Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Генерал Курлов прибыл в Киев за несколько дней до торжеств. Предстояло самым тщательным образом проверить, все ли меры приняты по обеспечению безопасности Николая II. Особая роль отводилась местному охранному отделению. Павел Григорьевич вполне мог полагаться на начальника отделения Николая Николаевича Кулябко – подполковник был его ставленником, да к тому еще, как выяснилось совсем недавно, родственником Додакова. Курлов же заручился полным расположением этого офицера, еще неделю назад ревностно служившего Столыпину. Что ж, полковник сделал правильный выбор. Курлова не волновал моральный аспект столь быстрой смены попечителей. Он и сам незыблемо руководствовался принципом отца, из сына холопа поднявшегося в офицеры: «Добродетель хвалят, но она мерзнет».

Сразу же по приезде в Киев он вызвал начальника охранного отделения:

– Доложите о состоянии готовности.

Кулябко развернул на столе карту города. Вся она была испещрена разноцветными линиями, значками и напоминала план боевых действий. Водя пальцем, подполковник начал показывать, где будут расставлены шпалеры солдат, а где – усиленные наряды полиции, агенты охраны и «гулялыцики» в гражданской одежде.

– Кроме войск, вдоль пути следования кортежа – вот здесь, здесь и здесь, – подполковник опускал указательный палец на вычерченные циркулем кружки, – будут размещены казачьи сотни, жандармские эскадроны, а также дружина «Союза русского народа», «Михаила Архангела» и общества хоругвеносцев. Войска, части корпуса и дружины уже прибывают в Киев. Желательно усилить наше отделение агентами для обеспечения секретной охраны.

– Хорошо, – сделал пометку Курлов. – Петербург, Москва и другие города выделят дополнительное число офицеров, филеров и сыскных агентов в ваше распоряжение. Известно ли вам о каких-либо планах подполья, направленных против государя во время его пребывания в Киеве? Не ожидается ли противоправительственных выступлений?

– Вроде бы все тихо, – оставляя лазейку, уклончиво ответил Кулябко.

– Еще и еще раз тщательно проверьте через агентуру, да и саму агентуру проверьте в соответствии с «Инструкцией по ведению внутреннего наблюдения», – с назиданием проговорил товарищ министра.

По этой «Инструкции» строжайше запрещалось использовать для охраны высочайших особ тех секретных сотрудников и агентов, кто ранее был причастен к революционным сообществам или был иудейского вероисповедания.

– Будет неукоснительно выполнено! – отчеканил подполковник.

– Как вам известно, под председательством киевского генерал-губернатора учреждена комиссия для распределения пригласительных билетов в места, кои государь удостоит своим посещением. Особо строго будут выдаваться билеты в Сад купеческого собрания и на парадный спектакль в Городском театре. Список будет составлен и утвержден после согласования с губернским жандармским управлением. Каждый билет я подпишу самолично.

– Но некоторое количество билетов понадобится для моих людей, – позволил себе сказать Кулябко.

– Безусловно, – согласился генерал. – В комиссию по распределению билетов я включил офицера личной охраны государя полковника Додакова и вице-директора департамента полиции Веригина. Они озаботятся, чтобы вы получили столько билетов на своих агентов, сколько потребуется. Но, повторяю, проверить их и перепроверить!..

Следующим вечером Кулябко принимал у себя столичных гостей – дальнего родственника по жене полковника Додакова и статского советника Веригина, молодого чиновника, стремительно поднятого на департаментский Олимп рукой товарища министра.

Хозяин и гости пребывали в том умиротворенном состоянии, какое приходит после напряженного дня, завершенного сытным обедом с водками, когда зазвонил телефон и горничная позвала к аппарату хозяина.

Кулябко вернулся в столовую несколько озадаченный:

– Господа… Позвонил мой давний сотрудник. Почему-то настаивает на немедленной встрече.

– Потерпит до утра, – отозвался Веригин.

– Кто такой? – полюбопытствовал Додаков.

– Некто Аленский. Работал по анархистам, по эсерам и иным. Был весьма активен. Год, как я передал его петербургскому отделению. Говорит: дело чрезвычайной важности и срочности.

