Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Товарищ министра внутренних дел Павел Григорьевич Курлов завершал разбор текущих бумаг, накопившихся по департаменту полиции, прежде чем переключиться на поручение, коему он должен без остатка посвятить ближайшие полтора месяца. Дни выдались хлопотные, но Курлов пребывал в приподнятом настроении: на днях состоялась с глазу на глаз его беседа с генерал-адъютантом Дедюлиным, дворцовым комендантом.

Дедюлина можно было обвинить чуть ли не во всех грехах, кроме одного – он не бросал слов на ветер. И на сей раз доказательством столь редкого для сановника качества стало высочайшее повеление, последовавшее на другой день после разговора: Курлов назначался ответственным за обеспечение безопасности и порядка во время предстоящих в Киеве торжеств. Беспрецедентный случай: не генерал-губернатор Киевский, Полтавский и Подольский, один из высших сановников империи, а свежеиспеченный товарищ министра возглавит охрану государя! Нарушение традиции. Что сие значит, что сулит?.. Павел Григорьевич ликовал. Ибо час его близился. «Где обещанное Столыпиным успокоение? Кому на руку его реформы? Мы разочарованы, – сказал при той встрече Дедюлин. – От вас, генерал, мы ждем многого. Прежде всего – доказательств вашей преданности». Товарищ министра готов был представить любые доказательства, какие потребует от него дворцовый комендант.

Сейчас раскассировать дела, накопившиеся по департаменту полиции, ему помогал директор Зуев. Тьма-тьмущая листов – агентурные справки, сводки, донесения начальников жандармских управлений и охранных отделений – циркулировала по производствам департамента, а выжимки из этих бумаг и особо важные документы удостаивались места в темно-коричневой папке, которая лежала на столе перед Зуевым. Окончательное суждение по ним предстояло теперь вынести Курлову.

Доложенная директором сводка свидетельствовала о стачках, участившихся на фабриках и заводах. Заведующий заграничной агентурой сообщал, что снова зашевелилась политическая эмиграция, и особо выделял попытки, предпринимаемые социал-демократами большевиками провести общепартийную конференцию. Все это даже порадовало товарища министра – факты были против Столыпина. Будь у руля правления он, Павел Григорьевич, он бы действовал иначе!..

– Продолжить разработку. Запомните: неукоснительным остается к исполнению самоличное указание государя, дословно высказанное его величеством в сей фразе: «Надлежало бы взять всех революционеров да и утопить в Финском заливе».

– Не пощажу живота своего, дабы претворить в жизнь волю императора, ваше превосходительство.

– Особое внимание обратите на районы столичного и московского охранных отделений, – распорядился Курлов. И полюбопытствовал: – Как полагаете, реальна попытка большевиков осуществить означенное предприятие?

– Убежден, что не реальна: местные комитеты и ячейки партии почти сплошь ликвидированы, а в оставшихся, главным образом эмигрантских, как докладывал мне на днях заведующий заграничной агентурой, полнейший разброд, – заверил Зуев. – Но все равно мы продолжаем внимательно следить за эсдеками и принимаем необходимые меры для пресечения их деятельности.

– Да, внимание и внимание! – указал генерал.

Среди других бумаг было письмо начальника Иркутского губернского жандармского управления, уведомлявшего департамент о побеге трех ссыльнопоселенцев, определенных на жительство в деревню Новотроицкую, – двух мужчин и девицы. Мужчины были своевременно задержаны на вокзале в Чите, а девица, некая Евгения Константиновна Грожанская, курсистка, до сих пор не арестована.

– Принять все меры к розыску и по задержании выслать в отдаленные места Якутской области, – распорядился Курлов. Он особенно не любил беглых.

Следом Зуев выложил лист со штемпелем Осведомительного бюро. К листу была аккуратно приклеена вырезка из газеты «Русское слово» с заголовком «Неукоснительные побеги».

