Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
ЗАГАДКА 1 СЕНТЯБРЯ 1911 ГОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Курьерский поезд Чита – Петербург прибыл в столицу ранним утром.

– Чой-т по душе ты мне пришел, Анатолий, – сказал Матвей Переломов, сочно целуя Антона на прощанье. – Пошли-ка ты к чертовой матери галантерею, иди ко мне, добрую должность дам!

– Надо подумать, – ответил компаньон торгового дома «Кунст и Альберте».

– Может, в родные края вместе возвертаться будем? Ты свой товар сбудешь, я свои империальчики взыщу – и шабаш, а? И в Питере не забывай меня. Я завсегда в «Астории» номер люкс имею.

На том они и расстались.

Оставив чемодан в багажном отделении, Путко вышел в город. Куда направить свои стопы? На Выборгскую?.. Там когда-то была их конспиративная квартира. Была… Нет, надо осмотреться.

Направо от вокзальной Знаменской площади лежал Невский проспект. «К матери?..» Еще два года назад, в Париже, листая однажды петербургские газеты, приходившие в русскую студенческую Тургеневскую библиотеку, Антон увидел в рубрике светской хроники: «Бракосочетание барона Томберга с вдовой профессора Императорского Технологического института Ириной Путко, урожденной Сазоновой…» Прочел – и что-то оборвалось внутри. До этой заметки он немного раз писал матери из Парижа. Скупо, в несколько строк. Да и что мог он рассказать? Как мыкается по мансардам, живет впроголодь, завтракая горячими каштанами у жаровен на улицах? Получилось бы мрачно и жалостливо. А о главном, интересном не мог обмолвиться ни словом. Она отвечала. Но все явственней сквозило между строк отчуждение. А потом – эта заметка в светской хронике…

Разве он вправе судить ее? Он мог только не простить. Как бы там ни было, это – отступничество. От отца, пусть и мертвого, от всего, что было детством и юностью Антона. Еще тогда он с горькой усмешкой подумал: вернусь в Питер, позвоню в дверь особняка где-нибудь на Миллионной, истощавший на «третьем эмигрантском разряде», с продранными локтями, и привратник, брезгливо оглядев, прошамкает: «Вам чего-с? Нищим не подаем!»

И все же он знал: пойдет к матери.

Где живет этот барон? Тут же, на Невском, Антон увидел вывеску книжного магазина Сытина. Снял с полки увесистый том справочника «Весь Петербург». Барон Карл фон Томберг, Щербаков переулок, собственный дом. Телефон… Нет, звонить он не будет.

Широкий и прямой Лиговский проспект лежал влево от вокзала. По рельсам катили новенькие трамваи. Тогда их еще не было – только развороченный булыжник мостовой и первые бруски рельс. Антон свернул в переулок и оказался в сквере. Посреди сквера, положив руку на руку, стоял Пушкин. «Воздвигнут С.-Петербургским общественным управлением». Великий поэт смотрел поверх голов бабушек и нянюшек, вышагивавших, как городовые, среди гомонящей ребятни. «И долго буду тем любезен я народу, что звуки новые для песен я обрел…» Даже на памятнике, на позеленевшей бронзе «общественное управление» удосужилось исказить, устрашась, подлинные слова Поэта.

За сквером пошли Кузнечный, Свечной, Разъезжий переулки, нарушившие петербургский линейный порядок, расползавшиеся вкривь и вкось, застроенные красными казарменными домами с частыми узкими окнами, за которыми угадывались пеналы холодных комнат. Арки – с улицы во двор, из одного в другой… Может быть, Антон ошибся адресом? Неужели барон и мать в этих трущобах?..

Владимирский проспект отсек хаос слободских построек. Как бы преграждая им путь, встали массивные, с гранитными цоколями дома. Впереди был просвет реки. И, за два дома до Фонтанки, Антон увидел каменный парапет, чугунную затейливую решетку, огораживающую сад с аккуратно подстриженными деревьями и ухоженными газонами. На воротах был баронский герб.

Выложенная цветным гравием дорожка вела к подъезду. Гравий пронзительно скрипел, будто резали ножом по стеклу.