– Надо принять, – сказал полковник. – В такие дни каждая малость может оказаться важной.

Кулябко вернулся к телефону.

Не прошло и получаса, как Аленский вбежал в переднюю. Он был в незастегнутом сюртуке, со сбитым галстуком, с криво сидящим на тонком носу пенсне. Бледное лицо его покрывали лихорадочные пятна. Правую руку он держал глубоко в кармане.

Увидев в распахнутую дверь столовой Кулябко и двух его гостей, он замер, испуганно огляделся и с облегчением перевел дух:

– Здра-авствуйте… Извините…

Вынул из кармана руку, провел ею по волосам. Додаков заметил, что волосы стали влажными. Лицо молодого человека было в испарине. «Лю-бо-пыт-но…»

– Проходите, прошу! – радушно улыбаясь, сказал Кулябко. Налил из графина полную рюмку, поднес.

Юноша взял. Рука его дрожала. Залпом выпил.

– Молодцом, по-гвардейски! Закусывайте. Рад вас видеть! – приговаривал хозяин дома. – Давненько мы не виделись! Что привело вас в столь поздний час? Не стесняйтесь, здесь все свои. Коллеги.

Гость успокоился. Лихорадочные пятна ушли с лица. Выражение стало сосредоточенным. Додаков даже подивился такой быстрой перемене: «Нервический тип».

– Так вот… Недавно ко мне заявился прибывший из Парижа анархист Николай Яковлевич. Раньше он уведомил меня о своем приезде письмом. При встрече же сказал, что замышлен террористический акт во время киевских торжеств, и я, как местный житель и член ячейки, должен оказать ему содействие… Против кого направлен акт и в чем должно быть мое содействие, он обещал сообщить мне позднее… Теперь, два дня назад, он явился ко мне на дачу в Потоки под Кременчугом. Сообщил, что в Киеве будет действовать с некоей девицей… Ниной Александровной. Моя же первая им услуга – дать возможность некоторое время жить на моей квартире, в доме отца на Бибиковском бульваре.

– Приметы Николая Яковлевича?

– Лет двадцати восьми – тридцати. Брюнет. Длинные волосы. Подстриженная бородка… – начал описывать Аленский. – Плотный. Роста выше среднего…

– А девица? Вы ее видели?

– Да. Тщедушная. Рыжие волосы, коса, широкие скулы… Веснушки… Некрасива. В очках. Лет двадцати трех. Курсистка… по виду.

– Где они находятся в настоящее время? – задал вопрос и Веригин.

– Не знаю. Возможно, в какой-нибудь гостинице в Кременчуге.

– Как вы должны дать им ответ?

– Николай Яковлевич сам установит со мной связь… Вот все, что я хотел вам сообщить.

– Вы можете отказать им в квартире, – заметил вице-директор.

– Но тогда они устроятся в Киеве иным путем, и мы потеряем их из виду, – возразил Кулябко. – Я порекомендовал бы пойти навстречу просьбе террориста, дабы держать его в поле наблюдения.

– Пожалуй, – отступил от своего предложения Веригин. – А вы, Николай Николаевич, направьте филеров в Кременчуг, на железную дорогу и на пристани, чтобы без промедления взять их на поводок.

– Будет исполнено незамедлительно, – ответил начальник отделения. Протянул руку к графину. – Еще рюмочку, дорогой друг?

Молодой человек снова выпил. Откинулся на спинку кресла, словно свалил с плеч тяжелое бремя.

Додаков продолжал молча разглядывать его. Маленький, как бы срезанный подбородок характеризует слабую, отступающую перед препятствиями натуру. В то же время складка губ выдает человека, подверженного капризам и бессмысленному упорству. Жаль, что скрыты за стеклами глаза. Но ясно: нервический, психопатический тип… Если в правом кармане сюртука пистолет, то к чему вся история с террористами? Карман отяжелен каким-то предметом… Может быть, боялся преследования, маниакальное состояние?.. Но история чересчур гладко изложена, жесты театральны.

