Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 35 страниц)

Мало что изменилось и после той встречи в доме на бульваре Распай: лишь время от времени поступали от него малозначительные сведения. А ведь когда-то считался опорой и надеждой заграничной агентуры.

Гартинг умел с ним управляться… При очередном свидании Красильников пригрозил: «Со следующего

месяца прекращаю ассигнования». – «Что я могу, если все как воды в рот набрали?» – «Должны узнать! Это же сущая малость! А мне нужно подтверждение вашего усердия, – не отступил заведующий. – Дайте фотографии всей партийной верхушки. Не получу через неделю, сетуйте на себя!» В картотеке у него были все фотографии. Но он хотел добиться беспрекословного послушания сотрудника. Через неделю снимок большевистской группы лежал на столе в его кабинете на рю Гренель. Ага, боится! Уже одно это хорошо!.. «Напрасно вы настояли с фотографией, – заметил, вручая отпечаток, Ростовцев. – Политэмигранты не любят запечатлевать свои физиономии. Не знаю, как еще это аукнется».

Вроде бы с фотографированием получилось невинно: после собрания в кафе, когда все высыпали на улицу, он как бы между прочим предложил, доставая камеру: «Изобразите улыбку! Ближе друг к другу, не помещаетесь в кадр! Фьють! Птичка вылетела!..» Кое-кто из эмигрантов попросил снимок на память. Но двое все же приняли столь незначительное событие настороженно.

Да, не очень ловко вышло. Пусть шеф пеняет на себя…

– Так где: в Кракове, в Женеве, в Париже? – продолжал теперь бушевать директор департамента. – Где и когда?

– Приложу все усилия, чтобы узнать, – склонил голову, принимая директорский гнев, чиновник особых поручений.

У департамента было еще одно средство доискаться истины. Арестованы сотни людей. Многие из них бесспорно большевики. Кто-то причастен и к подготовке конференции. Даже схвачены двое уполномоченных Ленина. Зуев приказал на допросах не церемониться. Но эсдеки использовали свой старый, испытанный метод – молчали. Отказывались давать хоть какие-нибудь показания. Ни черные своды подвалов, ни кулаки жандармских унтеров, ни вкрадчивые увещевания опытных офицеров не действовали. Многие уже прежде, до пятого года и после пятого, проходили через аресты и допросы. Оставалось надеяться на новичков и слабонервных. Еще недавно, на резком спаде революционного движения, в разгар «умиротворения», те, кто примкнул к большевикам на подъеме волны, легко давали «правдивые чистосердечные показания», и кое-кого можно было склонить к сотрудничеству. Но нынешние новички держались твердо. И эта их твердость была тревожным симптомом.

Где же соберется конференция? Предыдущие свои съезды и конференции социал-демократы проводили в Лондоне, Брюсселе, в Стокгольме, в Финляндии… Какой город выберут они теперь?..

Красильников уехал. Спустя несколько дней с рю Грене ль поступила шифрованная телеграмма. Зуев пробежал ее. Так что же: Париж? И конференция уже идет?..

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным от агентуры сведениям здесь началось совершенно конспиративное совещание большевиков-ленинцев. Подробности по выяснении будут представлены Вашему Превосходительству дополнительно.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…Произведенным расследованием установлено, что в организации побега из Михайловской психиатрической больницы Семена Аршакова Тер-Петросяна участвовали обе сестры Тер-Петросяна – Джавоир и Арусяк, кои обе сегодня арестованы; надзиратель отделения Иван Брагин, участвовавший в организации побега, арестован ранее Кутаисским сыскным отделением.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го декабря. Суббота

Ночью дула снежная буря, через которую проехали благополучно. Днем погода стояла тихая 3 – 5° мороза, лежало много снега. В 2¼ остановились в Белгороде, где были сердечно встречены на станции депутациями, а на улицах войсками и народом. Со всеми детьми проехали в Свято-Троицкий монастырь, где помолились у раки святителя Иоасафа. В 4 часа продолжали путь. Поезд шел ровно и спокойно. Много читал. Вечером поиграл в кости с Ольгой, Татьяной и Дрентельном.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пока все шло как по маслу. Делегаты добирались до Двинска – в последний приграничный пункт. Оттуда контрабандисты переправляли их в фольварк уже на территории Восточной Пруссии.