Антон потянул бронзовое кольцо звонка. На пороге вырос привратник. В ливрее, седой. Шелковая холеная борода словно приклеена к розовому лицу.

– Вам кого-с?

Антон растерялся: «Нищим не подаем!..» За спиной швейцара был вестибюль, торжественный как в театре – устланный коврами, с маршем мраморной лестницы и скульптурами в глубине залы.

– Вам кого-с, сударь? – строго повторил слуга.

– Баронессу. Ирину… Николаевну, – Антон с трудом вспомнил отчество матери. И имя ее, соединенное с отчеством, прозвучало чуждо.

– Как прикажете доложить?

– Скажите… – С его губ чуть было не сорвалось «сын». – Скажите: Антон Владимиров… Она знает.

Привратник с сомнением оглядел пришельца:

– Не приемное время-с… Их сиятельство в детской.

Антон опешил – этого он не ожидал.

– У нее… У Ирины Николаевны ребенок?

– Сын.

– Извините, как его зовут? – Он надеялся, верил: Владимиром.

Слуга снова с удивлением и даже с подозрительностью посмотрел на нежданного посетителя. Но, видимо, почувствовал его волнение и поэтому соизволил ответить:

– Наследника зовут Леопольдом.

«Что мне делать в этом доме?..» – с болью подумал Антон и уже собрался уходить. Но в это время на лестнице послышались шаги, зашелестело платье, и женский голос звонко спросил:

– Это ты, Карл? Так рано?

Антон узнал голос матери.

– Какой-то господин желал бы видеть ваше сиятельство, – сказал привратник.

– Кто? – Она спускалась по лестнице, близоруко вглядываясь в гостя. И только подойдя, узнала. – Ты?

Сделала движение, чтобы рвануться к нему, но тут же и остановилась, метнув взгляд на слугу.

– Каким ты стал! Прекрасно выглядишь. Ты откуда?

– Да вот… Из Парижа.

– Давно?

– Только… – он запнулся. – Вчера приехал.

Он смотрел на нее. Она-то выглядела прекрасно! Совсем молодая женщина. Русые ее волосы были еще не прибраны и свободно падали на плечи. Но уже умело наложена косметика, хотя и без нее кожа была великолепной и свежей. Пудры и кремы только подправляли, подчеркивали или скрывали: красавица с тонкими чертами лица, с блестящими глазами, четко обрисованными губами. Надо лбом – седая прядь. Да и та не настоящая, наверное, а по моде. Мать уже начинала полнеть, но и полнота эта лишь шла ей.

– Как ты живешь? Что делаешь? – начала расспрашивать она, напряженно улыбаясь и в то же время давая разглядывать себя, будто перед нею был не сын, а чужой мужчина.

Он что-то пробормотал. Она даже не дослушала.

– А я, как видишь… – Она жестом пригласила его войти. – Тебе нравится?

Антону никогда прежде не доводилось бывать в подобных домах. Зеркала по стенам, их было много, как бы свидетельствовали: все здесь благополучно, обитатели дворца привыкли любоваться собой. Мать действительно то и дело косилась на свое отражение, кокетливо наклоняя голову. Наверное, она все такая же – переменчивая в настроениях, порой вспыльчивая, плохая хозяйка с отличным вкусом. Впервые за последние годы Антон видел себя в полный рост. Мешковатый костюм, борода. Мужик. Галантерейщик из провинции. Он обратил внимание, что и мать внимательно разглядывает его. И раньше-то, когда они были вместе – он учился в Техноложке, а жили на Моховой, – она выглядела как его старшая сестра. А теперь он на вид даже старше ее. В его ушах отдавалось: «Это ты, Карл?» А как же отец? Чудаковатый, с покатыми плечами и копной волос, с крахмальными манжетами, которые к вечеру, после лекций, всегда были изломаны, а левая исчеркана цифрами и формулами… За дурную привычку писать на манжетах отцу всегда попадало от матери. Хоть память осталась? Или и ее не пустил в дом седобородый привратник, как не хотел пускать сына?.. Может быть, Антон был несправедлив, но ему показалось, что мать смущена и даже испугана его приходом.

– Ты женился?

