Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

После тринадцати лет царствования (несчастливое число!) батюшка, не знавший меры в спиртном, скончался от болезни почек, и двадцатишестилетний наследник стал императором всероссийским. Единственное, что он в полной мере принял от своего отца, – это веру в незыблемость абсолютной монархии, в великую силу бюрократической централизации государственной власти. Пока позволял инерционный ход, Николай II являл собой как бы тень Александра III. Став верховным главнокомандующим российской армии, он сохранил себе чин полковника Преображенского полка, пожалованный ему батюшкой, не догадываясь, что этот чин среди полных генералов, адмиралов и действительных тайных советников звучит как насмешка.

На еженедельных докладах, наблюдая за царем, Столыпин думал: нет, не легок крест государя, ох не легок! Ведь чувствует же, что и умишка не хватает, и знаний недостает, а надобно по каждому поводу и случаю свое суждение высказать. А суждение это – уже и указ и закон. Хорошо ль оно? Справедливо? Мудро? Главное же – выгодно ли оно империи? Как знать?.. Если бы не было у трона таких, как Петр Аркадьевич, вконец запутался бы государь…

Сейчас, завершив рассказ о проекте памятника династии и даже разложив перед Николаем II цветные картинки, Столыпин заключил:

– Если ваше величество соблаговолит утвердить проект, нам останется лишь выяснить, во сколько обойдется казне его осуществление.

Царь с интересом разглядывал картинки. Судя по всему – доволен. Теперь можно приступать к существенной части доклада.

– Ваше величество, киевский генерал-губернатор в связи с назначением Курлова начальником охраны во время торжеств просит отставки, так как усматривает в этом признание его негодным для поста, им занимаемого.

Вопрос о Курлове и генерал-губернаторе был лишь пробным шаром.

– Уведомите Трепова, что в настоящий момент отставка принята быть не может из-за торжественности момента, – ответил Николай II. – К этому вопросу мы еще вернемся.

Шар в лузу не попал. Но Столыпин решил довести дело до конца. Весной, когда ему потребовалось распустить на каникулы Государственный совет и уволить строптивых сенаторов, он добился своего. Значит, царь послушен ему. Правда, никогда нельзя точно определить, как далеко простирается государево благоволение. Нередко сановник, вчера еще осыпаемый милостями, сегодня становился неугодным Николаю. Царь – тоже из-за слабости и неустойчивости характера – не любил решительных, неприятных разговоров. При любой возможности перепоручал их кому-нибудь другому или оттягивал до самой последней минуты, а тогда, будто очертя голову, выпаливал решение, никак не объясняя его и отводя в сторону глаза. Подобным образом император поступил с опасным соперником Столыпина графом Витте. Тот, сделав доклад и удостоившись высоких похвал, уже направился к двери, когда Николай II неожиданно сказал: «Ах, да, Сергей Юльевич, час назад я назначил на ваше место барона Плеске». Был и другой случай. Одного из приближенных царь пригласил к завтраку, оказывал ему знаки внимания, даже подвел к постели тяжело заболевшего в ту пору цесаревича. Сановник уехал в приподнятом настроении. А дома его уже ждало уведомление об отставке. Столыпин не опасался такого оборота – царь не посмеет! Но Петру Аркадьевичу нужен был полный успех. Он должен раз и навсегда решить с Распутиным!..