Но неожиданно Матвей снова появился в Лейпциге.

– Что случилось? – не без досады поинтересовался Пятница.

– Семен передал мне поручение немедленно выехать в Париж.

– Ты виделся с Семеном? Где он?

– Нет, его я не видел. Он передал с товарищем.

– Кто этот товарищ?

– Приходил по паролю. Уже уехал назад.

Все это показалось Пятнице странным. Интересоваться, какое задание в Париж получил Матвей, не полагалось. «Может быть, все и так… Семен со дня на день должен возвращаться. Спрошу у него. А то, что Матвей уезжает с границы, оно и к лучшему…»

В последнее время Пятнице что-то определенно не нравилось, раздражало в этом человеке. Поэтому он приглядывался к помощнику особенно придирчиво. Да, аккуратен. Несловоохотлив. Но иногда полузакрытые серые с металлическим отливом глаза бросали поверх очков настороженный взгляд, выдававший затаенную напряженность. С чего бы? Ощущение опасности работы на границе?.. Обрюзгшие щеки. Прямые, сальные, бесцветные, как деревенская пряжа, волосы; монотонный голос; мягкая походка, шаркающие шаги… И вдруг снова – острый, даже злобный взгляд из-под морщинистых полуприкрытых век… Пятница не любил двусмысленности в поведении и облике людей, с которыми ему доводилось работать. Но одернул себя: «Чего я придираюсь, будто в невесты выбираю?.. Да, Матвей за эти последние месяцы устал. Может, и боится… Щеки обвисли? Не юноша. А что до голоса и походки – это от бога… Но все же пусть лучше отправляется отсюда в Париж…»

Через несколько дней поступило уведомление от «Турка»: на явку пришли четверо, с паролем. Пятница стал ждать делегатов. Минул день-другой, а их все не было. Неужто угодили в «баню»? Шуцманы могут продержать и неделю. Бывали случаи, когда задержанных насильно отправляли в портовые города, а там заставляли покупать билеты в Англию и даже в Америку: жандармы были в сговоре с маклерами пароходных компаний и получали свои проценты от сделки с продажей билетов. А могли выдворить и назад, в лапы российских охранников.

Пятница уже не мог усидеть в квартире, решил встречать все поезда, прибывающие из Берлина.

Наконец увидел: из вагона вышли четверо мужчин. В них с первого же взгляда можно было узнать россиян: меховые потертые ушанки, каких в Германии не видывали, на ногах – сапоги с галошами. Идут гурьбой. Свои!.. Он направился следом. Приезжие обратили внимание на «хвост». Он же понял: не могут сориентироваться. Подошел:

– Вы ищете Цейцерштрассе?

– Ничего не ищем!

И двинулись дальше, разглядывая таблички на углах. Пятница не отставал. Они остановились, начали довольно громко переговариваться:

– …А я говорю: шпик!

– Откуда же он знает нужный нам адрес?

– Может, это тот, кто должен был встретить нас позавчера?

– Погодите, зараз разберемся! – Один направился к Пятнице.

– Эх, вы, конспираторы! – с досадой сказал он. – Просто удивляюсь, как вас не сцапали по дороге!

Действительно, все четверо оказались делегатами. Пятница проводил их на квартиру, дал деньги, назвал адрес следующей явки – и тут же отправил телеграмму в Париж, на улицу Мари-Роз.

Тем временем снова пришло письмо от «Турка». Контрабандист сообщил, что организовал переход границы еще двоим. И добавил несколько строк, вызвавших у Пятницы тревогу: к «Турку» заявился местный жандарм – он уже давно был «на жалованье», подкармливался контрабандистом, – и сказал, что ему поручили наблюдать за меблированными комнатами Келлермана, разузнавать о всех вновь приезжающих. Откуда в охранке могли узнать о доме на Московской – первой явке в той цепочке, которая вела в Лейпциг?.. У Келлермана останавливались приезжавшие в Сувалки мелкие купцы и приказчики, зажиточные крестьяне и всякий прочий люд. О меблированных комнатах было известно лишь Пятнице да предложившему этот адрес Матвею. Надо немедленно отказаться от этой явки.