– Да нет, мама…

Ему почудилось, что она вздрогнула от этого его «мама». Наверное, если сейчас, раньше времени, приедет барон, «Карл», – просто заглянет по дороге из одного присутствия в другое, чтобы взглянуть на красавицу жену, – он будет весьма озадачен, застав ее, еще простоволосую, за беседой с каким-то мужчиной. И вряд ли сможет поверить, что этот бородатый чалдон – ее сын, если и вообще-то знает о его существовании.

– Ты останешься на завтрак?

– Нет, ма… Я тороплюсь.

А он помнил ее – бледную, с торчащими из волос шпильками, с черными провалами под глазами, с морщинками, собравшимися на лбу и у губ. Две разные женщины. Эта прекрасна. Та была его мать…

Наверху отворилась дверь, послышался визгливый плач. Взволнованный голос позвал:

– Госпожа баронесса! Госпожа Ирен!

– Малышу нездоровится. Ушки. – В ее глазах мелькнула тревога. – Ты знаешь, у меня сын… Твой младший брат.

– Знаю, конечно, знаю, – кивнул Антон. – Иди, тебя ждут.

Она протянула руку. И опять ему показалось – торопливо, быстрей, чем должна была, словно бы с облегчением.

– Приходи. Когда будет у тебя время, приходи.

Он ткнулся в ее ладони губами, прилип лицом. Спазма сдавила горло. И, не в силах сдержать себя, выбежал из дома, в который он больше никогда не придет.

Он долго не мог успокоиться. Бродил по улицам. Останавливался у витрин. У тумб с объявлениями. Какая-то дама обещала шесть рублей награды тому, кто вернет ей потерявшуюся маленькую собачку на коротких лапах, с обрубленным хвостом, с черными ушами и гладкой шерстью – помесь фокстерьера и крысоловки. Бедная крысоловка, затерявшаяся в огромном городе, найдись, тебя любят… К предстоящему петрову посту торговое товарищество Соловьева особо рекомендовало собственного засола донской малосол, осетрину, белугу, севрюжку, а также нового засола копченую невскую лососину. Тягуче засосало под ложечкой. С рекламного щита Ллойд предлагал увеселительные поездки в Триест, билеты в Индию, Египет, Грецию и Далмацию… Как просто: купил билеты – и хоть на край света!.. Но что же делать ему? Бородатый мужик, а словно бы потерявшаяся черноухая крысоловка. Как выйти на связь с товарищами? Как узнать, где хоть кто-нибудь из них? Поехать на Выборгскую, к Металлическому заводу? И что же: караулить у ворот, бок о бок со шпиками – те всегда торчат у проходных… Но он – беглый каторжник, возможно, его уже ищут, и филеры наклеили его фотографии в свои карманные полотняные альбомы. Правда, узнать его не так-то просто, если даже мать не сразу узнала…

Он все еще не мог успокоиться.

Шагая по Невскому, увидел: катят два разукрашенных гирляндами омнибуса, блестят никелем, латунью, лаками. Дамы в декольтированных платьях и мужчины в смокингах восседают на империалах, за моторами, визжа от восторга, гурьбой несутся мальчишки. Оказывается, для Петербурга омнибусы – новинка. В Париже к ним уже давно привыкли.

Кто-то резко толкнул его в плечо.

– Ба, Путко! Сколько лет!

Перед Антоном стоял парень в студенческой куртке с синими бархатными петлицами. Знакомое лицо: из их Техноложки, но с какого семестра?..

– Давно тебя не видел, где пропадал? – разглядывал его парень. – Солидный-то какой, даже с золотой цепью на брюхе!

– Я в Париже кончал.

– Вернулся к родным пенатам или там где пристроился?

– Там.

– В фирме? В какой?

Путко назвал первую пришедшую на ум при виде омнибусов:

– На «Делоне-Беллвиле».

– О-го-го! Автомобили делаете! Тоже небось мотором обзавелся?

– Да нет еще.

– Огромные деньги надобны! Копишь небось?.. А мы тут все бунтуем. Слышал у себя в Парижах? Как прошлой осенью с похорон графа Толстого начали, так только недавно и кончили.

