Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Аслан Новруз-оглы Гусейнов, он же уполномоченный ЗОК Серго Орджоникидзе, был встречен в Баку свирепейшей моряной, подтверждающей название, которое было дано этому месту первыми поселенцами: Бакубпе – удар ветра. Ветер взметал на площади тучи песка, закручивал их в пыльные спирали и бросал в лицо, забивал глаза и уши, обжигал тело.

У Серго перехватило дыхание. Надо было объехать полмира, чтобы вот так, обычным августовским днем, выбраться с перрона вместе с толпой на привокзальную площадь и услышать в раскаленном воздухе гомон дома, с которым связан всеми узами. Ветер был горячий, пахнущий солнцем, морем и мазутом. Серго, обхватив соломенную шляпу двумя руками, постоял, обвыкая. Сквозь завесу пыли как в тумане проступали молоканские фуры, фаэтоны, двигались силуэты низкорослых лошадей и ишаков. Люди были в огромных, в пол-лица, очках – такие он видел в Париже у франтов автомобилистов и совсем забыл, что их напяливают в ветер и бакинцы.

Порыв иссяк. Серго приметил городового в полотняном кителе и белых перчатках. Тот прохаживался, одной рукой придерживая скребущую по булыжникам шашку. Тут же похожий на мумию дервиш в наброшенном на плечи одеяле выставлял для подаяний свой кешкюль – выскобленную скорлупу сейшельского кокосового ореха – и взывал:

– О, истина!..

В чем она, истина?.. Серго вспомнил: «Мужчина и в собственном доме – гость». При расставании познаешь цену тому, что оставляешь, а по возвращении – радость встречи. Гость и в собственном доме, потому что так много забот и дел вне его стен…

Лениво озираясь, Серго внимательно проверил, не следит ли за ним из-за табачного ларька или газетной тумбы филер. Куда сначала?.. Бакинских явок он не брал, знал адреса друзей и в самом городе, и в рабочих слободках. Может, в Романы?.. Там, на промыслах Асадуллаева, он служил фельдшером. Потом, уже после побега из Сибири, перед отъездом в Персию, наведывался на промыслы: ячейка действует!.. Но все же лучше отправиться в Балаханы, к Авелю Енукидзе. Авель устроился секретарем в «Совет нефтепромышленников». Надежная «крыша». И в курсе всех новостей.

От вокзала на промыслы ходила по узкоколейке «кукушка» с несколькими обшарпанными открытыми вагончиками, отдаленно похожими на арпажонский трамвай. Чтобы убить время до следующей «кукушки», он пошел к морю по узким улочкам.

Серго любил этот город. Ужасный. Прекрасный. Не сравнимый ни с одним другим в целом мире. Огнедышащий ад. Тартарары, дьявольские подземелья, вырвавшиеся на озаренное солнцем лоно. Баку построили тамбовские плотники и «амшара» – беднота со всего Прикаспия и Персии. Сам дьявол не разобрался бы в пестроликом его населении. Могучий амбал-азербайджанец – переносчик тяжестей, играючи вкатывающий на плечи бочку с колесной мазью; чумазый перс-тартальщик; мистер в цилиндре – чиновник английского акционерного общества «Аноним» и мсье в цветной косынке на шее – представитель «Французского анонимного общества»… Дома с плоскими крышами. Балконы над узкими улочками – навстречу друг другу. Шумная, скандальная, откровенная жизнь. Двери магазинчиков, лавчонок, мастерских, духанов, тиров – все растворены. Во многих домах дверь с улицы отворяется прямо в комнату, все видно насквозь. Так и говорят: «Я живу в растворе». Зато окна – в решетках. Чем состоятельней хозяин, тем причудливей узор, крепче прутья. Зачем же решетки, коль «раствор»? «Чтоб к жене не полез, ах-ха-ха!..»