Этот мужик – как изжога. Все, что связано с его именем, министр до поры относил к третьестепенным заботам. Тем более что полковник Додаков в последнее время весьма скупо докладывал о действиях «друга»: приезжает, правда, в Царское, государь и государыня беседуют с ним, но о чем – неизвестно. В донесениях иных осведомителей Столыпина мелькало: «Видели», «Вчера приезжал из города», «Государыня императрица проследовала в дом фрейлины Вырубовой, где в это время находился Распутин…» Прежнее. Но вдруг и новое: шифровка от начальника нижегородского губернского жандармского управления. Генерал, выдвинутый на этот пост Столыпиным, конфиденциально уведомлял, что на днях в Нижнем Новгороде объявился Распутин, был принят губернатором Хвостовым, по выражению гостя, «на славу, чего лучше невозможно» и открыто заявил: «Приехал посмотреть на тебя, каков ты есть. У нас там часто идут разные разговоры с папой и мамой, так вот: хочешь быть министром внутренних дел?» На замечание губернатора, что министром состоит Столыпин, мужик ответил: «Сегодня есть Столыпин, а завтра его нет», однако беседой остался не вполне доволен, потребовал телеграфный бланк и тут же написал на имя государыни: «Хотя бог на нем почиет, но чего-то недостает», а в разговоре с сопровождавшими его лицами оценил Хвостова так: «Хорош, шустер, но очень молод. Пускай еще погодит». Петр Аркадьевич не хотел признаться себе, но донесение это раздосадовало его безмерно. Какой-то хам, конокрад, хлыстовец распоряжается министерскими постами! Снова вспомнилось: «Евойная рожа нам не ндравится!» Нет, он не будет делить власть с мужиком! Гордиев узел должен быть разрублен!..

И, закипая в душе гневом, глядя в лицо Николая II, он начал предельно велеречивым тоном:

– Мой долг повиновения вашему величеству, если вы оказываете мне ваше доверие и считаете меня достойным его, побуждает в трудных условиях управления Россиею сказать все же, что есть некие обстоятельства, которые не могут быть далее терпимы… – Он все еще оттягивал. – Верьте моей чести, ваше величество, мне больно говорить вам, но я по совести не могу исполнить моего долга перед вами, когда мне мешают в этом. Не прогневайтесь на меня, но выслушайте. По чести докладываю вам, ваше величество, что председатель совета министров не может помешать тем неосмотрительным действиям, на кои, пользуясь вашим расположением, идут люди, подобные некоему Григорию Распутину, крестьянину Тобольского уезда…

Глаза Николая забегали и правая рука начала теребить ус. Столыпин понял, что слушать о Распутине ему не хочется. Однако продолжал с еще большей настойчивостью:

– Поймите, ваше величество, дело совсем не в этом мужике. Циркуляция слухов о Распутине в обществе, а тем более в простонародье расшатывает престиж власти. Эти слухи о близости мужика ко двору дают повод к самым возмутительным суждениям и используются всеми, кто враждебно настроен к самодержавию. Действия Распутина подрывают монархическую легенду.

Николай даже шаркнул ногой от нетерпения. Столыпину послышался и шорох, донесшийся с антресолей. Глаза царя обеспокоенно метнулись кверху, к точеным деревянным перилам. Это было подобно сигналу об опасности. И все равно Петр Аркадьевич, раскрыв папку, достал несколько скрепленных листков, положил их на стол:

– Вот доклад об истинном происхождении, облике и времяпрепровождении Григория Распутина – с приложением копий писем, обнаруженных у общественности и принадлежащих якобы ее величеству государыне императрице и великим княжнам Татьяне и Ольге.

Царь не промолвил ни слова, даже не посмотрел на листы.

– Мера терпения исчерпана. Необходимо разоблачить Распутина как злостного проходимца и чернокнижника. Однако из различных органов печати поступили сведения, что газетам запрещено выступать даже с упоминанием имени Распутина без разрешения дворцовой цензуры. Мне, как председателю совета министров и министру внутренних дел, ничего неизвестно о таком запрещении, и я не могу даже предположить, ваше величество, что оно действительно от кого-либо исходило.

Он перевел дух и замолчал.

– Все? – спросил после долгой паузы Николай. – Весь доклад?

– Не считаю возможным долее занимать благосклонное внимание вашего величества, – со смирением опустил голову министр.

– Вот как! – в голосе царя послышались язвительные ноты. Николай выдвинул ящик и достал свою папку, открыл ее. Столыпин узнал страницы особой царской газеты. Она издавалась в двух-трех экземплярах на превосходной глянцевой бумаге. Материалы для нее подбирали цензурный комитет и управление по делам печати. Как правило, это были статейки из «Земщины», из «Нового времени», «Московских ведомостей» и «Русского знамени» – органа черной сотни. Помещались в ней также отдельные донесения охранной службы и выдержки из перлюстрированной почты, касающиеся особы императора и наиболее приближенных к нему лиц.