Антон не мог уловить, с радостью он говорил или с огорчением.

– Тьму-тьмущую вышибли с волчьими билетами, кое-кого и тю-тю, к Макарке с его телятами и подальше! – Студент вздохнул. – Опять занятия и в Техноложке, и в университете, и в Лесной академии закрыли и семестр не засчитали. – И тут же, без перехода, беспечно предложил: – Может, зайдем, пропустим по рюмочке?

«Голоден как студент», – вспомнил Антон французскую поговорку. Он и сам с поезда еще ничего не ел. Они свернули в первый попавшийся ресторанчик. Путко заказал еду поплотней, да еще и бутылку вина. Студент с уважением поглядывал на щедрого инженера французской фирмы и был совершенно сражен, когда тот вынул из жилетного кармана золотой полуимпериал. «Фирмач так фирмач!» – усмехнулся про себя Антон. Словоохотливый собеседник сыпал последними новостями: о скандале, учиненном Гришкой Распутиным в «Яре»; о начале перелета Петербург – Москва – авиатор Уточкин упал, переломал руки и ноги; и снова об однокашниках, исключенных из института и отправленных «тю-тю».

Антон слушал краем уха. Почувствовал: боль

наконец-то утихла, ушла, осела в глубину. «Нюня… Так распуститься!.. Знал же, что не следовало идти…» В уме он уже начал вырабатывать план: понадобятся сутки, чтобы осмотреться, а потом осторожно – очень осторожно! – начнет нащупывать связи. По старым адресам. Рассказ студента навел на мысль, с чего начать поиски. В их Технологическом был социал-демократический кружок, там Путко и делал первые шаги. Давным-давно, еще до смерти отца, до того, как с благословения Леонида Борисовича Красина стал боевиком. Может, кто из старых друзей-кружковцев уцелел?

– Ты не знаешь, случаем, о Никите Рубцове с нашего семестра? У него нос вот такой! – показал Антон.

– И Рубцова вашего – тю-тю! – выразительно махнул студент.

– А об Игоре Блинове ничего не слыхал? Когда была заварушка у института, он с красным флагом на крышу вылез.

– Как же, знаменитая история! Теперь Блинов – большой человек, в управлении Путиловских заводов служит, женился на генеральской дочке.

«Вот оно как…»

– А где он живет, тоже знаешь?

– На Предтеченской, у Обводного канала, – ответил всесведущий студент. – Дом отделан красным кафелем, с амурами по карнизу – сразу отличишь.

«Надо пойти к Блинову. Управление заводов и генеральская дочка – это еще ничего не значит. Когда Игорь вылез на крышу с флагом, снизу любой жандарм или казак мог снять его пулей… Не каждый отважился бы вот так, на смерть…»

Однако прежде чем отправиться на розыски старого приятеля, Антон решил хоть как-то определиться в Питере. Где он будет сегодня ночевать?.. На Невском гостиница и меблирашки – через дом: «Лондон», «Лувр», «Варяг»… Или, может, снять номер в «Купеческой» или на Апраксином? Нет. Вдруг окажется там кто-нибудь из «его» же фирмы?.. Увидел рекламу меблированного дома «Пале-Рояль». Хозяин убеждал, что во вновь отделанных роскошных комнатах стоимостью от одного рубля до десяти в сутки гостей ждет тонкое постельное белье и электрическое освещение, к услугам клиентов лифт, телефоны, ванны, домашние обеды, и убедительно просил не верить извозчикам, что свободных номеров нет или дом ремонтируют.

Антон заказал комнату за рубль. Портье взял паспорт, стал делать выписку в толстую книгу.

«Пожалуй, идти к Блинову еще рано…»

– Господин Чащин! Господин Чащин! Господин, просим вас!..

Тут только до Антона дошло, что это обращаются к нему. Так и влипнуть недолго! Надо быть внимательней и осторожней…

Коридорный понес за ним чемодан. Разрекламированная комната оказалась узким чуланом. К тому же одна стена была горячей. Наверное, там проходил дымоход из кухни. За окном громыхали металлическими лотками, катали бочки и ругались.