И снова он вернулся мыслями к помощнику, уехавшему в Париж. Стал припоминать, как и когда тот появился здесь. Полтора года назад Пятница получил письмо. Некий Матвей уведомлял, что выезжает в Лейпциг по требованию одного из членов Русского бюро ЦК для помощи в работе. Письмо это не понравилось – хоть и «химическое», но без шифра, да еще указаны дата приезда и приметы приезжающего. Пятница связался с Парижем, высказал свои сомнения тогдашнему заведующему «техникой» Заграничного бюро Центрального Комитета. Тот ответил: Матвей поступил так по неопытности, но человек он проверенный и к транспорту привлечь его надо. Уже при встрече Пятница узнал, что новый его помощник – в прошлом учитель, а ныне профессиональный революционер, был арестован, бежал из тобольской ссылки, работал в подполье в Питере и Москве. По всему выходило, что положиться на него можно.

В ту пору их группа была занята в основном пересылкой нелегальной литературы. Пакеты и тюки поступали в конечный пункт на границе. Затем контрабандисты переносили их, а дальше, из Двинска, в разные города империи литературу отправлял, разложив по конвертам, посылками и в бандеролях, Матвей. Пятница был доволен своим помощником. Но вот теперь… Непозволительный для конспиратора вопрос: «Где будет конференция?» И необычное распоряжение Семена, от которого почему-то ни слуху ни духу. И провал явки у Келлермана… Не многовато ли? Да еще Надежда Константиновна передала: транспорт с литературой для Москвы не прибыл по назначению. А отправлял его Матвей… И та, летняя, история с провалом Алексея и «засветкой» адресов… Надо снова все перепроверить. И немедленно предупредить Надежду Константиновну.

Он послал телеграмму в Париж, на Мари-Роз: «Советую отстранить Матвея от прямой работы».

Михась уже тоже принял и проводил через границу, в Австро-Венгрию, нескольких русских, сдал их молодому бородачу, подручному пана Юзефа. Но только нескольких. Шла к концу неделя, а больше никого не было. Не густ навар. В былые времена Михась получал от Юзефа по четыре червонца в неделю, тут же за целый месяц выходило едва полета, а нужно отделить и стражникам, и соседям, чтобы не распускали язык… Маловато.

Но вот вечером, по зимнему времени было уже совсем темно, в дверь избы постучали:

– Э-эй, Михась, открывай!

Крестьянин поглядел в оконце. Лучина горела только в горнице. В сенях – хоть глаз выколи. Стекло заиндевело. Он поскреб ногтем «глазок». И хотя луна была за тучами, различил одинокую фигуру.

– Цо пан хце?

– Да отвори ты, совсем замерз!

Бояться ему было нечего: один на один управится с любым. Все же прихватил от печи колун, вышел в сени, отодвинул засов.

Мужчина старательно оббил в сенях снег с сапог, в горнице снял рукавицы, стянул с головы меховую шапку, стал греть замерзшие руки о стенку печи. Михась ждал. Незнакомец сам должен сказать о цели своего прихода. Если он один из тех, Юзефовых, – пусть назовет пароль. В зыбком свете лучины начал рассматривать пришельца. Широк в плечах. Круглое, давно не бритое лицо. Глаз не различить. Обычно Михась распознавал людей по глазам. Многолетний опыт контрабандиста приучил его к волчьей осторожности.

– Слышь, старый, мне надо туда, – мужчина мотнул головой в сторону окошка. – За кордон.

Крестьянин молчал.

– К этому веди… Ну, к нашему, к товарищу.

«Дивне… До якего „товажища“?..» – Михась подождал условленной фразы. Развел руками:

– До кого?.. Не разумем. То не до мне.