Павел Григорьевич углубился в чтение: «Побеги с каторги бывали всегда. Совершенно прекратить их невозможно, ибо при подготовке побега как никогда изощряется человеческий ум, воля и хитрость, стремящиеся к заветной мечте о свободе. Нет тех оков и стен, которые могли бы считаться надежной преградой побегам, нет таких стражей, которых нельзя было бы провести, обмануть, иногда подкупить…» Курлов качнул головой, соглашаясь с вескими аргументами автора. Но уже в следующей фразе он почувствовал, что газета ведет коварный подкоп: «Однако в последнее время побеги особенно участились. Это объясняется главным образом упразднением сахалинской каторги, затем – переполнением тюрем и сравнительной недостаточностью стражи, а может быть, и некоторой дозой излишней гуманности тюремного режима, с большим рвением проповедуемой левой печатью и левыми ораторами с трибуны Государственной думы…» Вот под кого копает борзописец! Вот против кого настраивает общество!.. Курлов продолжал читать и наконец обнаружил самую мину: «Невольно обращает на себя внимание то обстоятельство, что среди удачных побегов преобладают побеги „политических“. Мало-мальски выдающиеся лица из революционной среды, попав на каторгу, неукоснительно убегают. В этом есть что-то планомерное. Создаются целые легенды около побегов таких лиц и окружают героев побега ореолом тонкости ума и могущества, отводя иную незавидную роль тюремной страже… Целый ряд политических преступников счастливо избежали законной кары и посмеиваются в Парижах и Женевах над каторжными оковами и крепкими стенами тюремных замков. Побеги „политических“ каторжан перестали быть случайными явлениями, эксцессами внутренней жизни тюрьмы, но должны рассматриваться как организованная извне борьба с карающей рукой закона… Общество едва успело свободно передохнуть после того, как руководители и активные деятели недавней смуты были частью рассеяны, частью раскассированы по тюрьмам, как снова нарождается опасность возврата к прежнему. Преступные элементы собираются и сорганизовываются, угрожая новой смутой. И каждый сбежавший каторжанин пополняет поредевшие ряды революции на страх всем дорожащим мирной и спокойной жизнью государства». Что ж, прав, сукин сын! Курлов не имел ничего против этой газеты – «Русское слово» тесно связано и с черной сотней, и с «Союзом монархистов», чутко улавливает веяния при дворе. Но делать намеки в адрес охранной службы!.. Впрочем, статья направлена была не столько против работы полиции и жандармского корпуса, сколько тюремного ведомства, находившегося под эгидой министерства юстиции, соперничающего с министерством внутренних дел. К тому же камешек падал в вотчину нынешнего начальника тюремного управления. Если учесть, что еще недавно это управление возглавлял Павел Григорьевич, то, пожалуй, статья как бы отмечала: при Курлове все было в полном порядке, а вот ныне дела пошли вразнобой. Так что гневаться ему не стоит.

Хотя и с тюремным управлением у него были связаны приятные воспоминания. Да и вообще Павлу Григорьевичу грех сетовать на судьбу. Дед, крепостной крестьянин, выслужился из рядовых рекрутов в офицеры. Отец начинал со следующей ступеньки – с кадетского корпуса и поднялся до полковника. Отец как-то рассказал сыну о случае, свидетелем которого был сам. У одного из офицеров свиты, Келлера, смолоду одна половина бороды была седая, другая – рыжая. Как-то на балу тогдашний император Александр II приметил офицера и сказал: «Когда же ты, Келлер, обреешь свою сивую бороденку?» Офицер бросился в комнату первого попавшегося придворного лакея, схватил бритву – и через пять минут предстал перед государем уже без бороды. Александр II глянул: «Ты – Келлер?» – «Так точно, ваше императорское величество!» – «Поздравляю тебя графом и флигель-адъютантом». «Вот так, сын: лови случай, а коль поймал – крепко держи за хвост», – наставлял отец.