Да не все ли равно?.. Вечером он пойдет к Блинову. Вряд ли тот знает о его забайкальской эпопее. Антон будет осторожен. Как говорил Камо: «Длинный язык укорачивает жизнь». Для приятелей, бывших однокурсников, он – парижанин, инженер фирмы «Делоне-Беллвиль» (автомобили, аэропланы и прочие достижения двадцатого века). И только для самых надежных друзей он – революционер, возвращающийся в строй…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Звон колокольчика возвестил о перерыве. Сенаторы, шурша расшитыми золотом мундирами, начали подыматься.

Столыпин встал со своего кресла и, словно бы прорезая взглядом дорогу, зашагал через зал. Остановился у кресла Трусевича:

– Не хотите ли подышать свежим воздухом, Максимилиан Иванович?

– Благодарю, ваше высокопревосходительство. С удовольствием.

Петр Аркадьевич отметил в его голосе прежнюю готовность. Резко отворил стеклянную дверь балкона. Пропустил Трусевича вперед. Кто-то торопливо шагнул в сторону. Кто-то нагнулся к сдутым на пол бумагам. «Не застудились бы, ваши сиятельства!» – подумал он и, повернув бронзовую ручку, закрыл дверь. Всей грудью вдохнул ветреный воздух Невы. Сквозь стекло чувствуя на себе взгляды оставшихся в зале, с удовлетворением подумал: «Вышколил сановных!..»

Великолепный зал заседаний занимал весь второй этаж здания Сената. С балкона открывался вид на широко простершуюся площадь, на Медного Всадника и строгий ансамбль Адмиралтейства за ним. На дальнем, противоположном берегу Невы тянулись казавшиеся приземистыми строения университета, а если снова обратить взор в сторону Фальконе, видна была Ростральная колонна и блистал шпиль над Петропавловской крепостью. А дальше вырисовывались трубы. Их дымы мутили синеву неба.

Балкон был зажат между двумя коринфскими колоннами, в нишах стены стояли скульптуры. Слева – Фемида. В поднятой руке богиня правосудия держала весы. Ветер раскачал чугунные чаши, они скрипели.

– Хочу поговорить с вами. Здесь нам никто не помешает.

Трусевич понимающе кивнул. Бывший директор департамента полиции знал, что и министр не оставлен без наблюдения. А здесь ветер унесет слова.

– Что вы думаете о Распутине, Максимилиан Иванович?

После той – единственной – встречи со «старцем» у Петра Аркадьевича остался на душе мутный осадок. Прошло уже немало дней, но министр не мог избавиться от ощущения, что стал жертвой некоей мистификации. И что совершенно не поддавалось объяснению – стоило вернуться мыслями к той встрече, как сразу же начинала болеть голова. Вот и сейчас тяжелые пластины с двух сторон начали сдавливать лоб.

Трусевич медлил. Поежился. «Боится застудить горло или просто боится?» Столыпин вспомнил: «боисся…»

– Опасная личность, – поднял глаза сенатор.

– Неужели этот мужик обладает какой-то таинственной силой?

– Я слышал, ваше высокопревосходительство, он брал уроки гипноза.

«Я не ошибся… Почему не отмечено в досье?»

– Гипнотизер утверждал, что Распутин подает большие надежды, ибо обладает чрезвычайно сильной волей и умением концентрировать ее.

– А что вы думаете, как бы это назвать… о вероучении этого «старца»?

– Грешить, чтобы потом иметь возможность каяться; омывать Душу своими грехами; блудить – и искупать? – Трусевич усмехнулся. – Весьма привлекательно для…

Он остановился, не позволив себе перейти недозволенную черту. Столыпин оценил и это: всяк сверчок знай свой шесток.

Но оттуда, из дворца, сразу же после встречи министра с мужиком, последовало распоряжение снять полицейское наблюдение за «старцем». Столыпин не только не снял, но и усилил филерскую проследку. Теперь уже и шофер автомобиля, приставленный к Распутину, и швейцар, и дворник дома на Гороховой, прислуга в квартире, где он жил, – все были наняты охраной. Петр Аркадьевич, не полагаясь на кого-либо другого, поручил «освещение» мужика Додакову.