– Не крути! – добродушно и просительно сказал мужчина. – Пойми, дружок, забыл: все время в голове держал, так и жужжало-вертел ось, и вдруг разом – как выдуло. Со страху. Впервой я…

«Кто може ведеть?.. Може, и выдуло… Тут не то что выдует, по первому разу бывает: и портки меняй…» И все же что-то, еще неуловимое, не понравилось ему в повадке этого человека.

– Я сам не вожу. Знам еднего… Ты чекай, подожди тут.

– Да не крути! Мне верно сказали: к тебе. Погоди, сейчас припомню: «Привет от… Збышека!»

Так?

Почти. Надо было еще добавить: «из Лодзи».

– А кто поведял?

– В Ра доме. Винцента знаешь?

Михась знал. Вполне могло быть, что направил Винцент: они не раз, когда был большой заказ, вели дела на пару.

– Не тшеба се сьпешить, зъемы колянье, повечеряем.

– И то дело, ужас как проголодался!

Крестьянин ярче разжег лучину. Достал буханку

хлеба, кринку молока, чугунок с картошкой из печи: Незнакомец с жадностью набросился на еду. Теперь в комнате было светлей, и Михась мог разглядеть его получше. Взгляд светлых глаз спокойный, без суеты. На округлых щеках под негустой щетиной проступают ямочки. Маленький, сердечком, как у женщины, рот. Ест хорошо. Михась любил, когда так ели. Но руки!.. Он внимательно посмотрел на пальцы, в которых незнакомец держал ломоть хлеба и ложку. И ногти!.. Подавая еду, наклонился поближе к голове приезжего, потянул в себя воздух: «Эге!..»

– Так говоришь, к товажищу тебе надо? Добже. Тылько он суровы. Нужно упшедить внешней, заранее. Ты оставайся тут, отпочни. А я схожу. Если зачимем се, позадуржусь, господаж сам.

– Вот и добре! За мной не пропадет. Ты сколько берешь?

– Як завше.

– Две красненьких хватит? – Мужчина полез за пазуху, достал узелок, развязал. Денег было немного, три-четыре бумажки. Отделил две десятки. И, добавив пятерку, с щедростью протянул. – Держи еще и синенькую. Только чтоб все в полном ажуре. Мне нужно поскорей отсель выбраться, кумекаешь?

– Як не кумекать, – Михась посмотрел купюры на свет, аккуратно сложил их, спрятал во внутренний карман. – Не сумлевайся. – Стащил с лежанки тулуп, достал сапоги. Старательно намотал портянки. Похлопал рукавицей о рукавицу. – Чекай ту.

И пошел из избы.

На улицу Коллонтая он пришел на рассвете, Юзеф и Антон еще спали.

– Nowy? – спросил, позевывая, Юзеф. – Wszystko w poradku?[8]8
  Новенький? Все благополучно?


[Закрыть].

– Przyszedt to przyszedt, – потоптался крестьянин, оставляя на половицах мокрый след. – Zatrzymatem go narazie tam…[9]9
  Пришел-то пришел… Придержал я его пока там…


[Закрыть]

Он неопределенно махнул рукой.

– Przyprowadzit za soba ogon?[10]10
  Привел с собой хвост?


[Закрыть] – насторожился поляк.

– Nie, czysty. Tylko jakiś taki dziwny… Cośmi pachnie nie tak[11]11
  Нет, чист. Только странный какой-то… Как-то пахнет не так.


[Закрыть].

Юзеф не понял:

– Co to znaczy nie tak?[12]12
  Что это значит – не так?


[Закрыть]

– Nie wiem… Szlachcicem mi pachnie. Nie podaba mi siç to[13]13
  Не знаю… Шляхетским духом пахнет… Не нравится мне это (польск.).


[Закрыть].

Юзеф обернулся к Антону:

– Может быть, напрасно он переполошился: кто-то из интеллигентов идет… Но надо разобраться. У них, – он повел взглядом на Михася, – особое чутье. Пойдете вы или лучше мне?

Антон знал, что на рассвете Юзефа ждали свои дела. Кивнул, начал одеваться.