– Почему вы не считаете нужным поставить меня в известность о волнениях, охвативших суда и порты на Черном море?

Действительно, две недели назад началась забастовка судовых команд в Одесском порту. Сначала оставили работу машинисты двух пароходов, затем к ним присоединились команды всех других пассажирских и грузовых судов. Тревожными были не только требования забастовщиков, но и их превосходная организованность. Команды оставили на каждом из пароходов по дневальному при машинном отделении и на палубе для наблюдения за судовым имуществом, начали устраивать митинги, подбивать к забастовке рабочих порта. Столыпин распорядился принять самые энергичные меры: окружить территорию порта усиленными нарядами полиции, начать вербовку временных команд; по договоренности с морским министром перебросил на стоящие суда экипажи с военных кораблей, а также полицейских чинов. Он знал, что Николай II особенно ревниво относится к событиям на флоте – его все еще преследуют образы восставших «Князя Потемкина-Таврического» и «Очакова». Но какое дело царю до этого частного инцидента на коммерческих судах? И откуда он узнал? Меры по подавлению забастовки в Одессе Столыпин обсуждал с Курловым. Вот откуда дошло!.. Он вспомнил гнусные физиономии беседовавших на приеме Дедюлина и своего «товарища».

– Выступления в Одессе уже решительно подавлены, порядок восстановлен, – ответил он. – Я не хотел этим малозначительным эпизодом занимать время вашего величества.

– Надо полагать, что уже пойман и водворен назад в тюрьму и некий Тер-Петросян? – заглянул на страницы своей газеты император. – Не тот ли это преступник, который был главным участником известного ограбления тифлисского банка? Помнится, я уже как-то имел беседу с вами по этому поводу?

Какой прохвост подсунул царю и это сообщение? Не иначе все тот же Курлов. Только накануне директор департамента доложил Столыпину о побеге Тер-Петросяна. Министр пришел в ярость: снова на свободе тот самый боевик, из-за которого в конечном счете полетели со своих постов и Трусевич, и Герасимов, и Гартинг! Каких трудов стоило добиться выдачи злоумышленника властям империи, а где он теперь?

– К аресту беглеца принимаются энергичные меры, – проговорил он, а сам подумал: «Это наушничество вам с рук не сойдет, любезный Павел Григорьевич!..»

– Поторопитесь, – многозначительно произнес Николай.

Столыпин не смог совладать с раздражением:

– Ваше величество, нижайше прошу разрешить мне отпуск. С первого октября, после завершения киевских торжеств.

– Не возражаю, – ледяным голосом изрек царь.

И Петр Аркадьевич вдруг понял: Николай ничего не простил ему. Ни той расписки из блокнота «Для памяти», куда царь вынужден был синим карандашом записать условия премьер-министра на трехдневные каникулы Государственному совету, и увольнение «в отпуск» своих клевретов Трепова и Дурново, и выступление против Распутина, и вновь поднимающуюся волну забастовок и демонстраций.

«Отпуск… Вернусь ли я после него в Петербург председателем совета министров и министром?..» – подумал Столыпин, молча направляясь к дверям и чувствуя на своей спине взгляд Николая.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

25-го августа. Четверг

Хороший тихий осенний день. Утро было занятое. Принял двух архиреев, Столыпина и Будберга. Завтракала т. Ольга. В 2½ принял французского посла Луи. Погулял и покатался недолго в байдарке. В 5 час. у меня был Юрий Трубецкой, а после чая Лангоф. Читал. К обеду из Красного Села приехал Миша. Начал укладываться для Крыма.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Антон, приехав в Питер, позвонил Красину.

– Уже обернулся? – прозвучал в трубке голос Леонида Борисовича. – Если можешь, сейчас же и заходи: я сегодня уезжаю.

Путко, поспешил на Невский. Инженер обнял, провел в комнату. Начал расспрашивать о Камо.

– Очень хорошо! Теперь ищи ветра!.. Да ведь он, бедовая головушка, только вздохнет на свободе полной грудью, как уже снова что-нибудь рискованное задумает. А времена-то не те… – Привычно по-холостяцки начал накрывать на стол. – А ты чего же не поехал вместе с ним? За кордоном во всем бы и разобрался.