– Кажется, затевается, – с воодушевлением проговорил Кулябко. – Ответьте вашему сотоварищу соответствующим образом, а меня держите в курсе событий. Когда Аленский вышел, полковник Додаков сказал:

– Надо немедленно доложить генералу Курлову. Через час у меня встреча с товарищем министра в гостинице «Европейская». А ты, Николай, явишься к нему с предложениями по сему делу утром.

Генерал Курлов выслушал Додакова со вниманием.

– Подобное предупреждение в данной обстановке весьма серьезно и нуждается в тщательной проверке. Необходимо разработать сведения с приметами злоумышленников и снабдить ими всех филеров и секретных агентов. Каково ваше впечатление, полковник: что представляет собой сам осведомитель?

– В том-то и дело… – задумчиво проговорил Виталий Павлович. – Странный субъект. Я, господин генерал, начинал службу в Московском охранном отделении еще при Зубатове. Сергей Васильевич был выдающимся психологом. Вам известна его теория об изменении нравственного состояния завербованных в революционной среде агентов?

– Знал, да запамятовал, – недовольно, сухо ответил Курлов.

– Зубатов утверждал: у каждого секретного сотрудника такого рода наступает в жизни момент, когда он уже не в силах играть две роли. Приближается развязка: или осведомитель разоблачает себя перед сотоварищами и принимает их приговор, или сам направляет оружие против работавшего с ним офицера охраны. Мой учитель предупреждал: «Не пропустите момента, будьте готовы к такому перелому и, заранее предчувствуя его, откажитесь от услуг осведомителя».

– При чем тут теории Зубатова? – насторожился генерал.

– Я не знаю побудительных причин, но мне думается, что этот Аленский пребывает в критическом состоянии. Образно говоря, в его руке заряженный пистолет. Возможно, это и не образ, а реальность.

– Вот как? – медленно проговорил Курлов. – Это меняет картину… – В его голове появилась некая, еще не осознанная до конца мысль. – Заряженный пистолет… Против кого?

– Мой учитель говорил, что в момент психологического перелома осведомитель поднимает оружие на своего офицера. Учение Сергея Васильевича, к сожалению, не раз подтверждалось практикой… В данном случае могу предположить – против Кулябко. Николай Николаевич долгое время непосредственно работал с этим агентом.

– Кулябко? Такая малость? – Генерал уперся в лицо Додакова долгим немигающим взглядом. – Прошу ваши предположения оставить глубоко при себе, уважаемый Виталий Павлович.

Эти слова прозвучали как приказ.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го августа. Среда

В 9.25 отличным утром покатил в Красное Село на общий парад. В начале церемониального марша полил дождь минут на 10, затем погода снова поправилась. Войска проходили бодро и умело, парад кончился в 12 ч. Принял офицеров кавалерийской школы и завтракал на валике. Вернулся в Красное к 2 ч. Посетил госпиталь. В 5 ч. поехал с Артуром на скачки. Было четыре падения легких. В 7 ч. семейный обед у меня. Поехал в театр; шла веселая пьеса «Превосходительный тесть» и балет. Вернулся в Петергоф в 12½.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь… И створиша град во имя брата своего старейшего, и нарекоша имя ему Киев…»

Антон увидел Киев впервые. Исколесил почти всю Россию, побывал в дальних далях, а отдать поклон прародителю городов русских все было недосуг…

Теперь он шел по Киеву. Неторопливо, останавливаясь у достопримечательных его дворцов и храмов, наслаждаясь и красотой сменяющих друг друга картин и покоем на душе. Буйная зелень каштанов, сверкающие шпили и купола, заднепровские просторы, открывающиеся с вершин холмов, – город был действительно великолепен. Главное же, благодаря чудесному сплетению случайностей, в чем была и своя закономерность, приезд в Киев совпал для Антона с радостным чувством приобщения к делу. Благодаря этой цепи случайностей он встретился и с Леонидом Борисовичем, и с Камо, познакомился с Серго, снова включился в работу подполья. Правда, поручение, которое дал ему Серго в Киеве, было простым: отнести по условленному адресу ничем не приметный конверт. Вот и все. Но Путко уже давно понял: в их деле нет ни первостепенных, ни третьестепенных заданий. Каждое – будь то переправа транспорта с оружием и типографским оборудованием или подготовка трехстрочной заметки в нелегальную газету – звенья одной общей цепи.