Карьера самого Павла Григорьевича тоже складывалась по воле прихотливых случайностей. Правда, ход ей был дан, когда будущий генерал еще сосал грудь кормилицы. Уже тогда отец приписал его к гвардейскому полку, ибо с установления Петром I табели о рангах никто в государстве Российском не вправе был подниматься в чинах, перескакивая через низшие. В этой табели путь от корнета до генерала занимал четыре десятка лет. Но откуда же брались бы тогда молодые генералы и адмиралы? Не нарушая священную петровскую табель, отцы придумали, как пользоваться ею разумно. Курлов-младший достаточно быстро одолевал ступеньки. И все же нет-нет, а чувствовал: не прощают ему холопского происхождения. Это чувство еще больше укрепило его в жизненном принципе: служи ревнительно, ублажай предержащих власть, компенсируя свое самолюбие за счет нижестоящих. И уповай на случай.

Случай выпал. После службы в полку, уже в бытность прокурором Вологодского окружного суда, Павел Григорьевич решил украсить свой кабинет портретом тогдашнего министра внутренних дел фон Плеве. Повод к тому был основательный: много лет назад министр начинал карьеру именно в этом кабинете. Курлов приехал в столицу, записался на прием и во время аудиенции изложил свою скромную просьбу. Желание молодого прокурора пришлось фон Плеве по душе. Он надписал портрет, а потом вдруг и предложил: «Не хотите ли перейти на службу по моему ведомству? Предлагаю вам пост вице-губернатора в Курске. Выкажете усердие – не задержу с повышением». Павлу Григорьевичу оставалось лишь нижайше поблагодарить покровителя.

На посту вице-губернатора он выказал усердие. Но фон Плеве выполнить обещание не успел: бомба террориста Егора Сазонова разнесла министра в клочья. Однако его преемник Булыгин приметил старательного администратора и в разгар смутного, пятого года назначил губернатором в Минск. Вот там Курлов развернулся! Это его агенты заманили толпу демонстрантов к вокзалу, под перекрестные залпы и казачьи шашки. Бойня получилась такая, что поднялся шум на всю Россию. Государь же на донесении губернатора начертал: «Это щекотно!» – и дела Курлова быстро пошли в гору. Он был вызван в столицу, назначен вице-директором департамента полиции. А тут подоспел скандал с Трусевичем – и вот уже он директор! Ненадолго: случилась история с Максимовским. Получив сообщение, что начальник главного тюремного управления смертельно ранен в своем кабинете, Курлов тотчас же прибыл на место происшествия и застал такую картину: кабинет полон народу, городовые держат за руки растрепанную молодую женщину, Максимовского же, потерявшего сознание, увозят на операцию. Павлу Григорьевичу доложили: сия девица пришла к генералу на прием, оставшись же наедине с ним, несколько раз выстрелила, затем бросилась к окну. Задержал злоумышленницу ожидавший представления шефу начальник одной из губернских тюрем, вбежавший в кабинет на выстрелы.

«Обыскать террористку!» – приказал Курлов. Вызвали женщин-надзирательниц. Но когда они подступили к девице, та сказала: «Осторожней, дуры! Взлетите на воздух!» Павел Григорьевич вспомнил не столь давний взрыв в особняке Столыпина на Аптекарском острове и почувствовал холод под ложечкой. Приказал держать преступницу крепче и вызвать из артиллерийского управления специалиста по обезвреживанию метательных снарядов. Офицер прибыл. «Разложить на полу!» Городовые опасливо повалили женщину навзничь. Офицер начал расстегивать платье, удовлетворенно показал на две проволочки и маленькую батарейку у предплечья: «Адская машинка». Щипцами перекусил проволочки, расшнуровал лиф. В ложбинке – две связанные плитки, желтые, как бруски мыла, на розовой упругой коже. «Экстрадинамит», – пояснил специалист. Нагая девица лежала, не делая ни малейшей попытки пошевелиться, не моргая, будто ничего и не чувствуя, только лоб ее и лицо усеяли капли пота.