От полковника поступали сведения, что «божий человек» обретает в царских палатах все большую силу. По утвержденному церемониалу доступом во дворец могли пользоваться лишь лица придворного звания. Исключение делалось только для тех, кто нес службу и состоял воспитателями при членах августейшей фамилии. В этот же разряд попадало и духовенство. Александра Федоровна решила было назначить Распутина «придворным собеседником». Но когда заглянули в правила церемониала, то оказалось, что на эту должность могут претендовать только лица духовного звания. Григорий имел отношение к этому сословию разве что через своего отца, бывшего церковного старосту, уличенного в растрате жалких сумм церковного прихода. Тогда возникла мысль назначить мужика «придворным лампадником». Но это звание пришлось ему не по вкусу. Шли кощунственные слухи, что «старец» по царскому повелению будет рукоположен в сан священника.

Неужели Распутин и есть собирательный образ тех мужиков, о благе коих печется Петр Аркадьевич?.. Уже не из дворца, а из разных иных источников поступали в министерство донесения о том, что в различных слоях общества и в народе потешаются над таким влиянием Гришки при дворе, о его странных связях с царицей и дамами света. В этом был симптом, тревоживший Столыпина: от насмешек над Распутиным и фрейлинами недалеко и до осмеяния устоев! Да, придется еще повозиться с «другом», «старцем» и как там его еще величают, черт его побери, но обуздать необходимо и как можно скорее!..

– Так вы полагаете, Максимилиан Иванович, – опасен?

Сенатор снова поежился, покосил глазами на затворенную дверь балкона, но ответил твердо:

– Чрезвычайно опасен.

«Ну, ну… – усмехнулся Петр Аркадьевич. Уже одна эта чрезмерная осторожность экс-директора говорила о многом. – Боится. Но не виляет. Верен мне и предан». И уже в какой раз он пожалел, что вынужден был расстаться с Трусевичем.

И все же не для беседы о мужике пригласил Столыпин на балкон своего бывшего коллегу. Он снова поглядел на Неву – туда, где по всему окоему, от Голодая на Васильевском острове и до Александро-Невской части и Нарвской заставы, – поднимались, громоздились трубы. «Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции». Вот что тревожило министра во сто крат больше, чем разнузданность ушлого мужика. Неужели есть правда в словах, напечатанных в «Рабочей газете»? Одной фразой нелегальный листок социал-демократов замахнулся на все, что делал Петр Аркадьевич, чем жил все последние годы.

Была ли то аберрация зрения или токи воздуха на разной высоте гнали дымы слева и справа сюда, к этому берегу Невы, к Зимнему, Сенату и Адмиралтейству, но сейчас дымы казались Столыпину флагами наступающего войска, поднятыми высоко в небо на черных древках. После стольких лет успокоения неужели все может повториться?..

Подавив революцию в седьмом году, Столыпин завершил период всероссийской смуты знаменитой акцией 3 июня, «государственным переворотом»: разогнал ненавистную II Думу. Заговор против Думы и ее социал-демократических депутатов – это была его идея. Блестяще осуществить ее помог Трусевич. Подложные документы? Они утонули в департаментских омутах. Зато полсотни депутатов арестованы, вся социал-демократическая фракция отправилась на каторгу. Провокация?.. В борьбе с врагами престола все средства хороши.

Молодец Трусевич. Враги называли его «богом провокации». Директор департамента полиции может гордиться таким прозвищем. Жаль, из-за скандала с Гартингом пришлось отстранить его. Но заботами Петра Аркадьевича экс-директор стал сенатором, получил синекуру до конца жизни.

Столыпин еще раз взглянул на собеседника. Мундир топорщится на животе. Туловище тяжелое, неподвижное, руки сложены как в бане, а голова покачивается из стороны в сторону, словно у китайского болванчика. Да, есть общее с Зуевым. Однако Нил Петрович не Максимилиан Иванович. Исполнителен. Умен. Но звезд с неба не хватает. Да и предан ли?.. Уж очень горячо ратовал за него Курлов, одно это настораживает.