Вчера, приехав в Киев и еще днем разыскав нужную ему улицу, он с нетерпением дождался, пока стемнеет, и пошел на явку. Кружил, соблюдал все правила предосторожности. Пароль, отзыв – все было выполнено в точности. Дело сделано. Через сутки – встреча с Красиным в Питере, а пока целый день, до ночного поезда, он мог чувствовать себя свободным.

Безымянной улочкой он спустился с холма и очутился у бульвара. Средняя пешеходная его аллея была окаймлена колоннадой поднебесных тополей. «Бибиковский», – прочел он на табличке. Откуда ему знакомо название бульвара?.. Из книг?.. «Чуден Днепр..»? Нет… Он ощутил тревогу. «Бибиковский… На Бибиковском…» – отдавалось в мозгу.

Мучаясь оттого, что разгадка ускользает, он шел по аллее. Бульвар казался бесконечным. Наконец строй гвардейцев-тополей оборвался. Внизу лежала базарная площадь. Старик дворник с усердием полировал булыжники метлой из березовых прутьев.

– Это какой базар? – спросил Антон.

– Хиба ж не знаете? Це ж Бессарабка.

И сразу будто ударило наотмашь: Женя! Это она той ночью шептала на сеновале Прокопьича!.. «Дима… Живет на Бибиковском бульваре, недалеко от моей Бессарабки…» И еще что-то об отце этого Димы: собственный дом, богач, знаменитый на весь Киев присяжный поверенный, в друзьях с жандармским генералом… И фамилию, кажется, назвала. Бодров? Бобров?.. Тогда пролетело мимо уха.

– А где тут дом знаменитого адвоката Боброва? – Он невнятно выговорил фамилию.

– Григория Александровича? Оцей будинок Богрова! – повел метлой старик. – Тильки зараз його немае. Их степенство за кордон поихалы, дома один сын зостався. Сьодни бачив його.

Дворник знал все.

Антон вернулся на бульвар. Сел на скамейку против дома. Так вот где он живет… Почему-то заныли в щиколотках ноги. Он закурил. Дом проглядывал сквозь ветви тополей – большой, в пять этажей, в двадцать окон по фасаду. Светлого дерева подъезд с застекленной дверью. Чугунные витые балконы. Не дом – дворец. По всему карнизу повторяется узор, напоминающий подкову. На счастье?.. За каким из этих окон человек, предавший Женю?.. Ну что, встать и пойти? Так и сказать: «Ты провокатор»? А если ошибка, если Дмитрий ни при чем? Письма, которые Евгения увидела в охранке? Они шли по почте, их могли прочесть и переснять раньше. И все другие улики могут оказаться чудовищным стечением обстоятельств. Разве так не бывает?.. Он вспомнил рассказ товарища, как заподозрили в провокации женщину. Слух дошел до нее. Она оставила записку: «В следующий раз будьте осторожней», – и покончила с собой. Потом установили: невиновна. Так что же, встать и уйти?.. И все?.. А как же Женя? И Федор? И Ольга?.. Но какое отношение имеет этот Дима к Ольге? Если он провокатор – имеет. Пусть не сам по себе…

Топкое болото, жаждущее поглотить их. Насмерть закручивающий водоворот. Выжженный лес…

Антон ощутил кислый запах давней гари.

Он понимал, что не должен идти на эту встречу: он не принадлежит себе, теперь он помощник Серго в очень важном деле. Но и уйти он тоже не мог…

Застекленная дверь подъезда отворилась. На площадку вышел молодой человек в светлом летнем пальто и светлой шляпе, с тростью в руке. Он небрежно покрутил тростью, сбежал со ступеней. Под шляпой блеснула дужка пенсне. Несколько шагов – и он оказался на аллее бульвара.

– Простите, – поднялся ему навстречу Путко.

– А в чем дело, сударь? – оглянулся через плечо молодой человек и вдруг в ужасе отпрянул, выставив вперед руку, словно бы защищаясь.