– Хотел, – признался Антон. – Но теперь должен помочь одному товарищу…

Он рассказал о встрече с Серго.

– Серго в Баку? – удивился Красин. – Не предполагал. Мне передавали, что он в Париже. Отличный товарищ! Знал его еще на нефтепромыслах. Я там, в Баилове, первую свою электростанцию поставил.

– Как же, видел ее: «Электрическая сила»!

– Пыхтит? – в голосе инженера прозвучало удовлетворение.

Антон с удовольствием выпил чаю, расправился с бутербродами. И, переборов смущение, приступил:

– У вас есть деньги?

– Наконец-то перестаешь быть белоподкладочником, – одобрительно улыбнулся Леонид Борисович. – Тебе много нужно?

– Не мне. Серго нужны. Для дела.

– Понятно… – Красин провел пальцем по переносице. – Конечно, дам все, что у меня есть. Только есть-то мало: семья еще в Берлине, ей оставил и здесь на устройство поистратился… – Он говорил с виноватым видом. Встал, прошел по комнате. – Ну да что-нибудь придумаем… Эх, нет Саввы Морозова…

– Вы о том купце, который несколько лет назад застрелился где-то на Лазурном берегу?

– Не купцом он был, а одним из крупнейших российских фабрикантов. И моим хорошим другом. – Инженер вздохнул. – Я у него в Иваново-Вознесенске тоже электростанцию ставил. Савва нам крепко помогал… – Леонид Борисович прошелся по комнате. – С пустыми руками я тебя не отпущу.

Но у Антона внезапно возникла идея.

– Когда ваш поезд?

– В семь вечера.

– Я вас еще застану!..

Извозчика он брать не стал: хоть и гривенник, а жалко. Исаакиевская площадь была не так далеко. Против собора громоздилось здание гостиницы «Астория».

– Проживает у вас господин Переломов?

– Как же-с, – не заглядывая в регистрационную книгу, почтительно ответил портье. – Нумер тридцать третий.

– Он у себя?

– Изволили с утра отбыть на Царскосельский ипподром – нынче-с знаменитые бега!

Ждать возвращения золотопромышленника? Тем временем уедет Красин… Нет, надо разыскать на ипподроме.

Состязания были в самом разгаре. Трибуны переполнены. Бинокли, лорнеты. Где среди этого скопища отыскать Переломова? Наверное, в самой дорогой ложе. Определить ее было нетрудно – она располагалась в центре трибун, рядом с финишными флажками, под сенью драпированного солнцезащитного навеса. Здесь зрители не теснили друг друга: просторные соломенные кресла, шезлонги, столики с напитками. Ну конечно, вон и Переломов – собственной персоной! В долгой дороге он чем-то расположил к себе Антона. Живоглот, ясное дело. Но одержим не только жаждой набить мошну. Наверное, похож на того Морозова. Кстати, и сам – Матвей Саввич…

Путко придвинулся к барьеру. Ухо улавливало какую-то тарабарщину: «Захватил на финише!»,

«…Побивает на полголовы!», «А мой-то – выигрывает кентером!..», «Слышали: Брунгильда, дочь Князя

Боргезе, принесла рыжего жеребца от Санди-Мотора!..»

Антон выбрал вороную тонконогую лошадь с маленьким напружиненным ездоком в пунцовой куртке. Куртка полыхала на солнце и была видна издалека. Вот всадники ближе, ближе… На трибунах зарождается и шквалом нарастает рев. Взметаются вверх руки с зажатыми в кулаках программками, шляпами, зонтиками. Вороная лошадь с наездником в огненном камзоле вырывается вперед и первой пересекает финиш.

– Ур-ра! – присоединяет свой голос Антон к реву толпы. Он выиграл! Еще одна отличная примета!..

В заездах наступил перерыв. Болельщики покидали трибуны. Начали подниматься и в ложах.

– Матвей Саввич! Вот так встреча!

– Ага, и ты здеся, галантерейщик! – тоже радостно пророкотал Переломов. – Ну, дак чо скажешь?

– По-моему, интересно, – протянул Антон.