В таком же «растворе» на I Параллельной улице была раньше их «Нина», подпольная типография, которую так и не выследили охранники. Войдешь – москательная лавка. А в соседней комнате, в спальне Кати и Георгия Твалиашвили, в стенном шкафу под постельным бельем – лесенка в подвал. Подвал большой. Он уходил под конюшню соседа, старика азербайджанца. Старик был глухой, а все же услышал стук печатного станка. Пришел с боязливым поклоном: «Вы деньги печатаете? Я бедный человек…» – «Молчи – будешь вознагражден за молчание!»… Что в том доме сейчас?..

Море открылось сразу и широко, по всей подкове бакинской бухты. Два мыса, слева и справа, уходили к горизонту, как две желтые руки, обнимающие синь. И если сам город по первому впечатлению жил праздно, то порт и залив ворочали неустанно напряженными черными, лоснящимися мускулами. Сновали по сходням грузчики. Громыхало железо. Подавали голоса пароходы. На набережной теснили друг друга доки, эллинги, ремонтные, чугунно-медно-сталелитейные, механические, котельные, заклепочные, бондарные, мыловаренные и прочие заводы и мастерские, стискивая закопченными зданиями площадки пристаней. Каждая фирма, каждое акционерное общество и каждый состоятельный, уважающий себя коммерсант имели собственные причалы. Столпотворение на берегу дополнял полнейший хаос в заливе; можно было только удивляться, как ловко увертываются посудины от столкновений. И все же в этом кажущемся всеобщем беспорядке находилось место каждой бочке, каждому тюку, любому большому и малому «корыту».

Серго любил море, знал моряков, легко различал и узнавал пароходы. Одноликие для непосвященного, эти ковчеги имели свое имя и свое лицо. Компания «Кавказ и Меркурий» называла принадлежащие ей суда именами императоров, великих князей, на худой конец – генералов и адмиралов. Товарищество братьев Нобель, не только промышлявшее нефтью, но и имевшее на Каспии целый флот, величало баржи «Магомет», «Дарвин», «Сократ», «Спиноза», «Будда», «Зороастр». Акционерное же общество «Сормово» обращалось к былинным именам – Святогору, Микуле, Добрыне, Илье Муромцу. А тихоходы-буксиры были «Эдечками», «Манечками», «Гришками» и «Ванечками»… Сколько нелегальной литературы переправил Серго на этих пароходах!..

Протиснувшись меж двух кирпичных стен, он все же выбрался к самой воде. Она была под перламутровой, в разводах, пленкой нефти. Отсюда, казалось, рукой подать до другого берега, скрытого горизонтом, – до Персии, с которой было связано так много в его жизни… Для персов он был «фидай» и «мупггехид». Фидай – значит бессмертный. Так называли и на Кавказе и в Персии тех, кто добровольно шел на защиту народа. Но как смертны они были, сколько полегло их в камнях и долинах… А все равно – фидаи, ибо бессмертна память о них. Муштехид же – всесведущий. Когда Серго впервые сказал Сардару-Мохи, что собирается ехать учиться в Париж, командир повстанцев удивился: «Зачем тебе нужна школа, гурджи? Ты и без нее все знаешь!» Серго прибыл в Персию с отрядом добровольцев на помощь восставшим. Он получил это задание от Закавказского большевистского Центра сразу после побега из сибирской ссылки: надо было помочь народной революции в Персии, которая началась вслед за революцией в России. Шах, перепуганный ее размахом, даровал стране манифест о свободах, подобный манифесту Николая II, и тут же призвал на выручку русского царя и английского короля. Персия была поделена на сферы влияния. Великобритания ввела войска в южные провинции, Россия же направила карательную казачью бригаду в приграничные провинции на севере. Персидские феодалы разогнали в Тегеране только что избранный населением парламент – меджлис, отменили конституцию, начали восстанавливать прежние порядки. Центром революционной борьбы стали северные провинции. Народное движение возглавил Сардар-Мохи, один из богатейших ханов, раздавший все свои земли беднякам. В Баку й Тифлисе были созданы во главе с Азизбековым и Наримановым комитеты помощи персидским революционерам. Собранная ими дружина закавказских большевиков под командой Серго влилась в повстанческую армию Сардара-Мохи, приняла участие в походе на Тегеран. Столица была освобождена и меджлис восстановлен в правах. Отряды сражались и против англичан, и против казаков. Но пока шли бои под Тегераном, ханы совершили переворот на севере. Поход из Тегерана на Решт был особенно труден – по горам над бездонными пропастями, по каменистым руслам высохших рек. Больше всего фидаев погибло на пути через Черный перевал. Но снова были освобождены и Решт, и Энзели, и Астара… В недолгие недели затишья между схватками Серго был занят выполнением и других заданий Закавказского большевистского Центра: посылки с нелегальной литературой переплывали в трюмах пароходов «Кавказа и Меркурия» через Каспий, а из Баку листки рассеивались по всему Кавказу и дальше, по Поволжью, доходили до самой Москвы и Питера. Тогда же Серго перевел на персидский язык «Манифест Коммунистической партии», начал обучать повстанцев военному делу.