Теперь, когда не было под рукой прежнего директора, приходилось полагаться только на себя. Но и без Трусевича в целом все шло как будто так, как хотелось Петру Аркадьевичу. В твердых руках главы правительства концентрировалась вся сила державы. Правда, в последнее время смелее начали выступать против Столыпина те, во имя кого он и осуществлял все свои начинания, с кем был родным по духу и крови, единоутробным, – самые правые из «Совета объединенного дворянства», из «Союза монархистов». Не только бессарабский Пуришкевич, куда выше – князья, бонзы из ближайшего окружения самого царя: Столыпин, мол, своими реформами, особенно пресловутой аграрной, замахнулся на вековые устои самодержавия! Дай волю кулаку, он и дворянина потеснит в поместьях, поселится в усадьбах с колоннами! И эти грязные буржуа, «медная аристрократия», ладно бы строили свои мерзкие фабрики да открывали магазины на Невском и лабазы на Тверской, так нет же, усаживаются за один стол со столбовыми дворянами, начинают произносить речи, требовать прав! Это уж слишком!..

Он, Петр Аркадьевич, замахнулся на устои самодержавия, на привилегии родового дворянства! Боже, какая несусветная чушь!.. Если надобно, он согласился бы, чтобы его по грудь заколотили сваей в землю – подпереть эти устои. Устои монархии, царскую власть – да! Но не эту мерзопакостную камарилью, мнящую, что именно она и олицетворяет государство! Тупоумцы и неучи, не видящие дальше своего носа и озабоченные лишь чинами, наградами, приумножением доходов с унаследованных имений!.. «Нет, ваши сиятельства! Я и сам за престол государя живот готов положить. Но нынче самодержавие не может существовать в прежнем облике – пятый год все же был. Поэтому придется хотя бы для виду мириться с Думой и пустить за стол „медную аристократию“, распрощаться с сентиментальной легендой о патриархальной деревне и искать защиту у мироеда и кулака. В Германии высшее сословие вняло Бисмарку, поняло: когда котел перегрет, надо своевременно выпустить пар, иначе всю машину разнесет вдребезги. А вот в России великие и малые князья не хотят понять, что мои реформы – клапаны для выпуска пара!..»

Между придворной знатью и Петром Аркадьевичем шла невидимая, но упорная борьба. Противников Столыпина набралось много и в Государственном совете, и в Сенате. Дважды они уже пытались дать ему бой – провалить предложенные им законопроекты. Последний, недавний, был не столь уж и важным, но верхняя палата выбрала его орудием, чтобы низвергнуть председателя совета министров. Особенно ретиво против законопроекта выступили члены Государственного совета Трепов и Дурново, оба – любимцы царя, не раз пользовавшиеся его особыми милостями. Большинством голосов законопроект в Госсовете был провален. Петр Аркадьевич тут же подал в отставку. В прессе поднялся шум. Начали писать, что уход Столыпина «суть свершившийся факт». Называли и преемников: на пост премьера – нынешнего министра финансов и заместителя Петра Аркадьевича по кабинету Коковцова, на пост министра внутренних дел – Макарова. Но угроза отставки была для Столыпина лишь ходом в игре. И он выиграл – Николай II пошел на попятную. Кого мог найти царь в замену ему, российскому «железному канцлеру»? И вот тогда Петр Аркадьевич поставил условия: императорским указом Государственный совет должен быть распущен на три дня. Царь мог, при чрезвычайных обстоятельствах, распустить на три дня и Государственную думу, и Государственный совет и тем самым предоставить правительству право издавать во время этих «каникул» законы собственной властью.

Первый подобный опыт был у Петра Аркадьевича три года назад. Тогда ему нужно было утвердить новые статьи военно-судебных уставов, ужесточавших наказания за политические преступления. Высочайшим указом «парламент» послушно ушел на трехдневный отдых, и Столыпин утвердил эти статьи. В обществе расшумелись невероятно. Но горькое лекарство – к исцелению. Покричали и угомонились. Зато на пять тысяч смутьянских голов стало на Руси меньше.

