигли яхты. А гичка должна была сделать большой круг и прибыла, только что мы окончили завтрак. Около 3 час. съехали на материк, сделали небольшую прогулку к месту второго пикника. Оттуда переехал напротив на Тухольм, где с превеликим наслаждением выкупался. Вернулся к чаю аккуратно. До обеда читал Аликс. Вечером игра в кости.