В канун отъезда Серго в Париж Сардар-Мохи, «главнокомандующий, даровавший жизнь», пригласил его – советника и друга – в свой дом в Реште. У хоуза, фигурного бассейна из голубых изразцов, окруженного кустами роз, были разостланы пушистые ширазские ковры, на деревьях в клетках пели соловьи, а в траве стояла клетка с полосатой гадюкой. Змея открывала пасть, дрожал тонкий раздвоенный язык, и видны были два изогнутых зуба, прикосновение их грозило неминуемой смертью. На голове этого диковинного пресмыкающегося как рога торчали шипы, покрытые мелкими чешуйками. Гадюка была надежно упрятана за металлическими прутьями, но ее жестокие глаза, само ее присутствие в полушаге от ковра не располагало к сонливости.

Вместе с Сардаром-Мохи провожали Серго его младшие братья и сподвижники – Али Султан и Мирза Керим Хан. Проводы были устроены по всем правилам. Пиликал скрипач. Телохранители подливали в чаши ледяной шербет. В вазах драгоценными камнями светились засахаренные фрукты. Сказка, да и только! Прощаясь, Сардар процитировал великого Фирдоуси: «В мире все покроется пылью и будет забыто, только двое не знают ни смерти, ни тления: лишь дело героя да речь мудрого человека проходят столетия, не зная конца. И солнце и бури – все смело выдержат высокое слово и доброе дело». И, обняв, добавил свое: «Да продлит аллах до бесконечности твои дни, муштехид и брат!»…

Еще в дороге, подъезжая к Баку, Серго прочел в «Кавказе»: отряд Сардара-Мохи выступил в поход к Черному перевалу. К двум тысячам его всадников присоединились в пути три тысячи бахтиаров. Официальная газета наместника мрачно и скупо комментировала события в Персии. Но Орджоникидзе не нужно было читать между строк – все вновь живо предстало перед глазами.

Сейчас он посмотрел на далекий, резко обозначившийся морской горизонт. Да, Персия, хоть и совсем рядом, недосягаемо далека… А Сардар-Мохи, значит, снова оставил свой дом с хоузом и ширазскими коврами и снова ведет бессмертных к Черному перевалу. Мужчина и в собственном доме гость… Но чужие дома и чужие края становятся частью его собственной жизни, если в тех домах и краях вершатся дела, дорогие его уму и его сердцу.

Воротничок был безукоризненным, на галстуке булавка с жемчужиной размером с фасолину. Авель провел щеточкой по усам и распечатал коробку папирос «Интеллигенция».

– Все ясно, – выгреб из коробки папиросы про запас Серго. – Ты у капиталистов на хорошем счету.

– Во всяком случае, в курсе всех их дебетов, кредитов и афер! – Енукидзе широко повел ладонью, показывая на шкафы с папками.