– Будьте осторожны, – напутствовал товарищ. – Проверьте пистолет. Вы ведь пойдете за кордон.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным агентурным сведениям прибывший недавно в Россию из-за границы известный Департаменту Полиции член Центрального Комитета РСДРП инженер-электрик Леонид Борисов Красин (партийная кличка «Никитич»), который получил в Москве место главного директора предприятий фирмы «Сименс и Шуккерт», должен приехать в С.-Петербург для свидания с членами Думской социал-демократической фракции.

Докладывая об изложенном Вашему Превосходительству, имею честь присовокупить, что копия настоящей записки препровождена начальнику С.-Петербургского Охранного Отделения.

Полковник Заварзин

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

23-го декабря. Пятница

Мороз прибавился и дошел до 15°; день простоял солнечный. Утром не успел выйти в сад. Принял Коковцова и Рухлова. После завтрака обошел весь парк. До чая выбирал с Аликс фарфоровые и хрустальные вазы для подарков. В 5 час. принял Макарова. К обеду приехал Дмитрий. Читал и затем поиграл с ним в пирамиду.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Петров стоял у подслеповатого окна и нервно посасывал леденец. В горнице было холодно и промозгло. Клонилось к вечеру, а хозяин все не возвращался. «Мерзавец, куда запропастился? Совсем заморозил!..»

Печь давно выстыла, дров в избе не было, и где взять их, Петров не знал. За стенами кружила поземка. Стекло, треснувшее и склеенное бумагой, густо поросло морозными листьями. Выходить во двор не было никакого желания. Даже нужду штаб-ротмистр справил в сенях – ничего, это быдло стерпит!.. Доел холодную, похожую на мыло, картошку, пожевал зачерствелый хлеб. Ну и положеньице!.. Куда сунешься из этого проклятого богом местечка?.. Разве что плюнуть на все и вернуться в Питер…

Э, нет! Цель совсем близка, и он должен ухватить!.. Петров снова сунул в рот леденец. На зубах от излишнего кисло-сладкого была уже оскомина, даже подташнивало. Он приник лицом к стеклу. В отогретое дыханием пятно видно было уходящее вниз, покрытое снегом поле. На дальнем краю его темнел невысокий лес. Там, наверное, река. А за ней уже и Австро-Венгрия. Тащиться в такую стужу через поле… Снегу, глядишь, по грудь… Да, удружил заданьицем отец родной… Если и после этого не выколотит «Анну с бантом»… Петров знал, как относится к нему фон Коттен, пользовался этим, но в душе презирал педантичного худосочного немца.

Темнело быстро. Он снова оттер заиндевевший «глазок», но уже не смог различить полоску леса: все погрузилось в сизо-белесые сумерки.

Вот как бывает: стараешься, добиваешься, а потом и сам не рад, когда все получается. Штаб-ротмистр долго искал пути, которые в конечном счете привели к этому плюгавому контрабандисту. Он и представить не мог, что вынужден будет сутки мерзнуть в заброшенной избе – и ни о каком Михасе до вчерашнего дня ведать не ведал. Еще в Питере он переворошил весь архив отделения, ища хоть какую-нибудь зацепку. Все сведения оказались старыми. Петров попытался неофициально раздобыть наводки у приятелей на Фонтанке. У них была установка на Сувалки, однако конечные явки держал в своих руках начальник московского отделения.

– Может быть, все же попросите у Заварзина адресок? – без охоты предложил Петров фон Коттену.

– Я просить у него не намерен ни в коем случае, – поджал губы полковник. – Я хочу обойтись без него непременно.

Наконец, в одном из донесений какого-то агента, удалось обнаружить «цепочку», которая вела транспорт нелегальной литературы от австрийской границы к столице. Петров проследил звенья этой цепочки в обратном направлении. Удачно: не все явки ликвидированы. Но в Варшаве последнее звено обрывалось. Искать на месте?