– Да, привод лошадей куда богаче прошлогоднего, – согласился сибиряк. – Оннако покеда игрушки, конюшенные мальчики. – Он хитровато улыбнулся, погрозил пальцем, перехваченным массивным перстнем с бриллиантом. – Отнекивался: «Я не я!» А сам – любитель? Зараз поглядишь на мою любимицу Сан-Суси. Заберет приз – хошь, пари будем держать? Тышшу ставлю!

Антон отрицательно покачал головой. Знал бы промышленник, что у него в кармане едва на обратную дорогу с ипподрома до Питера.

Колокол призывал наездников к старту.

– Ты в которой ложе? Пошли ко мне.

Служитель предупредительно распахнул перед ним дверцу.

– Што желашь выпить? Эй, человек!

Участники заезда уже собирались у линии. Переливались на солнце атласные камзолы жокеев и начищенные конские крупы. Точеные, в нетерпении переступающие ноги в белых «чулках», нервно скалящиеся, всхрапывающие породистые головы, косящие горячие глаза… Антон залюбовался.

– Вона моя! – показал Переломов. – Сто тышш отдам, а возьму!

– А как ваши дела в Питере? Скоро будете возвращаться в Читу? – поинтересовался Путко.

– Надумал вступать в пай, оннако? Аль тоже возвертаешься?

– Да нет…

Публика заполняла трибуны и ложи. Матвей Саввич представил своего гостя:

– Нашенский. По торговому делу.

Снова ударил колокол. Теперь лошади выстроились у линии старта. Зрители со знанием и вкусом обсуждали их стати:

– Обратите внимание на Дагомею! Как суха и легка! Корпусом и конечностями она напоминает свою мать!

– Не скажите: можно поставить в упрек передние ноги. Говорят, и верхние ребра легки…

– Помнишь, – обратился Переломов к Антону, – в запрошлом годе Айриш на призы сорвал сто тышш? Эт был конь! Я помню его ипппо на бегах в Варшаве. За два дня до дерби он уступал самым слабым, а выиграл в лучшем стиле! Такая быстрая смена формы! Слава богу, не знали тогда допинга, а то б уподозрили.

– Что это такое: допинг? – поинтересовался кто-то.

– Неужели не знашь? – грузно повернулся к любопытствующему Матвей Саввич. – Слово-т ново, а хитрость стара. Што для меня штоф водки аль чашка крепкого чаю. Лошади дают пилюлю, делают укол иль понуждают надышаться паром с особым зельем. И полудохлую – не удержишь! На один заезд. – Он кивнул в сторону беговой дорожки. – Не одобряю. И без ихних хитростев тут мошенства вот так хватат! – Откинулся на спинку кресла, пригладил ладонью-лопатой усы и бороду. – Уважаю, когда спор честный: сила на силу, резвость на резвость. Вон-на, моей Сан-Суси не надоть никакого ихнего допинга – зараз поглядите, как обойдет всех на прямой!

Он снова обратил влюбленный взор на гнедую кобылу.

Забег начался. Сан-Суси сразу же вырвалась вперед.

– Глядите, Зурна старается ее захватить!

– Варнак! – Переломов вскочил, навалился грудью на барьер. – Энтот варнак держит в хлысте!

Вороная лошадь поравнялась с гнедой, ушла вперед. Было видно, как наездник что есть силы бил ее по бокам. Но соперница возглавляла гонку недолго. Через несколько саженей она начала отставать. А Сан-Суси летела, будто вовсе не касаясь копытами земли и не чувствуя в седле всадника. Матвей Саввич ликовал.

Круг, второй – и вот уже финиш. Гнедая кобыла пересекла его первой. На трибунах стоял рев. Переломов яростно хлопал в ладони:

– Сто мало – двести отдам! Ах, красавица! Ах, любимица!

Антон нервничал. Время шло, приближался час отъезда Леонида Борисовича, а замысел оставался только замыслом.

В перерыве между заездами соседи золотопромышленника покинули ложу, чтобы размяться. Переломов остался. Он еще не пришел в себя от пережитых радостных минут.

– Выпьем! – достал из ведерка со льдом бутылку, откупорил. – За Сан-Суси!