– Я приехал не для того, чтобы ревизовать твоих подопечных, – Орджоникидзе с неприязнью посмотрел на тисненные золотом корешки.

– Сделаем поправку: пока, – чиркнул фосфорной спичкой секретарь «совета». – Верю, наступит время, когда и мои познания в двойной американской бухгалтерии пригодятся.

– Вот-вот, – проворчал Серго. – Для этого я и приехал. Поторопить время. Так что кончай свои сальдо-бульдо – и рассказывай, как дела.

– Совсем европейцем стал, не даешь развести восточные церемонии! Забыл, как полагается? Надо расспросить о здоровье, хороший ли был ночью сон и светлым ли пробуждение, не забыть о погоде и аппетите, оян-буян, о том о сем. А ты сразу быка за рога! Красиво, да? – с шутливой укоризной поддразнил Авель. Но тут же приступил к делу: – Настроение у народа боевое. Рабочие верят, что вновь настанет наш день. И ждут его. Как ни стараются столыпинские гробокопатели, им не удалось и не удастся вырвать из бакинской почвы эсдековские корни – чересчур глубоко они проросли!

Серго не сдержал улыбки: хотя его друг и сам посмеивался над восточной цветистостью, не мог обойтись без красивых слов. Но в картине, которую продолжал живописать Енукидзе, Серго увидал самое существенное: бакинская организация не только выстояла, она продолжает принимать участие во всех повседневных делах рабочего населения, остается массовой в полном смысле этого слова. Хотя кое-кто из старых работников отошел от партии, костяком остаются ветераны движения – и пролетарии и интеллигенты. И что тоже отрадно, недавно местные меньшевики выступили за объединение с большевиками, высказались против ликвидаторов – за сохранение нелегальной РСДРП.

– Это облегчает мою задачу, – сказал Серго. – Давай подумаем, где и когда нам лучше всего провести заседание Бакинского комитета, на котором я доложу о созыве всероссийской общепартийной конференции.

Спустя несколько дней там же, в Балаханах, в Народном доме, заседание состоялось…

ИЗ ПИСЬМА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ ИЗ БАКУ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…Как увидишь из местной резолюции, а также из Киевской, Екатеринославской и Ростовской, дела идут недурно. Уверен, что и дальше пойдет как следует. Приходится сильно торопиться с Русской коллегией. Пока что выбраны с трех городов. Я хотел собрать их, но мои земляки (бакинцы) без столицы считают неудобным. Надо двинуться в путь, если только не будет задержки в деньгах. У меня есть еще, но поехать на них очень уж рискованно. После Русской коллегии выборы на самую конференцию пойдут быстро… О настроении здешних товарищей сообщу то, что они строго антиликвидаторски настроены. Просят написать… следующее: «В примиренчестве не расплываться, во всяком случае ликвидаторов изолировать и вытеснить». Это буквально их слова. Слово «вытеснить» заставляют прибавить. Они сейчас сидят рядом со мной…

ИЗ ОТЧЕТА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…Билет до Баку 8.50

Дорога 1½ суток 75 коп.

Тел. из Баку 1.30

12 дней в Баку 10 руб.

…Остается у меня около 40 руб. еще.

ИЗ ОТЧЕТА О ПРИХОДЕ И РАСХОДЕ СОБСТВЕННЫХ ДЕНЕЖНЫХ СУММ НИКОЛАЯ II ЗА ИЮЛЬ 1911 г.

…Вашего Императорского Величества ведомость о суммах Вашего Императорского Величества.

Всех сумм с 1 января по 1 августа 1911 года:

по приходу – 1142593 руб. 61 коп.

по расходу – 64741 руб. 15 коп.

в остатке – 1077852 руб. 46 коп.