Была еще одна возможность узнать нужный адрес и даже пароль… В ту ночь штаб-ротмистр перестарался: до сих пор не зажили ссадины на костяшках пальцев. Сколько раз давал себе зарок – не бить голыми руками. Кастетом или на крайний случай в перчатке. Но опять не сдержался – этот Семен вывел из себя. Какое высокомерие! «Не старайтесь, господин жандарм!» Будто не эсдека приволокли в подвал отделения, а эсдек поймал жандармского офицера!.. Петров отвел душу. Он испытывал наслаждение, когда бил по живому. Ни с чем не сравнимое, сладостное чувство! С детства он любил запах свежего мяса с кровью. До сих пор, хотя прошло без малого пять лет, он с удовольствием вспоминает дни и ночи экспедиции по Прибалтийскому краю под командой флигель-адъютанта Орлова. Те дни и ночи слились в сплошное багровое зарево. Обезумевшие глаза, мольбы, предсмертные крики… Еще ребенком он любил охоту. Мог и просто так пристрелить собаку или задушить кошку. Но мучения и смерть животных не доставляли такого наслаждения. А вот с людьми – сколько тут возможностей! Один не переносит физической боли. В пах его!.. Для другого самое невыносимое – унижение достоинства. По щекам, по щекам!.. Третий готов стерпеть все, но ломается, когда на его глазах солдаты насилуют жену или сестру. Да, прибалтийский поход не забыть!.. Уже позже, в жандармской команде Кронштадтской крепости, работа тоже была у него практическая, хотя и обставленная со всех сторон параграфами законов: кого расстреливать, кого вешать. К тому же и исполняли подручные – унтеры конвоя, а он лишь командовал. Приложить руки мог только в крайнем случае, когда по неопытности у унтеров не ладилось – или легок, или чересчур тяжел. Он придумал даже сборно-разборный эшафот, чтобы не тесать бревна для виселицы каждый раз заново. Экономия получилась солидная, удостоился премии. Но после того как повысили в чине и перевели из крепости в охранное отделение, дел у него поубавилось: только допросы. Чтобы получать прежние удовольствия, приходилось изощряться. Но ни разу – в полную силу, для души. Арестованный должен предстать пред судейскими и прокурорскими очами огурчиком. Немчура особо предупредил, чтобы он был поаккуратней с этим болыпевиком-уполномоченным – пойдет-де по высокому начальству. Ничего, оклемается…

Да, только и осталось, что подвал на Мойке… Для тщеславия и наградных, которые можно спустить у цыган или в злачных местах с отдельными кабинетами. Но «жрицы любви» боятся его. Жесток, груб?.. Подавай им интеллигентов и студентов!.. Нет, практическая работа приносит ему больше наслаждения, чем женщины. Он дождется! Недолго осталось. Судя по всему, снова приближается время карательных экспедиций!..

Под мышкой зачесалось. Он сунул руку за пазуху. Ощутил под пальцами шелк белья. Нательное он не менял, только поверх облачился в отрепья, которые подсунули ему в Радоме. Тело зудело. Блохи?.. Недоставало еще, чтобы вши.

Его передернуло. Он был чистоплотен, привык каждую ночь перед сном принимать ванну, в воду добавлял любимое «Бриз де виолетта» – жидкое французское мыло пахло настоящей фиалкой. Аристократизм у него в крови. Он старинного дворянского рода, правда обнищавшего – в кадетский корпус взяли на пенсию. Зато жандармский он выбрал по призванию. Бедность заставила узнать изнанку жизни, научила унижаться. Теперь он еще не богат, но зато – силен!..

Снова засвербило. Может быть, и не следовало ехать сюда. Но эти болваны в Варшаве ничего не знают – такие, спаси господи, олухи: что в жандармском управлении, что в охранном отделении. Меньщиков здорово им поднагадил – раскрыл всю агентуру, сколько потом трупов находили в переулках-закоулках. Петрову пришлось кланяться сыскной полиции. Правда, сыщики криминалки любят чинов жандармского корпуса так же, как кошки собак, считают офицеров в голубых мундирах чистоплюями. Мол, легко вам с политиками: взаимные любезности, мерси-пардон, беседы на высокие материи, а мы – с жиганами, насильниками, убийцами! Не понимают, что с фармазонами, медвежатниками да «крысами» куда проще: поискал с таким «пятый угол», посулил свободу или червонец – он и готов, твой, мать не пощадит! А эти связаны круговой порукой, представлениями о чести и совести, каждый мнит себя или Иваном Каляевым или – если девица – Софьей Перовской!.. Интеллигенты!

