Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

– Надо то же самое, что и в пятом году, – отозвался Трусевич. – Дело не только в хлебе насущном. Им не угодно все государственное устройство российское: государь и мы с вами в первую очередь. И коноводы всех антиправительственных действий, как и в пятом году, – социал-демократы, большевики.

– Да ведь разгромили же, раздавили их комитеты и ячейки!

– Ой ли… – с сомнением покачал головой сенатор. – Хоть я и устранился от дел департамента, а слежу. Эти забастовки в Питере и Москве, в Одессе, Харькове и Варшаве… И эту самую «Рабочую газету» видел. А тут, читал в ней, даже замыслена всероссийская социал-демократическая конференция. А чем лучше нее «Звезда», кою вы сами, ваше высокопревосходительство, разрешили издавать легально? Те же большевистские идеи, только слегка закамуфлированные.

– «Звезда» – официально – орган думской фракции. Но я и ее выпуск ныне приостановил.

– А сколько зловредных марксистских идей она уже успела посеять! По тону статей, по стилю, хоть не подписаны, а угадываю – перу Ульянова-Ленина принадлежат и его сподвижников. Куда же опасней, ваше высокопревосходительство?

Столыпин с интересом оглядел Трусевича.

– Чувствую: душа ваша осталась в департаменте полиции, дорогой Максимилиан Иванович. Глубоко сожалею, что вынужден был отпустить вас… Да, о подготовке к их конференции мне докладывали. Даже каких-то своих уполномоченных Ленин из Парижа сюда направил. Но ваш преемник Зуев и генерал Курлов полагают, что с конференцией у них ничего не получится.

– Ой ли… – снова качнул головой Трусевич. – Их-то самих, социал-демократов, особенно большевиков-ленинцев, после всех наших ликвидаций осталась действительно горстка. Но опираются они на работный люд, на фабричное сословие. А этих-то, – он повел рукой в сторону чадящих труб, – тысячи и сотни тысяч.

– Что же предпринять, уважаемый Максимилиан Иванович? Чем отвратить их от злоумышлений? Увеличить продажу водки?

Казенная винная торговля значилась в российской росписи доходов под рубрикой «правительственные регалии» в одном ряду с почтой, телеграфом и телефоном и давала казне самый крупный косвенный доход, превышающий все остальные, вместе взятые. Но сейчас премьер думал не о доходах: может быть, наоборот, снизить цену, чтобы больше пили?

– Весьма полезно, – согласился Трусевич. – Пьяный гулять пойдет, или спать, или опять в шинок – к революционерам в ячейку не пойдет. Но первым делом, позволю посоветовать, ваше высокопревосходительство, – усильте личный состав жандармского корпуса и полиции.

Да, в корпусе и полиции – его, Столыпина, сила и власть!

– Благодарю за совет. Чиновников – сотни, откровенно же – ни с кем. Все докладывают «в видах правительства», а не о том, что на самом деле… И ни одной своей идеи, – он тяжело вздохнул.

За балконной дверью председательствующий, помахивая колокольчиком, приглашал сенаторов и министров занять свои места.

Столыпин обвел взглядом площадь. Они выстроились вон там, у Медного Всадника боевой колонной, обращенной лицом к Адмиралтейству, тылом – к Сенату… На что они рассчитывали?.. Вон оттуда, со стороны Дворцовой площади, прискакал граф Милорадович, генерал-губернатор. А вон там, у Фальконе, армейский поручик Петр Каховский выстрелил в него. Неистов был. Выбран Тайным обществом для цареубийства. Возмечтал войти в историю. Кончил с петлей на шее на Кронверкском валу. Та петля – предтеча его, Столыпина, «галстуков», и тот бунт породил корпус жандармов, а впоследствии и департамент полиции. Вот как получается в истории… «С Петра начинается революция в России, которая продолжается и до сего дня…» Будто ныне изречено… Да, надо бы снизить цену на водку. Коковцов, конечно, воспротивится: упадут доходы казны. Но с министром финансов Петр Аркадьевич договорится – Владимир Николаевич не перечит премьеру. Значит: водка – и пополнение в корпус и полицию. Частично за счет, особого министерского фонда, а остальное из казны. Раскошелятся.

Ветер усилился. Весы в руке Фемиды скрипели. Сколько доставало взору, над противоположным берегом Невы клубились дымы. Поле битвы, куда надо бросать все новые и новые силы. Жандармский корпус, полиция и вино – вот его преторианская гвардия.

– Благодарю еще раз, Максимилиан Иванович, – сказал Столыпин, поворачивая дверную ручку.

– Позвольте, ваше высокопревосходительство, дать вам совет, – понизив голос, проговорил Трусевич. – Опасайтесь своего заместителя – генерала Курлова.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА ЗАВЕДУЮЩЕМУ ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ

Осветить наиболее вероятную цель поездки, предполагаемый маршрут, подлинную фамилию Серго.

Директор Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

3-го августа. Среда

Погода начала поправляться и днем совсем прояснилось. До завтрака принял Столыпина, а в 2½ в Большом дворце – китайцев, приехавших для переговоров о торговом договоре 1881 г.

Принял еще несколько лиц дома и около 4 час. наконец урвался на «Гатчинке» в море.

После чая занимался и успел покататься на байдарке. Вечером читал Аликс вслух.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Темерницкая улица, дом 76, портняжная мастерская Богарсукова, – Серго Орджоникидзе направлялся на конспиративную квартиру для встречи с товарищами.

Проходя мимо знаменитого ростовского базара, он решил потолкаться на торжище – нет лучшего способа избавиться от полицейского «хвоста», если, чего недоброго, он прицепился. Да и вообще Серго любил базары. А базар в Ростове-на-Дону славился особо.

Он распластался на огромной площади перед собором, щупальцами захватил окрестные улочки и переулки, вобрал в себя щедроты земель и вод Запада и Востока, Севера и Юга. Если здесь торговали рыбой, так уж это была рыба – истекающие жиром, с прозрачной янтарной хребтиной донские рыбцы, азовский залом, астраханские осетры, черноморская форель и волжская – царская! – стерлядка. Ракам счет шел только на сотни: они шевелились, устрашающе скрежеща зелеными клешнями, в ивовых корзинах и ползли, пятясь, прямо под ноги покупателям. Рои пчел облепливали бочонки с медом и выложенные на подносы золотистые соты. Один за другим протянулись ряды, где громоздились связки общипанных гусей, уток и кур, тушки зайцев с пушистыми, неободранными лапками. А ряды солений – огурчики, помидорчики, «синенькие», моченые арбузы!.. Обожжешь рот – и тут же в соседний ряд, к глечикам с варенцом под запеченной коричневой корочкой. Здесь бабы, демонстрируя товар, переворачивают глечик вверх дном – не выливается, проткнут плоской палочкой – пей на здоровье. Варенец прохладный, густой, вкусней и сытней сметаны.

Семечки – черные подсолнуховые, белые тыквенные – мешками. Каштаны не в маленьких кулечках на парижский манер, а полными пригоршнями. Овощи же и фрукты высились горками, пирамидами не только на прилавках, ими торговали и прямо с возов.

Серго приценивался, пробовал и, не обойдя еще и половины базара, был уже отменно сыт. А со всех сторон окликали, приглашали:

– Попробуй!.. Откушай!..

В толпе сновали красавицы цыганки. Из-за спины чуть ли не каждой выглядывал прикрученный платком цыганенок. Звенели монистами и браслетами:

– Посеребри ручку, дорогой! Всю правду скажу! Судьбу свою знать будешь!..

Шумные, прилипчиво-развязные, поймав клиента, они садились на корточки в тени телеги или у ларька и становились вдруг сосредоточенно пытливыми, вглядывались вечными очами, будто и действительно обретая дар увидеть твое будущее. Серго с шутливой решимостью вытряхнул из кошелька гривенник:

– Погадай, красавица!

Девчонка обхватила тонкими грязными пальцами его ладонь. Что-то гортанно зашептала, словно бы заклиная. Подняла скорбные прекрасные глаза:

– Ждут тебя дальние дороги… Казенные дома…

«И без тебя знаю!» – убрал он руку.

Над площадью возвышался собор. Задерешь голову, покажется, что не облака плывут, а заваливаются купола. Серго слышал, что здешние жулики – не знаменитые ростовские воры, а мелкота – любили разыгрывать на базаре спектакль. В разных концах площади они поднимали крик: «Церковь падает! Храм падает!» Торговки ахали – и впрямь падает! Начинался переполох. Бабы все бросали, разбегались, а пройдохи живились на славу. И хотя такую забаву устраивали здесь чуть не каждый год, результат был неизменным: толпа легковерна.

Потолкавшись на базаре и окончательно убедившись, что слежки за ним нет, Серго вышел наконец на Темерницкую. Вот и портняжная мастерская: «Шью, крою, перелицовываю». Полуподвал с железными козырьками над окошками, каменные ступеньки. Мокрая тряпка.

Тряпка – главный сигнал. Молодцы, хорошо придумали! Окажись тряпка сухой, Серго прошел бы мимо мастерской. В Ростове у него были еще две запасные явки – в гараже Брусиловского на Большой Садовой и в типографии «Наука и жизнь».

Он старательно вытер ноги о тряпку и открыл дверь.

Хозяин мастерской и выглядел как типичный портняжка: очки на кончике шмыгающего носа, карандаш за ухом, наперсток на пальце и подушечка с булавками, пришпиленная к жилетке.

– Хочу перелицевать пиджак и пришить два потайных кармана – Ростов, знаете ли… – сказал Серго и, сделав паузу, добавил: – Мне посоветовал ваш киевский родственник Самвел.

Мастер глянул, пригнув голову, поверх очков:

– Очень рад. Пройдемте на примерку.

Из мастерской они черным ходом вышли во двор, поднялись по железной наружной лестнице на второй этаж. Богарсуков отворил дверь:

– Отдохните, дорогой гость. Здесь вам будет спокойно. А товарищи давно ждут.

Комната на ростовский манер была с внутренними ставнями. Ставни задвинуты – полумрак и прохлада. Пахло жареной картошкой. В Ростове, Серго знал, это праздничная еда.

Вечером пришли двое парней. В чистых косоворотках, с въевшейся в ссадины на руках окалиной.

– Николай… Исай… Члены Донкома.

Рассказали: в конце прошлого, десятого года удалось оборудовать нелегальную типографию – деньги на шрифты и машины собрали среди рабочих. Восстановили Исполнительный комитет Донской группы РСДРП – Донком. Наладили связи с ЦК и начали получать литературу из-за границы. В феврале нынешнего года пришло письмо от Надежды Константиновны. Она сообщила, что ростовской организации предоставлено одно место для учебы в общепартийной школе. Донком решил послать рабочего из Главных железнодорожных мастерских. На вокзале его арестовали. Направили двух других. Охранка и их схватила. А в ночь на 19 марта, во время заседания Донкома в квартире на Межевой улице, был арестован и весь комитет во главе с секретарем Алешей – Прокофием Джапаридзе… В ту же ночь жандармы захватили и типографию. Вот так. Но оставшиеся на свободе не сидят, конечно же, сложа руки. К Первому мая выпустили на гектографе листовку – пятьсот экземпляров. В праздник провели маевку в Балабановской роще. Месяц назад организовали забастовки на фабриках Емельянова и Загорулько. Создаются новые ячейки, оживают старые. Настрой боевой.

– Дело! – оценил рассказ ростовчан Серго. – Я еще в Киеве слышал о здешних провалах и, по совести говоря, опасался: не затоптали бы вас. А вы молодцы, выстояли! Давайте договоримся так: я побываю в нескольких ячейках. Хотел бы и у большевиков, и у меньшевиков, и у колеблющихся. Потолкуем по душам. А потом с представителями всех эсдековских кружков – и ростовских, и нахичеванских – соберемся и обсудим главный вопрос: о конференции.

– Встречи в ячейках устроим, – кивнул Николай. – А вот где собраться всем вместе?

– В балке за Нахичеванским питомником? На Темирнике? Или опять в Балабановской роще? – начал перечислять Исай.

– А нельзя на Дону? Прямо на воде, на лодках, или на каком-нибудь островке? – спросил Серго. – Очень люблю я на лодках!

– И то! – согласился Николай. – В воскресенье. Будто на гулянку.

Так и договорились.

До Ростова побывав уже и в Киеве, а перед тем всякого наслышавшись в Париже от политэмигрантов, Серго настроил себя на то, что застанет полный развал. Ничего подобного! В Киеве воссоздан городской комитет, действуют районные, есть пропагандистская коллегия, кружки почти на всех крупных предприятиях и в легальных обществах и клубах. Социал-демократические студенческие группы образованы в политехническом институте и на Высших женских курсах. Большевики призвали к работе всех, «кто не устал бороться, кто остался верен старым заветам». В Пуще-Водице, лесистом пригороде Киева, состоялось конспиративное заседание представителей всех местных организаций. Товарищи полностью встали на позицию ленинцев, поддержали идею созыва Российской организационной комиссии, тут же выбрали в нее своего представителя. Одного из членов киевского комитета дали в помощь уполномоченному ЗОК. Серго решил направить помощника в Екатеринослав и в соседние города и тут же написал в Париж: «Посылаю резолюцию Киевск. к. Здесь настроение самое бодрое. О ликвидаторах и слышать не хотят… Это Киев, который считали оплотом Троцкого. Забыли его, как прошлогодний снег. Одного тов. направим в Ек. и в др. города, а сам дальше. По получении этого письма переведи 150 – 200 руб. Думаю, работа пойдет вовсю. Тороплюсь, а поэтому прости, что пишу так мало…»

По двое, по трое они спустились к пристани на набережной Дона. Празднично одетые люди: в ситцевых и плисовых рубахах, в двубортных пиджаках, в брюках с напуском и начищенных сапогах. В картузах с лакированными козырьками и котелках. Лишь Серго – в своей неизменной соломенной шляпе. У кого – корзинка с провизией, у кого – сумка. Наняли прогулочные лодки. Не все скопом, а компаниями, и выгребли не разом. Но, лавируя меж пароходов, буксиров и барж, каждая лодка взяла курс против течения, к Зеленому острову.

Серго уже не в первый раз шутливо подумал: коль пришлось бы ему составлять свой фамильный герб, он вместо обычных геральдических знаков изобразил бы на щите кандалы и лодку. А что? Ему, отпрыску старинного дворянского рода, самое время подумать о таком символе. Отец его, правда, был уже из тех, о ком говорят: сверху шелк, а внутри щелк. Да и сверху шелк посекся. Не кичась происхождением, отец в последние годы жизни содержал семью, работая в поте лица, – возил на быках марганцевую руду с карьеров на железную дорогу. Мачеха Серго была простой, на все руки, крестьянкой. А все же герб не помешал бы. Только непременно с кандалами и лодкой.

Много воспоминаний связано у Серго с лодками. Первый серьезный, «с последствиями», арест под Гудаутой, когда казаки захватили их при разгрузке лодок с оружием. Сосланный бессрочно в Енисейскую губернию, в приангарскую таежную заимку Потоскуй, он по воскресеньям – на лодках – устраивал собрания «срочных» и «бессрочных» со всей округи, благо на Ангаре много протоков. Однажды охранники выследили их, поплыли вдогонку. Лавируя по протокам, ссыльные заманили их тяжелый баркас на перекат. И пока солдаты, облепленные гнусом, по пояс в воде, кляня весь свет, стаскивали свой челн с камней, товарищи провели собрание и отбыли восвояси. И бежал Серго на лодке – вниз по той же самой Ангаре, а потом пробирался через тайгу до Тайшета…

Вот и теперь скользит лодка, вспарывая носом воду. Принимай гостей, великая река, батюшка-Дон!..

Носятся, кричат чайки. Рыбаки сидят с удочками. Ветер пахнет речными водорослями. Ростов – по левому борту, на высоком холме. Справа, огороженный бакенами, приближается Зеленый остров. Действительно зеленый. Местами двухсаженные камыши подступают к самой воде. Или вдруг открываются пологие песчаные косы с вынесенными разливом корягами, обглоданными стволами, черными ребрами брошенных посудин. Зеленый остров взгорбился посреди Дона, разделив реку на два широких, по полверсты, рукава.

Лодки причаливают в разных местах. Люди углубляются в непролазные заросли. Собираются на лужайке, расстилают скатерти.

– Все? – Николай обвел глазами сидящих на траве. – Собрание Донской партийной организации можно начинать. Для тех, кто еще не познакомился раньше, к нам приехал товарищ из Парижа. От Ленина. – Он показал на Серго. – Товарищу даны полномочия от Заграничной организационной комиссии по подготовке Всероссийской социал-демократической конференции. Ему и слово!

– Прежде чем начать разговор, я хотел бы знать, какие ячейки вы представляете, – сказал Серго.

– Главные железнодорожные мастерские.

– Табачную фабрику Асмолова.

– Завод «Аксай».

– Парамоновские мельницы.

– Фабрику Загорулько.

– Завод Нитнера…

Серго обстоятельно рассказал об июньском совещании членов ЦК, на котором была принята резолюция о созыве общепартийной конференции, о положении дел в партии – о подлых действиях меньшевиков-ликвидаторов, об их пособниках – Троцком и его компании, о «впередовцах».

– Вопрос поставлен Лениным так: либо они разрушат нашу партию, либо мы их одолеем, – заключил он. – Ленин прямо говорит: ликвидаторы работают на Столыпина. Отзовисты же, с другой стороны, толкают партию на авантюристические действия!..

Не все товарищи, собравшиеся на Зеленом острове, могли разобраться в тонкостях этой борьбы. Разговор затянулся до сумерек. Серго почувствовал: убедил ростовчан, сделал своими единомышленниками. В заключение он изложил содержание резолюции о созыве конференции.

– Нужно привлечь к подготовке этой конференции тех влиятельных товарищей, которые работают в местных организациях. Эти товарищи должны составить русскую коллегию, Российскую организационную комиссию. Она и выполнит всю практическую работу. Киевляне такого человека уже выбрали. Теперь очередь за Донским комитетом.

ИЗ ПИСЬМА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…В Ростове дела недурно обстоят: по всей вероятности, они уже сообщили официально свое мнение… Старые друзья относятся с доверием. Все, что проектировалось насчет ОК и так дальше, безусловно удастся… О ликвидаторах и слышать никто не желает, вообще я убедился, что, поскольку это касается этих городов, страшно преувеличено, ничего подобного здесь не наблюдается. Все пойдет как следует…

Я ровным счетом ничего не знаю, что делается в других местах. Постарайся сообщить. Денег у меня осталось очень мало, так как с остановками вышло дорого, а также пришлось поделиться с тов., которого отправим. Сегодня посылаю телеграммы с просьбой выслать 200 р. …

ИЗ ОТЧЕТА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…От Подволочиска до Киева 5 р. 10 коп.

Поездка двух товарищей за город 1 р.

Хранение вещей 40 коп.

Тов. Давиду в Екатер. 9 руб.

От Киева до Ростова 10 руб. 50 коп.

Дорога 1½ суток 1 руб.

2 дня в Ростове 1 руб. 50 коп.

Хранение багажа 15 коп.

Билет до Баку 8.50…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На Невском зажигались огни, освещены были окна гостиниц и ресторанов. Катили лакированные экипажи. Их обгоняли моторы – «бразье», «клеман-байяры»… По тротуарам тянулся говорливый вечерний поток. Антон подумал: парадоксально – люди улыбаются, целуются, рожают детей, чувствуют себя благополучными и счастливыми. И все это – на фоне ужасов кандальной жизни, этапов, рудников, каторжных острогов… Но может быть, не ужасы – фон этой жизни, а сама она – пестрая маскировка, декорации на сцене, где развертывается чудовищное и мрачное представление?.. Не так-то легко разобраться во всем, понять людей, пока вдруг не обнажатся их души. Федор, Женя… Игорь Блинов, к которому он сейчас идет… Тогда он поднял над крышей красный флаг. А сейчас кто он: друг, враг или сторонний наблюдатель происходящего, один из этой беспечной толпы?.. Многое могло измениться за эти годы…

Путко миновал Казанский собор и остановился у книжного магазина «Общественная польза». Рядом с Антоном разглядывал выставленные за стеклом новинки человек, на которого он сначала не обратил внимания. Но тот повернулся, и Путко ахнул. Невозможно! Галлюцинация! Мираж!..

Высокий, элегантный, с волнистыми темными волосами, прядью спадающими на лоб, с худыми впалыми щеками и энергичным, твердо сжатым ртом, он был именно тем человеком, встречи с которым Антон ожидал здесь меньше всего на свете. Оглядевшись, он встал вплотную и шепотом проговорил:

– Леонид Борисович?

– Да? – повернул голову мужчина. – Чем могу служить?

– Это я, Антон! Антон Путко! – воскликнул студент.

– А, ты? – Красин внимательно вгляделся в его лицо. – Ни за что бы не узнал. Рад. – Он протянул руку.

– Вы – и вдруг здесь! На Невском! – Антон все еще не мог поверить. Повертел головой из стороны в сторону, прошептал: – Не боитесь?

– А ты? – Инженер помедлил. – Ты как, чист? Я слышал…

– Паспорт у меня чистый. Разрешите представиться: Анатолий Чащин, купецкий сын и галантерейщик.

Леонид Борисович чуть улыбнулся:

– Ну ладно, расскажешь по порядку. Пошли. Знаю я тут один кабачок с отдельными кабинетами.

Они спустились в полуподвал. Вдоль длинного коридора – плотно притворенные двери комнат. Официант быстро сервировал стол, и они остались вдвоем

– Мне передавали, что ты сразу по возвращении в Питер был арестован, осужден в каторжные работы и отправлен в Сибирь. Как же ты оказался здесь? – Голос Красина был сух и взгляд насторожен. – Рассказывай по порядку. И подробно.

Антон начал исповедь. И по мере того, как он говорил, взгляд Леонида Борисовича теплел, и Путко, как когда-то давным-давно, снова почувствовал в нем что-то отцовское.

– Вот! – Он вытянул обе руки так, что открылись запястья. На коже темнели браслеты-рубцы.

– Ах, как они тебя! – воскликнул Красин.

– Память о Сибири.

– Обидно, что так довелось тебе познакомиться с моим отчим краем.

– Вы сибиряк? – удивился Антон.

– Не знал, оннако? Видал своим глазам, слыхал своим ушам, ан-т не знал? Ты чо, паря? – Он тихо, счастливо рассмеялся, воспроизводя родной говор. – Сибирский я, тобольский, коренной.

– Вот бы не подумал! – Путко снова оглядел его – неширокого в плечах, тонколицего, с мягкими глазами под густыми бровями. Вспомнил Прокопьича и Переломова. – Не похожи.

– Зачах в сырости. А отец мой был как полагается – косая сажень в плечах. Да и мать широкой кости, настоящая крестьянка. В кого я такой? Сам не знаю.

Он прикрыл глаза.

– Помню: по сибирским трактам, на тройках с колокольчиками, ах, красота!.. Отец мой был чужд политики, но вполне признавал права личности, понимал смысл общественности и свободы и был чрезвычайно благорасположен к людям. Он все время проводил в разъездах по деревням, охотно брал меня и брата с собой – то на пожары, то на кулачные бои или другие происшествия… А голуби! Какие у нас были голуби! Здесь о таких и не слыхивали! Самое страстное увлечение отрочества. Даже когда мы с братом были отосланы на учебу в Тюмень и жили «нахлебниками», отец положил нам специальные деньги на голубей – поддерживал в нас эту привязанность…

– Я думал, все коренные сибиряки – или старообрядцы или потомки беглых и ссыльнокаторжных, – сказал Антон.

– В общем-то правильно, – согласился Красин. – Потому сибиряки такие свободолюбивые. У нас даже губернаторами бывшие каторжники бывали. Слыхал о Соймонове Федоре Ивановиче? Любимец Петра I, а при Бироне драли его кнутом, рвали ноздри и на каторгу угнали. Но после помилования губернатором поставили. «Сибирь – золотое дно» и «Переписки о сибирском изобилии» – это его, Соймонова, сочинения. Читал?

– Да, находил их в острожных библиотеках.

– По праву коренного сибиряка могу поддержать Николая Гавриловича: каторга и ссылка действительно непрерывно давали и дают нашему краю постоянный прилив самого энергичного и часто самого развитого населения – не дураков посылали и посылают в Сибирь цари. – Инженер посмотрел на Антона. – А ты, значит, не пожелал остаться в моих родных краях?

– Извините, так уж получилось, – в тон ему ответил Антон. Но, сразу посерьезнев, рассказал о том, что мучило последние недели – о своем провале, который теперь не казался ему случайным.

– Может быть, ты и прав: какой-то гад забрался в наши ряды… Не по одному тебе мы это чувствуем… Я сообщу товарищам в Париж, – мрачно проговорил Красин. – А ты-то что собираешься теперь делать?

– Еще не знаю. Хотел искать связи. И вдруг нашел! – Он широко улыбнулся.

– Пойдешь ко мне на фирму? Что-нибудь подыскал бы в своей конторе для земляка, как там тебя, Гущин-Дебрин.

– Чащин, – поправил Антон. – Но какая фирма? И как вы вообще оказались здесь?

Три года назад Антон принял участие в освобождении Красина из Выборгской тюрьмы. Если бы тогда финские власти выдали Леонида Борисовича царским охранникам, его ожидала бы казнь или, по крайней мере, бессрочная каторга. Потом, в эмиграции, Путко один-единственный раз встретился с Леонидом Борисовичем: Антон жил в Париже, а Красин обосновался в Берлине. А теперь Леонид Борисович свободно разгуливает по Питеру!

– Как вы можете так рисковать?

– Нет, мальчик, я не нелегал. Я вернулся в Россию законно, с благосклонного разрешения министерства внутренних дел.

– Не может быть!

– За эти годы я преуспел – стал крупной шишкой во всемирно известной фирме. Ты, конечно, слышал о ней – «Сименс и Шуккерт». Теперь фирма пожелала сделать меня своим представителем – директором ее филиалов в России.

– Но почему же жандармы не сцапали вас?

– Видимо, руки коротки: у фирмы тесные деловые контакты-с самой императрицей Александрой Федоровной, а «Сименс и Шуккерт» настоятельно желают, чтобы именно я представлял их интересы в Российской империи. Они добились официального согласия на мое возвращение. Так что я здесь сейчас под собственными именем и фамилией.

– Опасно.

– По совести говоря, и я побаиваюсь. Пока что приехал один, как говорится, на рекогносцировку. Если и вправду не сцапают, тогда привезу и семью. Всего-то на несколько дней приехал.

– Понятно… Но вы-то сами с какой целью вернулись?

Красин помедлил:

– Все очень сложно, Антон.

– Что вы этим хотите сказать? – воскликнул Путко, страшась услышать невозможное.

– Не кричи на весь Питер. Попытаюсь тебе объяснить. – Леонид Борисович достал портсигар, размял папиросу. – Понимаешь, сейчас на фронте открытой революционной борьбы затишье. В партии на первом плане – идейная, политическая борьба. Ликвидаторы, примиренцы, отзовисты, «голосовцы», «впередовцы»… – Он несколько раз глубоко затянулся. – Возможно, я во многом не могу разобраться. Может быть, я в чем-то глубоко ошибаюсь… Ты же знаешь: я боевик, практик. Один мой товарищ-рабочий так объяснил разницу между теоретической и практической работой: «Теоретически – это как сшить сапоги; практически – сшить сапоги». Я думаю, что смогу сшить сапоги. Но не умею объяснить, как они шьются. Мне говорили: «Не боги горшки обжигают».

И Ильич советовал переключиться на публицистическую деятельность. Но я знаю, что мало пригоден к ней. Моя стихия – создание боевых дружин, устройство подпольных типографий, конструирование бомб, добывание средств в партийную кассу… А теперь… – От одной папиросы Красин прикурил другую. – Вот когда снова наступит время баррикад…

– Все равно не понимаю.

– Я и тогда говорил тебе: практики и техники еще понадобятся для революции. Ты только представь: за десять лет нашего века осуществлено инженерных идей больше, чем за два минувших столетия. Еще недавно карета без лошади на питерских проспектах казалась порождением дьявола, а ныне? Восемь лет назад братья Райт на своем авионе одолели первые две сотни метров неба, в позапрошлом году Блерио пересек на моноплане Ла-Манш, а нынче Гарро пролетел уже от Лондона до Парижа! Вот как убыстряется движение науки и техники!

– Но при чем тут вы?

– Все еще не хочешь понять? Я – электрик. Овладение электрической энергией – великое торжество людей в познании природы. Не так давно в Цоссене я сам присутствовал при опытах применения электричества для железных дорог большой скорости – до двухсот верст в час. Революционной России непременно нужны будут инженеры. Я не только хочу увидеть ту преображенную нашу страну, залитую электрической энергией, я сам хочу участвовать в ее преображении. Познание идет рука об руку с революцией. Я буду полезен ей как инженер. Я убежден: каждый должен заниматься своим главным делом.

– А как же наше, партийное дело?

– Я не отказываюсь… И всегда готов помогать товарищам. Хотя ты сам понимаешь, что, коль я останусь в России – легально, на виду, я должен буду вести себя в десять раз осторожнее. – Он замолчал. Сказал после паузы: – Ты тоже будущий инженер.

Антон тяжело вздохнул. Он не в силах был разобраться: то ли его старший товарищ прав, то ли это форма отступничества… Леонид Борисович, его учитель, бесстрашный боевик!.. Но и согласиться с ним… Да и согласен ли Красин сам с собой?.. Когда так длинно и путано объясняют там, где надо сказать лишь «да – нет», – это или пытаются уйти от ответа, или просто не знают его… Но он, Антон, знает ответ!

– Нет, Леонид Борисович, не могу я с каторжного рудника в синие нарукавники. Мне надо во всем разобраться самому. За этот год много всякого произошло. Я хочу в гущу, в организацию. Но еще в тюрьме я слышал: по Питеру прошли аресты. Кто остался? Как мне связаться с ними?

– Ты очень рискуешь. Может, лучше тебе выбраться за границу?

Антон подумал: хорошо бы!

– Вы не знаете, что с Ольгой? Она все еще в мюнхенской тюрьме?

– Уже на свободе! – мягко улыбнулся Красин. – Незадолго до отъезда видел Олю. Ей досталось. Ничего, поправляется. И все остальные товарищи, арестованные по делу Камо, тоже освобождены. Ильич и другие наши добились. Вот только сам Камо…

– Что с ним?

– По-прежнему в тюрьме. Каждый день может ждать расправы.

– Значит, тогда, прошлым летом, его освобождение сорвалось из-за меня? Вот куда нужно мне ехать! Немедленно!

– Это опасно. – Красин с тревогой глянул на Антона. – Для тебя опасно вдвойне и втройне.

– Вы бы поехали?

Леонид Борисович провел пальцем по переносице – памятный Антону, характерный его жест.

– У тебя есть уже опыт… Но хотелось бы, чтобы ты подольше пробыл на свободе. Знаешь, какой максимальный срок партийца-нелегала от ареста до ареста? Полгода. А ты только вырвался…

– Дайте адрес!

Инженер положил руку на его плечо.

– Район Сололаки, Кахетинская улица. Это у Коджорской горы. Дом десять. Спросишь Васо Гогишвили. Скажешь, что от меня. Повтори. – Выслушал. Кивнул. – Коль так, выезжай немедленно. Если снова появишься в Питере, я временно живу на старой квартире. – И больно сжал пальцами его плечо. – Доброго тебе ветра, мальчик!

Это было давнее, так хорошо знакомое Антону напутствие.