Временно И.Д. Начальника Главного управления уделов граф Нирод

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-г о августа. Пятница

Проснулся чудным днем. После прогулки у меня происходило совещание с четырьмя министрами и нач. ген. штаба. Завтракали: Сандро и Артур. В 2½ принял Нератова, а затем двух французских генералов и трех офицеров, прибывших на наши маневры. Гулял, потел и искал грибы. После чая у меня был Штаксельберг. Сделал хорошую прогулку в «Гатчинке». Обедали наверху с Артуром. Наклеивал фотографии в свой альбом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

По случаю окончания успенского поста и начала мясоеда в Царском Селе давался большой бал. Праздник открывал сезон в этой резиденции Николая II, соперничавшей с петергофской Александрией, где царь и вся августейшая семья проводили весну и начало лета.

Приглашенные были заблаговременно предупреждены, что предусмотрен и грандиозный маскарад, на котором император предполагает быть в наряде Алексея Михайловича, второго царя из династии Романовых, а императрица – в одеянии боярыни XVII века. Посему желательно, чтобы и гости явились в соответствующих костюмах.

Двор готовился к приему. Каждый, удостоенный билета, отыскивал для своего платья какую-нибудь примету того столь любезного царю давнего века.

В день бала погода стояла, как говорили, «лейб-гвардии царскосельская»: сияло солнце, но уже без жары. В парке около Большого дворца и вокруг озера была устроена выставка в ознаменование двухсотлетия Царского Села. Неподалеку возвели целый городок Федоровский, в точности воспроизводивший архитектурный стиль каменного зодчества XVII века. Городок примыкал к Александровскому парку.

Гости начали съезжаться к вечеру. По аллеям к Большому дворцу покатили старинные золоченые кареты. На запятках стояли арапы в ливреях. Под оркестр вышагивала «золотая рота» стариков гренадеров. В кроне деревьев светились разноцветные фонарики, в небо взлетали ракеты, огни отражались в зеркалах прудов. Вдоль аллей равняли строй казаки императорского конвоя в папахах, красных и синих кафтанах.

Алмазно сверкали окна Большого дворца. Он освещался в редких случаях – только в дни балов, приемов и парадов. Резиденция Николая была в Александровском дворце, к Большому же – излюбленному месту пребывания Екатерины II – царица Александра Федоровна относилась с суеверным страхом: она считала, что он слишком уж населен тенями предков.

Гости были избранные, ни одного ниже четвертого класса табели о рангах: действительные статские советники, генералы, адмиралы, камергеры, шталмейстеры, егермейстеры и прочие гражданские, военные, морские и придворные чины – «превосходительства» и «сиятельства». На старинных камзолах сияли и переливались кресты, звезды и ленты Андрея Первозванного, великомученицы Екатерины, Александра Невского, Белого Орла, святого Георгия, равнопрестольного князя Владимира, святой Анны, святого Станислава, ордена зарубежных императорских и королевских дворов – и все высших, первых степеней.

Столыпин посчитал, что председателю совета министров негоже облачаться в маскарадный костюм, да и претила ему вся эта суета. Он прибыл в парадном придворном мундире гофмейстера и заметно выделялся своим достаточно скромным одеянием среди прочих гостей. Сдерживая скептическую улыбку, Петр Аркадьевич наблюдал за участниками предстоящего торжества.

Сколько сложных интриг, алчных надежд привело сюда этих людей! Великие князья и княгини с выводками таких же высокомерных и хитрых княжен. Несть числа всем этим обер-камергерам и обер-гофмейстерам, обер-церемониймейстерам и обер-егермейстерам, камер-фурьерам и камергерам, статс-дамам, камер-фрейлинам и гоф-лектрисам – чинам, состоящим при высочайшем дворе, при императоре и императрицах, жаждущих новых должностей и орденов и готовых сожрать друг друга. И каждый старается быть одарен вниманием, услышать от стоящего выше многозначительные слова. Вот напасть-то!.. Бал еще только начинается, а от пудры, духов и помад благоухание шло такое, что хоть беги. И все же Петру Аркадьевичу приятно сознавать, что власть в России, а значит – и над всеми ими, принадлежит ему. «Несть власть аще не от бога». Что ж, пусть и от бога, лишь бы в его руках. Без лишней скромности может он сказать, что фактически он – диктатор. Да, диктатор! И прав, тысячу раз прав он в споре с великим старцем!..