«Предал, – тяжело шевельнулось в груди Антона. – Он предал…» Но собрал всю свою волю и, изобразив вежливую улыбку на лице, проговорил:

– Я хотел спросить, когда принимает господин Богров.

– Отец? Отец в отъезде! – В голосе Дмитрия было отчаяние. – В отъезде!..

Он отступил на шаг, повернулся и опрометью бросился вниз, по аллее, к Бессарабке.

«Один из них!.. Западня!.. Со всех сторон!.. – Богров все еще бежал по аллее, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. – Боже мой, за какие грехи?..»

За какие – это он, на беду свою, знал.

Грехопадение Дмитрия началось с того памятного дня, точнее – вечера, когда он встретил у дворянского клуба на Крещатике давнего знакомого отца, начальника Киевского губернского жандармского управления.

– А, Богров-младший! – добродушно пророкотал генерал. – Давно хотел познакомиться с вами поближе. Загляните ко мне в присутствие, когда выберете свободную минутку. И сам же уточнил: – Скажем, завтра, до обеда. Этак часиков в одиннадцать. Ровно.

Визит в жандармское управление не очень-то прельщал Дмитрия, но какая причина избежать приглашения генерала?

– Дорогой мой, я удивлен, – покачал головой генерал, когда, они остались с глазу на глаз в просторном кабинете. – Не столько удивлен, сколько огорчен.

Дмитрий не понял, куда он клонит, но генерал тут же разъяснил:

– Сынок почтеннейшего Григория Александровича – и бомбу против меня? Нехорошо. Прямо скажу, неэтично. Как вы сами-то думаете?

– К-какая бомба? – растерялся юноша.

– Вы или кто другой из вашей кумпании – какая разница? – Генерал с состраданием посмотрел на него. – Сообщничество – то же, что и прямое соучастие. Неблагородно-с, молодой человек! – Он по-стариковски мелко рассмеялся. Выдвинул ящик стола. – Извольте. Вот они все, ваши приятели: Степан, Федор, Ираклий… – Как карты на ломберный столик, он выкладывал на синее сукно фотографии и по каждой пристукивал полированным ногтем. – У этого кличка Евстафий, у сей красавицы – Ксения. Да вот и вы, не так ли, не ошибаюсь? Весьма приятной наружности молодой человек, жаль, очень жаль…

Генерал ссыпал фотографии в ящик и замолчал.

Дмитрий растерялся. Откуда у него эти снимки? Откуда он…

– Знаем. Все знаем. И что тючок с нелегальной литературой сию минуту в вашей комнате в комоде находится. Или заблуждаемся?

«Все знают!» – Дмитрий почувствовал, как леденит в груди.

– Знаем и терпим. Но только до поры. А потом хлоп – и в каталажку. А уж из каталажки известно куда дорога – в Сибирь-матушку. Хорошо бы еще на поселение, а то ведь и в кандалы, в каторжные работы, да-с. Тогда уж ни отец ваш, почтеннейший человек, ни я, его давний друг, вызволить не сможем. Закон. Фемида.

Юноша молчал.

– Предположим, благородный пример: Софья

Перовская, Вера Засулич, Кибальчич и прочие. Но идея, идея какая? Что ниспровергать собираетесь? Во имя чего? – Генерал снова достал фотографии и стал небрежно бросать их на сукно. – У этого отец – портной, у этого – сапожник, пекарь… Босяки! А вы? Что вам-то делать в обществе анархии? И дом ваш, значит, в развалины или в публичное общежитие? Сами – хлебопашцем или на фабрику? Впрочем, анархисты против хлебопашества, они святым духом собираются питаться после торжества своей идеи.

Богров-младший все ниже опускал голову.

– И вы согласны? Не настаиваю, но советую: образумьтесь. Ступайте, не задерживаю. Отцу не говорите, чтобы не тревожился. Подумайте.

«И правда, зачем мне все это?..» – думал Дмитрий по дороге к дому.