– У меня к вам дело.

– Решил-таки столбы покупать?

– Нет. Но мне нужны деньги.

– Под какой процент? Сколько? На какой срок?

– Деньги нужны по вашему счету совершенно мизерные. Мне лично… Но без всякого процента. Может быть когда-нибудь мы и вернем.

Матвей Саввич с удивлением воззрился на него. Потом открыто захохотал:

– Шутник, оннако! Ах, усмешил!

– Я не шучу. У меня нет времени, – Антон бросил взгляд по сторонам. – Деньги пойдут на благородную… благотворительную цель. Коль дадите двести – триста рублей – и на том спасибо. Тысячу – еще лучше. Нам помогали прогрессивно мыслящие люди…

Он посмотрел на Переломова и осекся. Лицо промышленника из благодушно-приветливого стало вдруг каменным.

– У-у! – выпятил он трубой мясистые губы. – Ишь, галантерейщик! Уж не проигрался ли ты? – Он с подозрением посмотрел на Антона.

– Я же сказал: на благородную цель.

Переломов усмехнулся:

– А энтого не хошь? – Он вытянул руку в его сторону и сложил пальцы в кукиш. – Не знаю, хто ты есть, да только не нашенского роду. И в свое дело наперед отказываюсь взять. Хотя чужому не мешаю – всяка сосна своему бору шумит. Честь имею!..

«Галантерейщик» перестал для него существовать. Путко вышел из ложи. Зашагал прочь от ипподрома. Он успел прибежать на квартиру Красина, когда Леонид Борисович в прихожей уже надевал шляпу. Рассказал о своей поездке в Царское Село, на ипподром.

– Ты поступил неосторожно! – рассердился инженер.

– Я сказал лишь: «на личные цели». Может, на пропой… Или дом для инвалидов хочу открыть.

– Эх ты, конспиратор! – устало проговорил Красин. – Скажи Серго, чтобы научил он тебя уму-разуму. И без совета с товарищами никогда больше подобных экспериментов не устраивай.

– Вы же сами говорили о Савве Морозове.

– Да. Но я знал его многие годы. И сколько времени прошло, прежде чем я решил обратиться к нему с подобной просьбой. Как ты думаешь, почему Савва пустил себе пулю в лоб? Потому что не мог он жить двойной жизнью: один Морозов – лихоимец-капиталист, другой – наш товарищ. А сделать окончательный выбор у него не хватило сил. Вот и решил спор с самим собой пулей… А твой Костоломов? Ты можешь представить его без золотых россыпей и каторжных рудников? То-то… – И уже мягче, доставая портмоне, сказал: – Вот все, что у меня есть. Билет себе я уже купил. Рубля на прокорм до белокаменной хватит. Ну, еще пятиалтынный на извозчика. А там будущий директор знаменитой заграничной фирмы как-нибудь обернется!

Красин протянул Антону несколько банкнот и горстку серебра:

– Уезжай, не теряя ни минуты. Выйдешь черным ходом: чувствую, за мной следят. – Провел на кухню, крепко обнял. – Когда еще увидимся?.. Смотри не подцепи хвоста. Привет Серго и всем другим товарищам!..

В этих последних его словах Антон уловил горечь.

ИЗ ВСЕПОДДАННЕЙШЕЙ ЗАПИСКИ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ НИКОЛАЮ II

…В гор. Одессе произведена ликвидация стачечного комитета, образованного забастовавшими кочегарами «Российского общества пароходства и торговли», причем арестовано 13-ть человек.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

26-го августа. Пятница

День простоял отличный, на море штиль. В 10 час. отправился с Алексеем на «Работника», осмотрел его и поблагодарил офицеров и команду за службу. Вернулся домой к докладам: Коковцова, Саблера и Тима шее а. Завтракали: т. Михень, Елена, Ники и Сергей. Затем принял Кассо и Арсения Карагеоргиевича. Погулял 20 мин. В 4¼ поехали вдвоемк т. Евгении. В 6 час. принял кн. Голицына по учрежд. И.М.Читал. Обедал Миша. Весь вечер занимался и укладывал вещи.