Даже здесь Петр Аркадьевич продолжал немой диалог с Толстым, хотя уже и сошедшим в могилу. Граф-писатель пытался спасти человечество нравственным самоусовершенствованием его, уповал на патриархальную старину, проповедовал созерцательное смирение. Да полно! Этих-то призывать к самоусовершенствованию и непротивлению, к созерцательному смирению? Ошибся Лев Николаевич и в нем, сыне своего друга. В одном из полученных от опального графа писем Столыпин прочел: «Насколько я Вас понимаю, Вы не побоялись бы этого, – старик говорил о том, что Петр Аркадьевич должен удалиться от власти, – потому что и теперь делаете то, что делаете, не для того, чтобы быть у власти, а потому что считаете справедливым, должным. Пускай 20 раз удалили бы Вас, всячески оклеветали бы Вас, все было бы лучше Вашего теперешнего положения…» Какое заблуждение! Именно власть, эта сладкая отрава всемогущества, и побуждает Столыпина к действию. Ни за что не откажется он от нее, ибо без нее он бы умер. Коль дано избранному вкусить сладость власти, все остальные лакомства мира – преснятина, как те рисовые котлетки, коими насыщал свое чрево яснополянский вегетарианец. Петр Аркадьевич может сказать самому себе: «Я – великий честолюбец!» Но прав

Толстой: «Чтобы сделать что-нибудь великое, нужно все силы души устремить в одну точку». Конечно, власть не ради нее самой, не для услаждения своего самолюбия, но чтобы претворить в жизнь свои огромные честолюбивые, да, честолюбивые цели и тем навечно оставить свое имя в истории России!..

Столыпин медленно шел по залам, пожимал руки, обменивался поклонами. И ему слышалось, что по-прежнему шелестит за спиной: «Вождь России!»,

«Великий государственный деятель!..»

Среди гостей он увидел Курлова. Тот беседовал с дворцовым комендантом Дедюлиным. В последнее время министр получал от полковника Додакова все больше свидетельств того, что дружба этих двух столь разных по положению людей крепнет.

Дедюлин сменил на посту дворцового коменданта небезызвестного Дмитрия Трепова, родственника уволенного недавно из Государственного совета противника премьер-министра. Федор Трепов, петербургский генерал-губернатор в период революции пятого года, диктатор в дни октябрьской Всероссийской политической стачки, провозгласивший: «Патронов не жалеть и арестованных не иметь!» – и после того приглашенный во дворец, был, по меткому выражению острослова, «вахмистр и городовой – по воспитанию, погромщик – по убеждению». Его преемник ни в чем не уступал предшественнику. Старик Дедюлин – один из тех, кто противится всем начинаниям Петра Аркадьевича, особенно его аграрной реформе. Им лишь бы успокоение. Безусловно, прежде всего – успокоение. Но со штыками можно делать все, что угодно, однако нельзя на них сидеть. Столыпин понимал, что даже он не может открыто выступить против всей этой своры великих и малых князей, предводительствуемых самой Александрой Федоровной. И ему приходится осторожничать, лавировать, поддерживать то дворянство, то буржуазию, искать опору и тут и там, лгать всем. Да, в конечном счете – даже самому себе. Если смотреть правде в глаза, то все, что видел он в прошлогодней поездке по Сибири, – не «потемкинские» ли деревни? И даже у истинно русских людей идея национализма не встречает единодушной поддержки. В чем просчет? Разве существует на свете более объединительная и очистительная идея?.. Порой он думал и об ином: если и премьер-министр вынужден лгать, то кто же тогда не лжет во всем государстве? Ложь во спасение? Дай-то бог!.. Все чаще, ночами, когда мучила бессонница, его охватывало ощущение: энергия растрачивается втуне. Усилием воли он подавлял чувство беспомощности, переключал мысль на текущие дела. Ничего не поделаешь, придется и впредь заигрывать с этими, подлаживаться под тех, чтобы сохранить в руках реальную власть.