Но не мог же он сразу, вот так неожиданно, все оборвать. Приятели приходили, звонили, брали деньги, обсуждали в его присутствии планы. Он слушал, поддакивал им, смотрел на них, но их лица замещали фотографии, рассыпанные по синему сукну: «Вы думаете, что мы здесь ушами хлопаем?..» В любой момент, вот в эту минуту затарабанят в дверь – и неотвратимо закрутится колесо. Студент юридического факультета, он уже знал, как бывает, если составлен первый протокол. Затянет, будто палец под шкив машины, не вырвешь руку. Что же делать? Отказаться? Но Дмитрий уже числится в организации – даже если отойдет от дела, все равно останется подсуден. Срок давности по политическим делам истечет через двадцать лет…

Ему не пришлось принимать решения: вскоре всю группу анархистов арестовали. Дознание производил начальник Киевского охранного отделения подполковник Кулябко. На первом же допросе он придвинул к Дмитрию стопку чистых листов.

– Дело серьезное: противогосударственное преступление. Только чистосердечные показания отвратят кару. Дадите – обещаю освобождение.

Дмитрий колебался. Рука так и тянулась к перу, но в душе поднимался протест: «Да как же?.. Это же подло, подло!..»

– Напишите – освобожу и всех ваших сотоварищей. Слово офицера.

Теперь отречение представало совсем в ином свете. Как благородный акт во имя спасения других. И он написал. Все, о чем знал. Даже о том, что слышал краем уха. Увлекся. Уже хотелось, чтобы и его роль в организации не казалась третьестепенной.

Начальник охранного отделения выполнил обещание. Через несколько дней всех освободили из-под стражи.

Товарищи были поражены: свобода! Значит, «замели» случайно, никаких доказательств у жандармов нет, на допросах ничего обвинительного предъявить им не смогли!.. Как весело кутили в «Бристоле» на Крещатике в тот вечер! Платил Дмитрий. Он был веселей и остроумней всех. Он пел лучше всех. Голос его, великолепное альтино, выделялся в слаженном хоре. Девушки смотрели на него блестящими глазами.

Дома мать плакала, сидя у его кровати и гладя по голове, как ребенка. А он с облегчением думал: «Все! Прошлое – черный сон! С завтрашнего дня – новая жизнь!..»

Отец сказал, что на время ему следует уехать из Киева. Лучше – за границу. Пусть переведется хотя бы на год в Мюнхенский университет. Превосходно, с глаз долой!.. Да еще за границу! К тому же в самом Киеве в их университете святого Владимира из-за студенческих волнений занятия снова были прекращены до конца семестра.

Собраны чемоданы. Куплен билет. И тут кто-то позвонил. Мужской голос. Незнакомец просил о встрече по делу неотложной важности. Назначил адрес и время: «В ваших особенных интересах».

Квартира на Подоле оказалась респектабельной. Горничная проводила в гостиную. И каково же было удивление студента, когда навстречу ему вышел Кулябко! Он был в стеганом атласном халате, с мягким галстуком и больше походил на артиста, чем на жандармского офицера.

– Рад, рад видеть вас, Дмитрий Григорьевич! – пожал он руку юноше. – Как самочувствие, настроение?

Дмитрий растерялся.

– Подоспело время обменяться мыслями. Что новенького в вашей кумпании? Кто прибавился? О чем помышляете-злоумышляете? – Речь его текла непринужденно, в голосе слышалась доброжелательная усмешка.

– Да как вы смеете! – возмутился Богров.

– Не надо горячиться, дорогой мой. Держите ваши секреты при себе. Единственная просьба, когда будете совершать вояжи за границами… кое-что общеизвестное, для нашего общего образования… – Подполковник как бы играл словами. – Естественно, ежели надумаете попутешествовать из Мюнхена в Швейцарию или на Лазурный берег – расходы возьмем на себя. Жизнь за границей ох как дорога, зато прельстительна!

Студент уже собирался решительно возразить, однако Кулябко не дал ему сказать ни слова:

– Коль согласитесь, кроме подорожных на разъезды, положу вам еще сто рублей в месяц. Понимаю, вы человек состоятельный, но своих капиталов еще не имеете, а отец прижимист?