Теперь он воспользовался той же уловкой. Одновременно с требованием распустить Думу и Госсовет он поставил Николаю II и другое условие: Дурново и Трепов, главные его противники и в Госсовете, и в неофициальном дворцовом «кабинете министров», должны быть уволены в бессрочный отпуск. Царь согласился и на это. «Покорнейше прошу ваше величество записать мои условия», – проверяя меру своей власти, попросил-потребовал Петр Аркадьевич. Николай II вырвал из блокнота лист и синим карандашом послушно написал все, что потребовал от него премьер-министр. Петр Аркадьевич хранит этот автограф, достойный архива Бисмарка.

Ну-с, господа, так кто одержал верх?..

Столыпин посмотрел через стекло балконной двери в зал под золотым куполом. Вот они, дряхлые государственные мужи, министры без портфелей. Толстое стекло балкона отсекало звук – фигуры в расшитых мундирах шевелились, жестикулировали, трясли бородами, открывали рты, но были немы, как марионетки в кукольном балагане. Подагрики… Ничего! С сиятельной сворой он справится и впредь. Не пресса, не студенты и не эти старцы, а ход аграрной реформы – вот что заботит его.

Распродажа земель, возможность покупать и перепродавать их породили невиданную спекуляцию, цены поднялись. Слой крестьян, которые могли бы обзавестись хуторами и отрубами, сократился. Петр Аркадьевич так и замыслил: крепкие и состоятельные станут еще сильней и богаче. Но катилась лавина афер и махинаций, и за бортом в результате его реформы оказывалось чересчур много сельского населения. Ходатаи от крестьян скулили: «Ставка на сильных вовсе не должна означать, что надо беднейших доконать и оставить погибать в нищенстве!» Да и кулаки-мироеды, коим привалило по новому аграрному закону, тоже желали уже большего, теснили дворян-помещиков. Circulus vitiosus, порочный круг?..

– Максимилиан Иванович, как вы полагаете: почему тормозится аграрная реформа?

– Я недостаточно осведомлен. Возможно, ваше высокопревосходительство, из-за неурожая?

Нынче, в разгар лета, уже явственно обрисовались контуры надвигающегося бедствия: в некоторых губерниях поздние наводнения размыли поля; в других, плодороднейших, жесточайшая засуха выжгла хлеба на корню.

– Трудный год как раз и поможет размежевать: кто действительно силен, а кто слаб, – отвел довод Трусевича министр.

– Утверждают, ваше высокопревосходительство, что нужно заставить работать и лодырей. Некоторые мужики привыкли триста дней в году отлеживаться на печи.

– Ну, эти пусть пеняют на себя, казна содержать их не будет. И все же как вы думаете: утвердится новое землепользование или надо вернуться к общине и умиротворить этих? – Столыпин кивнул в сторону зала.

– Нет, ваше высокопревосходительство, возврат к прошлому невозможен, старой милой деревни больше не существует. Не удастся с реформой – мужик снова возьмется за вилы!

Голос Максимилиана Ивановича звучал убежденно.

– Спасибо. А неурожай, ну и что? На Руси извечно так: один год – собироха, другой – поедоха.

Но даже больше, чем любимое детище – аграрная реформа, занимало мысли министра то, что предстало сейчас взору в образе знамен угрюмого бесчисленного войска, охватывающего Петербург, всю Россию осадным кольцом: будто не чадили механические и металлические заводы, а шла баталия и вот-вот ветер из-за Невы донесет эхо разрывов. Однажды Столыпин посетил эллинги Адмиралтейского завода. Не новейшие из Германии клепальные аппараты, не английское судовое оборудование, его поразили обнаженные, блестевшие на солнце черные тела рабочих. Их руки. Таких огромных рук, бугрящихся стальными мускулами, он никогда прежде не видел. Страшные руки…

– Максимилиан Иванович, как вам конечно же известно, снова зашевелились фабричные. Странно… В промышленности дела пошли в гору – вон как заводы чадят! Всюду нужны работники, не до увольнений теперь. А – бастуют, устраивают стачки! На днях доставили мне из департаментской библиотеки нелегальное издание социал-демократов, «Рабочую газету». Пишут: пролетариат, все эти годы отступавший, теперь собирается с силами и начинает переходить в наступление. И такая фраза: «Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции». Что им надо?