Сейчас, проходя мимо Курлова и Дедюлина, он милостиво кивнул им. Подумал: любопытно, о чем они так живо беседуют! Впрочем, Павел Григорьевич – личность мелкая. Только что Столыпин узнал: его «товарищ» проиграл в карты немалую сумму и в долгах. Не пытается ли он выудить деньги у скупердяя флигель-адъютанта?.. Он улыбнулся. А вот еще один из достойных представителей камарильи, барон фон Клейгельс. Вор и мошенник, тоже из тех, кто не пропустит любого случая поживиться. Барон заслужил благорасположение царя еще в конце прошлого века, когда, сидя верхом на коне и размахивая саблей, повел в атаку казаков и жандармов против студентов у Казанского собора. Помнится, в департаменте полиции заведено очередное «дело» о махинациях Клейгельса. Как и все другие «дела» петербургского градоначальника, оно никакого хода не получит и осядет в архиве. Петр Аркадьевич вспомнил о последней филерской «проследке»: барон был отмечен в отдельном кабинете гостиницы «Астория» в компании с Распутиным и некими дамами… Достойное общество. Слава богу, хоть самого Распутина здесь, на балу, нет… Столыпин даже поглядел по сторонам.

Гости, приглашенных было около тысячи, если не более, уже съехались. Приближалось время, и они подтягивались к царским дверям с внешним достоинством, однако же тесня друг друга плечами и бюстами, чтобы оказаться в торжественную минуту в первом ряду.

И вот заветная дверь распахнулась. Обер-церемониймейстер князь Татищев в тяжелом облачении боярина гулко ударил о пол непомерным жезлом. В тот же миг все склонились в поклоне, а в дверях появились рука об руку царь и царица. Николай был бледен, с вялой улыбкой на губах. Холодна и невозмутима, гордо выступала Александра Федоровна. Сколько помнил Столыпин, все ее выходы были похожи на пантомиму. Царица каждый раз как бы напоминала: я ничего не забыла и ничего не простила. Ни супругу-государю, ни его матери, ни царедворцам. Ей было что хранить в памяти. Четвертый ребенок великого герцога Людвига Гессенского и младшей дочери английской королевы Виктории, она, семнадцатилетняя принцесса Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатрисса, приезжала в Санкт-Петербург для помолвки с Николаем, в ту пору еще цесаревичем, да не приглянулась его матери, императрице Марии Федоровне. Да и сам наследник российского престола не выказал особой симпатии к гостье – он был в сладком плену балерины Матильды Кшесинской. Однако через три года пришла пора жениться и ему, другой невесты при царствующих европейских домах не нашлось, и Алиса-Виктория-Елена и пр. вернулась в Петербург, чтобы стать августейшей супругой Николая, сменившей католическую веру на православную и нареченной в Московском Кремле взамен пяти имен – Александрой, по отчеству – Федоровной. Царская невеста прибыла в российскую столицу чуть ли не в день смерти Александра III, и в народе пустили молву: «Вошла за гробом». Столыпину известно, что в ее спальне и поныне висит среди икон портрет улыбчивого красавца, командира лейб-гвардии улан Александра Орлова – генерал-майора свиты ее императорского величества. Орлов превосходно провел карательную экспедицию в Прибалтийском крае. Но не этим удостоился он чести государыни – Александра Федоровна питала к бравому офицеру особую привязанность: когда в первый свой приезд в Петербург она была отвергнута матерью Николая и русский двор, уже припадший было к ее ногам, как по команде отвернулся от претендентки на престол, хлестко окрестив ее «гессенской мухой», единственным, кто продолжал выказывать принцессе преданность и внимание, остался этот гвардейский офицер. И когда принцесса Гессенская стала наконец государыней императрицей всея Руси, на Орлова посыпались монаршьи милости. По настоянию царицы он был назначен командиром лейб-гвардии уланского, ее имени, полка. Она же порекомендовала супругу послать Орлова в шестом году в Прибалтийский край, сама присутствовала на напутственном молебне, благословляя фаворита на подвиги. Карательный полк совершил их, пройдя с огнем и мечом по Лифляндии, Курляндии и Эстляндии, не спалив разве что одну Ригу. Все же на Николая II подействовали слухи о сходстве наследника Алексея с уланом, и он воспользовался поводом отправить флигель-адъютанта за границу. Как на грех, генерал неожиданно скончался в вагоне, едва отъехав от Петербурга. По распоряжению царя похороны Орлова были проведены по высшему разряду. Правда ли или вымыслы, тешащие сердца и жалкие души светских шаркунов и столичных обывателей?.. Департамент полиции достоверными сведениями не располагал. Да и Столыпин предпочитал не копаться в прошлом.