Отец действительно был довольно скуп, давал Дмитрию на карманные расходы всего по полсотни. Частенько, когда нужно было сверх того, Дмитрий брал деньги у матери. Теперь отец сказал, что будет переводить в Мюнхен по семьдесят рублей в месяц, ни копейки больше – для его же блага, чтобы не поддался соблазнам. А тут еще сто!.. Но…

– Нет, мне вполне достаточно будет своих денег.

– Не поймите превратно. Это я по движению души, вы мне симпатичны. Никаких разоблачений мне не нужно. Лишь общие сведения, циркулирующие в прессе и обществе. Можете считать, что я делаю вам просто деловое предложение как, скажем, обработчику прессы.

Париж, Женева!

– Разве что общие сведения…

– Вот и славно. Возьмите в виде аванса, тут жалованье за два месяца вперед. – Кулябко достал из кармана халата бумажник.

Дмитрий быстро спрятал деньги в портмоне.

– Только извольте расписочку. Не мои ведь, от казны.

«Превосходно. Ограбим царскую казну», – Дмитрий черкнул расписку. Дал адрес для последующих переводов. На том они и расстались.

Он полагал, что будет изредка присылать подполковнику вырезки из газет да сообщать о тех новостях, которые всем известны; В Мюнхене его разыскал россиянин, представился посланцем от Кулябки. Выслушал, попросил собственноручно изложить рассказанное. Въедливо уточнил: кто говорил, когда. Дмитрий дополнил свой рассказ именами, описал приметы. Подумаешь: какие-то случайные люди, не его ведь друзья…

Срок заграничного путешествия подошел к концу. Богров вернулся в Киев. Не прошло и нескольких дней, как он снова переступил порог университета, – в телефонной трубке прожурчал вкрадчивый голос:

– С благополучным возвращением, мой дорогой друг. Жду вас. Адрес не запамятовали?

– .. .Теперь мы в некотором роде коллеги, – офицер встретил Дмитрия радушной улыбкой. – Сколько пробыли в вояжах? Десять месяцев?

– Одиннадцать, – подчеркнул Богров.

– Да-да, значит, вам положено еще сто рублей. И напишите отчет о подорожных тратах… – Посмотрел записи, отодвинул их в сторону. – А теперь подумаем о дальнейшем.

– Нет, свои обязательства я выполнил. И вы больше не должны… – решительно начал студент.

– Извините, не понял: что не должен? – Кулябко даже обиделся. – Нехорошо, молодой человек, платить черной неблагодарностью за добро. Или вы полагаете, что эти газетные сплетни действительно стоили тысячи рублей и оплаты ваших средиземноморских вояжей?

И коротко, но логично обрисовал ситуацию: еще при встрече с генералом студент узнал по фотографиям всех членов организации. На первом же допросе дал чистосердечные показания. Регулярно получал жалованье, о чем свидетельствуют его расписки. Прислал целый ворох собственноручно составленных донесений. И наконец, как он полагает: почему при том давнем аресте, хотя преступление было налицо, освободили и его и всех остальных соучастников?

– Да только по тем соображениям, дорогой вы

мой, чтобы не пало подозрение на вас! Оберегаем мы вас, юноша. От ваших же сотоварищей оберегаем. А вы: «Долг выполнен!» Нехорошо. Ежели хотите знать, за всю свою жизнь не оплатите вы этого долга. Так-то! – И заключил: – Ежели вздумаете предпринять неверные, не согласованные с нами шаги, все старое вспомним, давность-то не истекла. Да и сотоварищи ваши смогут ознакомиться с бумагами, вами сочиненными. Вот так-то-с.

Дмитрий сидел оглушенный. Будто столкнули его в болото и грязная жижа засасывает в бездонную глубину.

Кулябко помолчал. А потом без обиняков предложил:

– Продолжайте вращаться в прежней среде. Можете высказывать в ячейке самые крайние взгляды – это мы вам в вину ставить не будем. Ежели сотоварищи надумают какое-либо злоумышление, примите участие. Только заблаговременно поставьте меня в известность. Вот вам телефон, а вот и адрес. Другой. Сюда больше не приходите. Положу с нынешнего дня сто пятьдесят в месяц, а за особо интересные сведения буду платить сверх того еще по полсотни. Да… Надо вам другое имя, чтобы не просочилось наружу истинное. Скажем, Аленский. Не возражаете? Ну, с богом! Старайтесь!..