Начальник сыскной полиции знал всех своих «верблюдов»-контрабандистов наперечет. Но только серьезных, с кого мог получить навар – тех, кто большими партиями перебрасывал через кордон товары, облагаемые высокими пошлинами. С мелкотой, занимавшейся за синенькие и красненькие переноской нелегальщины, он не якшался. Все же подсказал, к кому обратиться в Радоме. До Радома штаб-ротмистр путешествовал в облачении петербуржца, хотя и не в шинели. В местном участке попросил, чтобы подобрали одежду попроще. Вот ему и удружили, мерзавцы, – всучили лохмотья какого-то пропойцы или убийцы. Он снова поскреб кожу. Неужели вши?..

От одного к другому – так он вышел на Михася. Местные «верблюды» знали, что крестьянин подрабатывает по мелочи. А раз по мелочи – значит, политикой. Но пароля никто назвать не мог.

Последний, Винцент, обошелся Петрову в два червонца. И еще два с половиной – «верблюду». Фон Коттен хоть и прижимист, а отвалил безотчетных четыре «катьки». Неплохо…

Петров пошарил по карманам. Леденцов больше не было. Закурил. В избе становилось все холодней. Уже зябла спина и сводило на ногах пальцы. «Прострела того и жди, а уж насморк обеспечен…»

В трубе завывало. За стенами дома гудело, порывами налетал, сотрясая жалкое строение, шквальный ветер. И в такую погодку – через поле?.. Он поежился. Жизнь – дерьмо. И работа у него дерьмовая. Оказаться бы этой же минутой в Питере!.. Воображение начало рисовать ему картины. Рождество наступает. Елки. Награды.

Что-то стукнуло. И, услышав за стеной, в сенях, глухой топот ног, он с радостью понял: Михась вернулся.

– Ну ты! Совсем заморозил! – сердито-начальственно крикнул он. Тут же спохватился: промашка. Да, кажется, проглотил навозный жук. – Заждался тебя, хозяин! – добавил он миролюбиво.

Михась отворил дверь. Но в сенях кто-то еще продолжал оббивать снег. Значит, «верблюд» вернулся не один. Кто с ним?..

Петров сунул руку в карман и привычно взвел курок нагана. Ему не было страшно. Он может справиться и с пятью. Он знает джиу-джитсу и такие приемы, каким позавидует любой гонконгский вышибала.

– Проше пана! – обратился Михась к человеку, который пришел вместе с ним. – Зараз запале!..

Антон задержался в сенях. Пока добирались – через лес, по льду и по полю, – он забил снегом сапоги, портянки отсырели, начали ныть рубцы на щиколотках. А возвращаться придется этой же ночью.

На улице Коллонтая сомнения Михася показались ему напрасными. «Смердит по-шляхетски». Ну и что? Делегатом мог быть не только рабочий. Товарищи послали интеллигента. А он-то сам кто? И разве не могли выбрать на конференцию и его, будь у него больше заслуг перед партией? Пришедший забыл слово в пароле? Простительно. Однажды случилось нечто подобное и с Антоном. Он вспомнил давнюю ночь – там, в Ярославле, когда участвовал в освобождении Ольги и забыл номер дома, где их ждали, чтобы отправить дальше. «Послали такого болвана…» Он постучался тогда в дверь помощника прокурора – хороши шутки!..

Но Михася не так-то просто было переубедить: а почему пришелец дал деньги сам, когда всегда расплачивается пан Юзеф? Да еще на пятерку больше – откуда у «политиков» лишние пинензы? Но главное – руки. Белые, гладкие, с блестящими ногтями и ссадинами на костяшках. Такие ногти и такие ссадины Михась видел только у ротмистра – начальника отряда пограничной стражи в Радоме. Этот зверь славится тем, что сам избивает арестованных. Руки?.. Может, ободрал в дороге, упал… Но тревога проводника передалась и Антону.

Когда они были у самой границы, но еще на той, австрийской стороне, Михась показал рукой в направлении рощицы на противоположном берегу речки и предупредил – там российский пост. Вахмистр поста пограничной бригады очень лют – сверхсрочнослужащий! – и даже денег не берет. Чуть что, приказывает стражникам открывать стрельбу. Поэтому лучше держаться подальше от той рощицы. В сумерки они пойдут напрямик через поле.

Они благополучно добрались до хаты Михася. Уже в сенях, стряхивая снег, Антон вдруг услышал из горницы голос – и вздрогнул. Высокомерие, злоба. А особенно – сам голос. Он был тревожно знаком.

Проводник отворил дверь:

– Проше пана! Зараз запале!

Антон переступил порог. Человек стоял посреди комнаты. Михась зашуршал в темноте спичками, чиркнул. Лучина занялась неярко, но и в призрачном свете фигура человека показалась знакомой. Путко пригляделся. Не может быть!..

– Слава богу! – проговорил мужчина, притоптывая ногами, чтобы согреться. – Не будем терять времени, пошли скорей к нашим!

Михась предложил перекусить, но он отказался:

– Пошли, пошли!

– Ты, отец, оставайся – я сам отведу, – изменив голос, хрипло сказал Путко и нахлобучил еще не оттаявшую от инея шапку. Нащупал в кармане браунинг – подарок Камо. – И то правда: не будем терять времени.

Тучи висели низко. Ночь была белесой – будто сумерки. С пологого холма, на котором стояла изба контрабандиста, они спустились к полю. «Он или не он? А вдруг я ошибся?..»

– Вы откуда, товарищ?

– Из Питера, делегатом от Балтийского…

«Вон как выкладывает!.. А Балтийский уже прошел через нас…»

– Кого еще от ваших, питерских, ждать?

– Был еще один, товарищ Воробьев с Обуховского завода, да его охранка сцапала!

«Все знаешь… Небось сам и сцапал…» – подумал Путко.

– А далеко нам пробираться? – поинтересовался спутник. – Где конечный пункт?

– Какой – конечный?

Ну, где конференция будет, – нетерпеливо проговорил незнакомец.

«Какой шустрый… Ишь как легко: где… Теперь никакого сомнения. Ну что ж, вот и пришел, господин штаб-ротмистр, час расплаты…» Антон сжал в руке пистолет. И вдруг подумал: нет, он не будет марать о Петрова руки.

– Тут надо переходить границу по одному. Видите справа рощу? Держитесь ближе к ней – там безопасней. А я двину напрямик – мне привычно. Встретимся уже на том берегу, во-он у того хутора!

«Если все же проберется – там и встретимся…»

Антон был уже на противоположном берегу, когда услышал со стороны рощи выстрелы и смертельный, захлебнувшийся на отчаянной ноте крик.

ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что в Париже в настоящее время имеет место быть не всероссийская общепартийная конференция РСДРП, а конференция заграничных групп большевиков-ленинцев. Относительно же общепартийной конференции, она должна состояться за границею в конце сего декабря месяца.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции просит Ваше Высокоблагородие осветить конференцию заграничных групп, установить точные место и дату проведения общепартийной конференции и о результатах разработки вышеуказанных сведений уведомить.

Директор Н. Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го декабря. Суббота

Настали настоящие рождественские морозы, днем 15°, ночью до 20°. В 11 час. принял Нератова, затем Сухомлинова, вследствие чего опоздал совсем к обедне. Завтракал с детьми. Погулял. В 4 ч. была их елка наверху. В 6 час. поехал с четырьмя дочерьми в Питер. Были с Мама у всенощной в Аничкове. Для всех детей и внуков была елка с массой подарков. Обедали в кабинете Папа. Вернулись в Царское Село в 10¼. Затем была наша собственная елка.