Бог с ним, с красавцем флигель-адъютантом… Но вот буквально вчера премьер-министру доставили копию послания, обращающегося в народе и принадлежащего якобы собственноручно императрице. У Петра Аркадьевича была превосходная зрительная память. Стоило ему прочесть страницу, и он мог, прикрыв глаза, воспроизвести ее в уме дословно. Вот и сейчас, наблюдая за шествием Николая II и Александры, он восстанавливал вчерашнее письмо: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, и я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает. Тогда я желаю всего одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, какая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовек любящая тебя. М.» «Аня» – это конечно же фрейлина Вырубова. «М» – «мама». Уже ни для кого не было секретом, что Распутин называет царицу «мамой» или «мамашкой», а царя – «папой» или «папашкой». От своих агентов Столыпин знал, что при встречах царя и царицы с Григорием те целуются с ним крест-накрест. Но как далеко зашли отношения Александры с грязным мужиком? Это было не праздное, тем более – не замочное любопытство: для министра внутренних дел

отношение царя и царицы к Распутину имело важное значение. Оно касалось и лично Петра Аркадьевича. Он снова вспомнил: «Евойная рожа…» И одновременно с мыслью о мужике почувствовал головную боль: тяжелые пластины сдавили мозг. Наваждение!..

Прием продолжался. Царь шел вдоль шпалеры гостей, останавливался, равнодушно-любезно говорил и шествовал дальше. Царица не роняла ни слова. Высокомерная, замороженная, всем своим видом демонстрирующая презрение к окружающим – венценосная супруга, которую «душа возлюбленного родителя благословила разделять с нами верующею и любящею душою непрестанные заботы о благе и преуспеянии нашего отечества», как говорилось в манифесте о бракосочетании Николая с гессенской принцессой. В свите Александры Федоровны, почти рядом с ней, шла фрейлина Анна Вырубова. Уже давно в обществе обращались разные слухи об их дружбе. Разлуки с фрейлиной вызывали такое возбуждение у Александры Федоровны, что однажды она из дальнего путешествия послала за Вырубовой миноносец. Петра Аркадьевича заботила и фрейлина. Мистична, фанатичка, беспросветная дура. Но это она ввела Распутина в царские покои. Да и сама – интимный друг Александры и Николая – обрела такую силу, что ее особняк в Царском Селе, расположенный рядом с резиденцией императора, стал местом паломничества алчущих и получил название «паперти власти». Сколько их – претендентов на обладание этим абстрактным, эфемерным, видоизменяющимся, текучим и в то же время таким реальным понятием: власть! Однако всей историей российской установлено – власть должна быть неделима. Раздробленная, она – как раздробленный череп – превращается в ничто, в безвластие. В интересах и Петра Аркадьевича, и государства она будет находиться в одних руках. В его руках. Посему все иные претенденты и претендентки на нее – его конкуренты и враги.