Первым движением Дмитрия было: ну хорошо же, заманили меня в капкан, а уж я бомбой взорву вас! Разоблачу все ваши черные дела, как Клеточников!..

В их среде Клеточников, член «Народной воли», был кумиром: решив разорвать сети охранки, он пошел на службу в департамент полиции, поднялся там «до степеней известных» и сделал много полезного для своего сообщества.

Но вскоре Дмитрий понял, что Клеточников из него не получится. Кулябко только расспрашивал, сам же никаких охранных секретов не раскрывал.

На душе было мерзко. Но жить надо. И оказалось, важно не то, что ты представляешь собой на самом деле, а что думают о тебе окружающие.

На собраниях он начал высказывать самые решительные мысли:

– Мы играем в революцию, а главного не делаем! Я не хочу быть чернорабочим эпохи, я готов отдать жизнь за великое дело! Но бойтесь провокаторов! Охранка хочет опутать нас своими щупальцами! Нужны не громоздкие организации, а небольшие группы, где все знают подноготную друг друга!

Он увлекался, говорил горячо. Сам верил каждому своему слову. Тем более верили ему. Ночью Женя шептала: «Я горжусь тобой!..»

Деньги тоже были кстати. Он тратил их в компании. Не скупился, когда просили в долг или на дела организации. Вот и получилось: отряд анархистов содержится охранным отделением. Да, все казалось забавной игрой, пока летом, когда он был с родителями на даче, полиция не провела аресты и почти все его товарищи оказались в тюрьме. «Я-то при чем? – успокаивал он себя. – Они и сами все знают…»

У оставшихся на свободе подозрения на Богрова не пало: Кулябко не предъявлял арестованным его показаний. И Женю не тронули…

С Евгенией Грожанской он дружил еще с гимназической поры. Женя была некрасивой, рыжей, голенастой. Но чем-то нравилась Дмитрию. Сама же девушка влюбилась в него безоглядно. Неожиданно смелая, после какой-то студенческой вечеринки осталась с ним.

Наслышанный, как это делается, он снял комнатку на кривой улочке у Бессарабки, и один-два раза в неделю приходил туда с Женей. Она говорила дома, что ночует у подруги, вместе готовятся к экзаменам. Ему было проще – мать понимающе молчала.

В их комнатке Женя и призналась, что тоже вступила в нелегальную организацию, в студенческий совет, который готовит всероссийскую конференцию учащихся. Дмитрий сказал, что готов помогать ей – как-никак у него есть опыт. Евгения показала ему письма…

– Не беспокойтесь, вашу пассию мы не тронем, – заверил Кулябко, возвращая Дмитрию перлюстрированные[4]4
  Перлюстрация – тайное вскрытие государственными органами пересылаемой по почте корреспонденции в целях полицейского надзора.


[Закрыть] листки. Достал бумажник. – Сведения весьма ценные. Не жаль и трех красненьких. Черкните расписку.

Подполковник не выполнил обещания: не прошло и месяца после ареста анархистов, как была схвачена и Женя. Когда Дмитрий узнал об этом, его охватил ужас. Впервые в жизни он напился до потери сознания. Мать провела у его постели всю ночь. Выносила тазы, прикладывала компрессы. Свое отчаяние он переборол спасительной мыслью: сколько можно – все с Женей и Женей? Даже приятели удивлялись, что это он привязался к такой дурнушке. Да и ему уже наскучила ее экзальтация. Хорошо, что так, сразу, все развязалось!..

Он загулял. Начал играть на скачках. Загорался азартом за карточным столиком. Узнал дорогу в дома с сомнительной репутацией. Только иногда посреди ночи, во сне, чувствовал: Женя рядом. Открывал глаза. Проводил рукой по простыне. Чтобы не заорать от ужаса, зубами стискивал подушку.

При очередной встрече, терпеливо выслушав его протесты, Кулябко объяснил: