Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В купе Антон оказался один. Чемодан, без его забот доставленный из камеры хранения, уже лежал на багажной полке.

Ударил колокол. Пробежали вслед за носильщиком опаздывающие пассажиры, трубно рявкнуло, и поезд Чита – Петербург тронулся.

Проплыли грязно-кирпичные станционные постройки. Бараки, избы, огороды… Открылась долина, а за нею – гряды сопок. Небо было хмурым, и сопки отливали свинцом. На сером озере ветер качал метелки тростника. По мутно просвечивающему солнцу Антон определил, что едут они на юго-запад.

Дорога эта начала действовать не так давно, в пятом году. «Обновили» ее генерал-адъютанты Ренненкампф и Меллер-Закомельский, командиры карательных экспедиций: на каждой станции вершили они свои скорострельные суды…

Поезд увеличивал ход. Полотно ушло в створ откосов, и на щебенчатых склонах Путко увидел врывшиеся в землю полузасыпанные кайлы и кувалды, остовы поломанных тачек. Как у них там, в штольнях… Да ведь не так давно и здесь были участки той самой «колесухи», по которой мечтали бежать каторжники. Все, все в этом краю – на поте, крови и костях… Вдоль дороги по крестовинам столбов провисли телеграфные провода. Не передается ли по ним на ближайшую и последующие станции циркулярное оповещение: «Задержать! Арестовать!»?.. «Только кого?.. Нет ведь более Антона Владимирова Путко – в купе первого класса совершает путешествие коммивояжер Анатолий Захаров Чащин!..»

Дверь купе отодвинулась. В проеме показался грузный мужчина.

– Мое? – обратился он к кому-то. И к Антону: – Честь имею!

– Ваше-с, ваше-с! – отозвался голос из-за его спины.

Мужчина вошел, сбросил на диван шляпу. Следом за ним проводник втащил чемодан и накрытую крахмальной салфеткой корзину.

– Чуток не запоздал! – Мужчина перевел дух и представился: – Переломов-младший. Матвей Саввич. С кем имею честь?

– Чащин Анатолий Захаров. Торговый дом «Кунст и Альберте», компаньон отделения в Никольске-Уссурийском.

Выдав весь свой титул в первый раз, Антон подумал: чересчур длинно и заученно.

– А, всевозможный мануфактурный и галантерейный товар! – Переломов не скрыл насмешки. Отшвырнул салфетку. В корзине оказалось полдюжины бутылок, закуска. У Антона засосало под ложечкой: с самого утра ничего не ел.

– Выпьем, – не предложил, а как бы приказал мужчина, достал из корзины фужеры, откупорил бутылку, налил до краев. – Будем знакомы. До дна, до дна! – С удовольствием крякнул. – Ишшо по единой!

Путко разглядывал его. Добротный сюртук. Цепь на жилете, обручальное кольцо, печатка – все массивное, дорогое. Привычное. Окладистая, с легкой проседью, борода. А лицо мужицкое, вылеплено грубо. Тяжелые надбровные дуги, мясистые щеки, толстые яркие губы, большой, багровый, в сизых прожилках нос. Выражение лица властное и самодовольное.

По вагону прошел урядник. Заглянул в купе. Вскинул руку к козырьку:

– Здравь желаю, ваше высокородие!

На Антона даже не взглянул. Осторожно притворил дверь.

– Здоровкается, шельма! – Переломов снова налил. – Ишшо по маненькой.

Говор у него был просторный, сибирский. «Как у Прокопьича», – с тоской подумал Антон. От шампанского на голодный желудок у него уже шумело в голове. А сосед только тяжелей приваливался к спинке дивана. Глаза его из-под густых сросшихся бровей глядели трезво.

– «Кунст и Альберте», говоришь? Мне-т разъяснять свое фамилие не надоть?

– Конечно, – согласился Антон.

– В Иркутск путь держишь?

– Нет. В Питер.

– Хорошо. Не люблю менять попутчиков. Я тоже в столицу-матушку.

Он сунул руку под бороду, извлек из нагрудного кармана ворох бумаг, похожих на банковские билеты:

– Во. За кровными еду. – Достал из корзины свертки, развернул. – Закусывай. – Сунул в рот расстегай. – В Питере я, почитай, чаще, чем дома. А на приисках чаще, чем в Питере. Такая жисть… В Парижах, Женевах и Венециях бывал – ан нет, скушно…

Он сопнул и в ту же минуту захрапел, вмяв бороду в грудь.

«Купчина, наверно, первой гильдии. Или промышленник. Скорей промышленник-золотишник, – думал, продолжая разглядывать спящего, Антон. – С этим боровом – десять суток…»

Переломов храпел густо.

Антон отвернулся. Посмотрел в окно. И увидел преображенное небо. Малиновым пожаром разлился над синей тайгой закат, и на фоне солнечного пламени проступили пряди фиолетовых облаков. «Быть ветру, – подумал он. – Наломает деревьев…» Что-то тревожное, как предчувствие, шевельнулось в его душе. «Прощай, Сибирь. Прощай…»

Стучали, стучали колеса. Ночью, во сне, ему чудилось, что это звенят по бесконечному этапу кандалы. Нет, то тюремные надзиратели ударяли молотками по оконным решеткам, проверяя на заходе солнца, не подпилены ли, не готовят ли арестанты побег…

Прошли сутки. Утром, открыв глаза, Антон был ослеплен сверкающей синью. Сначала не понял. Потом припал к окну:

– Байкал!

Поезд шел по самой кромке берега. Легкая волна лизала песок и белые камни. Куда доставал взгляд, простиралась голубизна, растворялась в жемчужном тумане. Лишь слева и справа из этого светящегося тумана проступали горы. Простором, величием веяло от сибирского моря. Резали воздух чайки, вдали плыл парус. Внизу, по берегу, артель рыбаков растягивала на песке сети.

– Байкал-батюшка… За здравие его и стаканчик принять не грех! – подставив бороду ветру, значительно сказал Матвей Саввич. Опустошил очередную бутылку. Сильно швырнул ее в окно. Бутылка плеснула, закачалась на волне.

– Вона! – показал Переломов.

Над Байкалом, застилая небесную синь, пологом опускалось серо-желтое облако.

– Вишь, баргузин идет, воровской ветер. С северо-востока дует, попутный для нерчинских и акатуйских варнаков. – И красивым густым баритоном затянул: – «Славное море, священный Байкал, славный корабль – омулевая бочка!..»

И они, бывало, пели. На этапном привале или в камере острога. Песня объединяла их души, и уже не было «Иванов» и «жлобов», серой подлой «кобылки», не было ни «блатных», ни «политиков» – были голоса, у кого севшие, сиплые, а у кого на удивление красивые и проникновенные:

 
Долго я тяжкие цепи носил,
Долго бродил я в горах Акатуя!
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя…
 

Всех кандальных объединяла острая тоска по свободе, и даже в каждом уголовнике песня открывала то человеческое, что было затоптано и извращено превратностями судьбы… Пели ее по всему краю.

Удивительно, но и в голосе Переломова звучала та же страсть:

 
Шилка и Нерчинск не страшны теперь,
Горная стража меня не поймала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка минова-а-ла…
 

Деревья вдоль насыпи закрыли Байкал. Матвей Саввич налил, выпил. Отер усы.

– Красно! Сумлеваюсь, что каторжная рванина могла так сочинить. Барин какой снизошел подарком, написал на манер столичного способа.

– Думаю, вы не правы, – возразил студент. – Если и барин, так побывавший в этих краях. Не путешественником, а в кандалах. Слышал я даже, что кто-то из декабристов.

– Так они же не бежали, здеся и остались. Кой-кто и их последующие роды – навек, – качнул головой промышленник.

– Но мечтали о побеге, – упрямо сказал Антон.

Переломов к удивлению Антона оказался интересным попутчиком.

– Дело – это мне перво-наперво, безделья не

люблю, – разглагольствовал он. – Не думай: оттого,

мол, што мое. Хошь, продам столбы? Без омману. Такие столбы продам! На Ингоде. Не меньше трех золотников со ста пудов брать будешь, а то и по фунту, вот те крест!

– Зачем же вам тогда продавать?

– Энти продам – другие куплю. Ишшо лучше. Вот приеду в Питер, «ассигновки» сдам, «рыжики» получу – ив дело!

Он даже жмурился от предвкушения удовольствия. Антон знал, что на жаргоне золотишников «рыжиками» именуются империалы, десятирублевые золотые монеты.

– Не понимаю: какой смысл? Золото будет делать золото?

– Эн нет, не угадал! – радовался Матвей Саввич. – У меня подряды и на амурской колесухе, и на серебро-свинцовых, на Благодатке и Надеждинском.

«Значит, из тех золотопромышленников…» – подумал Антон.

– Чего усмехаешься? Да-да, «Во глубине сибирских руд…». К слову сказать, головастые люди были. Ежели хошь знать, в моем роду осьмушка крови одного из них текет. Сказать чья, ахнул бы!.. Да мне титулы ни к чему, в карман их не положишь. Да я какой хошь титул сам купить могу, а зачем? Вон, слыхал, один из Демидовых даже с французским Наполеоном Бонапартом породнился, его племянницу сосватал. Ну дак чо? Где Наполеон? А демидовские зоводы по всему Алтаю и Уралу стоят!.. Потому што – дело.

И снова:

– Ну дак чо, купишь у меня столбы на Ингоде? Не хошь на Ингоде, продам на Унде. Аль кишка тонка, галантерейщик?

– У нас не только галантерейный товар – в большом выборе все: от свечей до электрических аппаратов и ювелирных изделий, – входил в роль коммерсанта Путко.

– Да знаю я! – досадливо отвечал Переломов. – Торговать – не, не люблю. Там кто кого омманет. А вот землю шарошить – эт по мне. Вон она, ждет! – Он повел широкой, как лопата, рукой в окно, за которым развертывались просторы тайги. И неожиданно вздохнул: – Не, не осилю… Всю Сибирь за Байкалом ни один, ни сто Переломовых не осилют. А все ж кой-што сделаю, имя свое оставлю и богатство во славу отечества преумножу! – Он снова потянулся к корзине с бутылками.

Хоть значился поезд курьерским, но шел не быстро. На станциях, млевших от зноя и зудения мух, шумная и рваная голь перекатная из хвостовых зеленых вагонов приступом брала привокзальные базарчики. У их головного желтого вагона дежурили на остановках приставы и чины железнодорожной жандармерии. По перрону прохаживались, разминаясь, или поспешали в станционные рестораны их превосходительства и дамы, страдающие от духоты мигренью. У вагонов второго класса, синих, суетились торговки, по глаза повязанные выгоревшими платками, сбывали свой товар: пиво, квас, яйца, вареных кур, огурчики, помидорчики, вяленую и копченую рыбу. Порой Антону казалось, что вокруг него грохочет и катит неизвестно куда сама Россия.

В соседнем купе ехал протоиерей со своим семейством – благолепный, в контраст с желчной супругой, с румяной дочерью и непоседой сыном. Целый день из-за полузакрытой двери доносился резкий скрипучий женский голос, умиротворяющий бас протоиерея и взрывы смеха.

– Поповна-то, а? – облизывал губы Переломов. – Мне б годков двадцать аль хучь десяток сбросить… – И поощрял Антона: – На тебя, галантерейщик, на тебя зыркат!

В остреньких глазах поповны и впрямь играло что-то «скоромное».

Соседство золотопромышленника оказалось как нельзя кстати. Хотя Антон и надеялся на свой «железный» паспорт, однако полицейских осмотров все же опасался. А Переломова знали по всей дороге, полицейские чины ломали перед ним фуражки, не подступались и к соседу. К тому же любопытно было вести разговоры с таким собеседником. Из рассказов предпринимателя сибирский промысел открывался с иной, неизвестной каторжникам стороны.

– Матушка-т наша, земля родимая – начали ее трогать всего ничего, ежели с Европами да Китаями равняться, первое серебро полтора века как выплавили, а золоту-т и века нет, а уж на третьем месте по мировой добыче, каково? – вел свою мысль Матвей Саввич. – В прошлом годе боле трех тыппи пудов выдали, эт тебе чо? Пущай Урал там, Лена да Енисей на первых ролях, но и мы, забайкальские, не лыком шиты. Знать, как у нас говорят: «В Сибири соболей бьют ухватами, а золото гребут лопатами».

– Я по-другому слыхал, – не удержался Антон. – «Золото мыть – голосом выть».

– И то правда. Кому как подфартит. Иной пятитки под ноги стелет: вишь, иттить ему грязно! А другой без штанов остается. И разоряем землицу-т безрассудно. Тут уж кто ловчей, кто хитрей. А без хитростев как?..

– Как у нас делается? – затевал он разговор в другой раз. – Вот, скажем, намыл я шлиховое золотишко – должон записать его в шнуровую книгу, для окружного горного ревизора, пущай матери его земля будет пухом. А само золотишко отправляю в плавильную лабораторию, в Иркутск, Барнаул аль Екатеринбург. Там тоже сколько его осядет. Зато дале не моя уже забота: оттуда повезут его в слитках в Питер, на монетный двор, на чеканку. А мне пока вот энти «ассигновки», – он мял в пятерне хрусткие бумажки. – За их я теперь и получу свои империальчики. С каждой сотни пятнадцать – цареву кабинету. Считаю, это по-божески. Плохо только, что приходится полтора годочка ждать с того часа, как взял я шлих из забоя или с россыпи…

Мои россыпи как мне достались? Полвека назад государь-батюшка пораздарил участки своим графьям, генерал-адъютантам да камер-фрейлинам, даже какому-то Бернардаки подарил. Ну, эти графья да камер-фрейлины наше Забайкалье в глаза не видывали – подрядили местных, тех, што покрепче. Среди них и деда моего, Пантелеймона Переломова. А отец мой у того Бернардака уже полностью весь участок выкупил, мне во владение оставил, царствие ему небесное… Ну а уж я приумножил и сколько еще новых застолбил – от Шилки до Аргуни.

Как застолбил? Может, думаешь, искал, копал в тайге?.. Можно и так, коль ноги дуры. Не-ет, тут своя хитрость нужна. Перво-наперво надо разведать, где хищники-золотишники моют. Такой ушлой народ, упаси бог! Зазря работать не будут. У них особый нюх на золото. Коль моют и не бросают – стоит брать, верное дело. Зову исправника и казаков, да как нагрянем! Они – шасть в тайгу, а я – столб. Мое!

Переломов раскуривал пахучую сигару, посасывал ее, окутывал купе дымом.

– Можно и по-другому. Присмотрел участок, в газетке через бутербродника статейку тиснул с описанием: там-то, мол, и там-то. Среди старателей тоже грамотеи имеются. Прочтут – и туда! Помоют-помоют, коль слабы пески – бросят, а ежели богатые, вдругорядь призываю исправника и казаков – и хлоп: мое!

– Вроде бы не по совести?

– Тебе щенка, да чтоб не сукин сын? – посмеивался Переломов. Серьезнел. – По совести. Хищники старатели только разоряют землю. Верхушки сгребли – и айда дальше. А ей забота нужна. Уж коли я взял, так до последнего золотника выберу. Мои столбы с буквами «М.П.» по всей Сибири известны, что твой государев вензель.

И снова предлагал:

– Имеешь, галантерейщик, пять тышш в дело? Продам! Такой столб продам, озолотишься! Или куплю, вот те крест! Есть у тебя застолбленные участки, признавайся? Да ты не жмись, не жмись, дело нужно, оборот! Хошь – куплю, хошь – продам, мне все одно!

Сам же соглашался:

– Не, ежели не знаешь – не суйся: так продам, так куплю, век помнить будешь. Вот ты, скажем, эксперта наймешь, штоб он опробовал мои пески, а я твои деньги перекрою, и он честным для меня станет, твой эксперт. А коль уж такой стервец, что и не перекупишь, так я через своих людей, пусть на мешке пломбы со всех боков, так золотишко подсыплю – все эксперты на свете не догадаются. Знашь как? Выстрелю золотой дробью – и все. Или шприцем раствор вспрысну, или папироску невзначай стряхну, а в пепле опять же процент. Обкручу, как ты ту поповну, я вижу, глаз у меня – о! Не по закону, скажешь? А закон – он что в лесу паутина: муха увязнет, а шмель проскочит. Опасно тому, у кого тут не звенит.

Матвей Саввич похлопывал по карману сюртука, и действительно звенело.

– А не худо ли, что золото это – все рабами да кандальными, от протопопа Аввакума до нынешних дней?

– Нет, не худо, – твердо ответил Переломов. – Ежели во славу отечества – так, значит, оно и надо. Кабы за место кандальных стремились сюда своей доброй волей, как Поярковы и Хабаровы, да не одиночками, а тышшами – не надо было бы и кандальных. А пока без них Россия-матушка оборотиться не может.

Эта мысль поразила Антона.

– Да разве ж… да разве декабристов или народовольцев заковывали и гнали сюда только потому, что нужны были работники в рудники?

– А что, и такое соображение непременно было. Знашь, сколько досюда добирались из России, пока колесухи не было? Четыре года! Зачем же именно сюда было гнать, посуди сам, коль можно и поближе – на Соловки аль еще куда?

Переломов расправил бороду.

– Политики меня не касаются. По сердцу говоря, не шибко верю, что столичные стихоплеты и писаки такие же опасные злодеи, как Ваньки Каины и прочие лихоимцы. Народ темен, голоден, рван. Ему до виршей – как мне до господа бога. Да и читать не учен. Вот те, декабристы, аль энти в Чите, которые коммуну в пятом устраивали и на колесухе бунтовали, – их сечь и ковать нужно непременно, чтобы неповадно было мутить против царя-батюшки. А за стишки и статейки – разве для острастки другим.

– Думаете, стишками да статейками не расшевелить народ?

– Не. Народу они не нужны, – уверенно ответил промышленник.

– Вот вы говорите: слава и величие. Для кого же тогда они? – не отступал Путко. – Отечество – это и есть дом народа.

– Дом этой голи перекатной? – удивился Матвей Саввич. – Она же – чернь, быдло.

– Да вы же сами говорили, что и в вас только осьмушка голубой крови.

– Правду говорил. А вся остальная, коль хошь знать, каторжная. Мой род откуда? С Урала, от яицких казаков, которые с Пугачевым гуляли. Прапрадеду моему рвали ноздри – и в оковах сюда, на вечну каторгу. Да тут иных коренных и нет. С острогов тут все зачалось. – Он засмеялся. – Думаешь, отчего Горно-Зерентуйский централ такой крепкий? На яйцах кирпичи клали. Со всей округи повинность была – яйца на постройку возить. Дак один хрестьянин цельный воз вареных привез, дурень. А губернская Чита с чего началась? Тоже с острога. «Чи – та, чи – не та?» – это хохлов пригнали сюда. А деревни?.. Станицы – те не в счет, они для охраны. А все остальные деревни поставлены каторжниками, которые на поселение вышли. Это ноне Столыпин гонит сюда поселенцев за счастьем. Дак и у нас оно не валяется на земле. Счастье – не для голи перекатной.

– Сами же себе противоречите, – ухватился Антон. – Все эти люди и есть русский народ!

– Не противоречу. Боярами да дворянами на Руси не рождались, а княжеской и царской милостью назначались. Ежели покопать у всех этих Захарьиных или Голицыных, такие соловьи-разбойники у начала рода окажутся! Да, забайкальская земля – каторжная да ссыльная. Но не дураков сюда посылали. И я Переломовым на всю Сибирь не за здорово живешь стал – умом и усердием заслужил. Государь отдал земли графьям да князьям, а кто на энтих землях дело делат? Мы, практические люди. Переломовы, Бутины, братья Сабашниковы, Шумовы. Наши имена не то что по Сибири – на всю Россию звучат! Хоть вышли мы из той самой голи перекатной, да нас – один-два на сто тышш аль на мильён. Больше и не надоть. Талант, как самородок фунта в два, раз в жизни быват. Слыхал небось про Гришку Распутина?

– Не довелось.

– Как так? – воззрился на него Матвей Саввич. – Чудно, что не слыхал: по всей Руси молва об ем идет. Вор, конокрад, истинный варнак, а в Питере генералами да губернаторами вертит. Неужто не слыхал? Наш, сибирский, тобольский, Тюменского уезду, шельма. Истинной распутин!

В голосе его звучало восхищение. «Не насторожила ли его моя неосведомленность? Надо поосторожней…» Переломов не обратил внимания на перемену настроения «галантерейщика».

– Был в наших краях ссыльнопоселенцем Завалишин Дмитрий Иринархов, головастый человек, вокруг света плавал, – неожиданно сказал он. – У меня дома его часы настенные. Всё идут. Человека нет, а часы идут… У каждого должна быть своя потребность. У одного – в карты играть, у другого – водку пить, у третьего – деньгу копить. – Он расхохотался неожиданной рифме. – А моя потребность: землю шарошить. Жрать, пить люблю и от золотишка не откажусь, а все ж не в этом моя потребность, а в том, штоб имя мое в здешнем краю осталось! – Он стукнул тяжелым кулаком по вагонному столику.

Миновали уже Иркутск, Балаганск, Зиминск, Нижнеудинск… Разливы тайги сменились лесостепями, с травами в рост человека. Поезд то грохотал в расщелинах скал, то уходил в туннели или звонко перебирал колесами пролеты мостов. Великая бескрайняя страна открывалась взору изменчивыми, но неизменно прекрасными картинами. Те же самые картины Антон видел год назад из зарешеченного окна. Но как иначе смотрит на все свободный человек – и человек, лишенный свободы!..

– Станция Тайга! – прошел по вагону кондуктор.

Путко вскочил, раздвинул дверь купе.

– Чем знаменито сие место? – Переломов тоже вышел, осанисто пригладил ладонью бороду. – Разве што кофеем а ль пивом?

Курьерский стоял у перрона на том самом главном пути, где тогда остановился четырехвагонный, с зеркальными стеклами, поезд. Их же зеленый вагон загнали в тупик. Сейчас то место мешал увидеть товарный состав.

– Господа, в буфете борщ, повар тут знаменитый! – снова прошел по коридору проводник.

– Борща можно, – вкусно пожевал губами Матвей Саввич. – Без горячего в брюхе щемит. Не составишь компанию?

Они прошли в станционный ресторан. Им принесли полные тарелки с мозговыми косточками.

– Повар, видать, из малороссов-переселенцев! – опробовал блюдо Переломов. – К такому борщу и по штофу не грех.

Графин был запотевший, со слезой. «Как тогда раздирало горло от жажды… Как тарабанили мы тогда!..»

Они вернулись в вагон. С соседнего пути товарный состав уже ушел. А в тупике, за шпалерами накатанных рельсов Антон увидел зеленый вагон. Решетки на узких окнах, бледные пятна лиц…

Уральский Челябинск – граница между Азией и Европой – был своеобразным рубежом и для беглых. Антон наслышался от сидельцев об особом правиле: если беглеца настигают в пределах Сибири, его после нескольких месяцев тюремного карцера водворяют в прежнее место заключения, не прибавляя срока. Но если арестуют в Челябинске – привешивают добавочно три года каторги. Говорили, что жандармы даже шли на хитрость, когда хотели кому-нибудь из осужденных ужесточить наказание: выслеживали раньше, но хватали только в Челябинске. Что, если и с ним хотят сыграть злую шутку?..

Все два часа стоянки Антон просидел в купе, не в силах перебороть страх.

По перрону прохаживались полицейские чины. Тяжелые сапоги прогрохотали в коридоре. В купе никто не заглянул.

Переломов – сытый, с крошками в бороде, побагровевший от изрядной дозы спиртного, – ввалился в купе под колокол отправления.

– Ты чо сидишь, как нагорелая свеча? – Сам он уже предвкушал столичные радости. – Четыре дни – и Санкт-Питер! Успевам, успевам на гандикап для трехлеток! – Развалился на диване, расстегнул, чтобы не теснило, и сюртук и жилет. – Ставить буду на Сан-Суси. Моя любимица с прошлых призов. Как она всех сделала! Даже Брунгильду на четыре корпуса обошла! И на барьерах я считаю ее в шансах, ты-то как думашь, галантерейщик?

– Не играю я на скачках, да и не понимаю, – устало отозвался Антон.

– Я понимаю. А уж люблю! А коней-то как люблю! – мечтательно протянул Переломов. – У меня в Чите такие рысаки! Ей-богу, поставлю ипподром. Возьму и поставлю, чтобы на всю Сибирь! Не поскуплюсь на такое дело, жокеев куплю, кровных коней куплю! – Воодушевленный идеей, он радостно потер ладонь о ладонь. И снова с удовольствием вернулся к предстоящему. – Как приедем, сразу в Удельную! Сан-Суси определенно будет в шансах, на три корпуса выиграет на финише, хошь пари?..

Антон не ответил. Он вдруг подумал: а его-то что ждет за Уралом? Приедут они на Николаевский вокзал, сойдет он с поезда, а дальше? Что будет он делать в Питере?.. До этой минуты он думал только об одном: только бы выбраться из Сибири, миновать последний рубеж. А там – что делать ему там?.. Что? Да ведь он же свободен! Свободен! Прежде всего он найдет связи с товарищами. Где сейчас Камо? Где Ольга, Леонид Борисович, Максим Максимович?.. Он установит связи с подпольем и включится в общее дело. Работы – вот чего жаждет его душа!..

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

2-го августа. Вторник

Барометр сильно падает и погода уже портится; весь день с перерывами шел дождь. Но воздух еще совсем теплый. Недолго погуляли. Утро было занятое. После прогулки выкупался. Кончил все до обеда. Вечером читал Аликc вслух.