Динамит на девичьей груди!.. Сколько потом ни возвращала память эту картину, Курлова окатывали жар, озноб и – страх. А тогда, в кабинете Максимовского, ему сделалось страшно до дурноты. Павел Григорьевич не стыдил себя за трусость. Человек по природе слаб. Даже если порой способен на сумасбродные поступки. Вот эта девица, Евлалия Рогозникова, выстрелить в Максимовского смогла, а дернуть за шнурок струсила. Хотя все равно через несколько недель пошла под «столыпинский галстук». И сколько иных случаев. Умом, в фантазиях – герои!.. А как надвинется последняя черта – стоп! Жизнь-то одна…

После похорон Максимовского Курлов принял его должность. Воистину мог сказать вслед за Скалозубом: «Довольно счастлив я в товарищах моих». Служба в тюремном ведомстве доставляла ему высокое удовлетворение. Управление было одним из важнейших среди ведомств Российского государства, и власть его простиралась на всю империю. Централы, остроги, пересыльные тюрьмы – от столицы до дальних далей; недреманная опека ссыльных и выпущенных на поселение, неблагонадежных обоего пола, рассеиваемых по бесчисленным северным деревням; использование каторжников на работах, укрепляющих могущество империи, умножающих богатства государства и личной казны государя. Служба по тюремному ведомству была более хлопотной, чем по департаменту полиции. Там – слежка, ликвидации, допросы. Все до конечного момента, до приговора суда, укрыто от глаз, чем быстрей результат, тем щедрей почести. У них же с первого дня и на долгие годы – противоборство с каждым осужденным, предотвращение побегов, мечтами о коих только и живут арестанты. За любую промашку – гнев сверху, шумная кампания в газетах, вот такие статейки, как в этом «Русском слове». Но – сказать кому, не поверят, – Павлу Григорьевичу был по душе и строгий вид тюремных зданий, и перезвон ключей в сумрачных коридорах. Не претила даже острожная вонь, когда совершал он инспекционные объезды своих владений.

Однако время шло, и он начал опасаться: не забыли ли о нем там? Но снова подоспел случай напомнить о себе – куда более счастливый, чем с портретом фон Плеве и Максимовским. Хотя Павел Григорьевич давно снял мундир гвардии, он не порывал связи с конногренадерским полком, в котором начинал службу, исправно приезжал на полковые праздники и собрания офицеров. В тот раз их полк осчастливил посещением государь. Он допоздна задержался в казарме, слушая трубачей, песенников и балалаечников, а потом отдохнул душой от дворцовых тягот в «шатре». Кур лов старался быть поближе к захмелевшему царю. Николай II приметил его. Спросил, не родственник ли он полковнику, верно служившему незабвенному батюшке. У его величества была превосходная память. Вскоре по высочайшему повелению Курлов был произведен в генерал-майоры и назначен товарищем министра внутренних дел.

Вернувшись на Фонтанку в новом мундире, он начал трудиться не покладая рук. Пока Столыпин пребывал на лечении в Крыму, добился перевода командира отдельного корпуса жандармов барона фон Таубе в армию наказным атаманом войска Донского, а сам по именному указу занял его пост. Жандармский корпус, ведший свою историю от восстания декабристов (он был создан вслед за тем невероятным событием на Сенатской площади, в начале 1826 года), являл собой реальную силу: на жандармских офицеров была возложена обязанность не только политического розыска, но и производства расследования – без всякого контроля, даже сенатского. Деятельность корпуса не ограничивали никакие законы. В состав его входили губернские и областные управления, управления на железных дорогах, дивизионы и команды в городах. Корни, пущенные им и департаментом полиции, ветвились и простирались вглубь и вширь. Всю эту силу и прибирал теперь к рукам Павел Григорьевич, смещавший старых служак и назначавший на их должности молодых, преданных ему. Да и на Фонтанке, в департаменте полиции, все больше постов вместо гражданских «шпаков» занимали офицеры корпуса.

Курлов же настоял и на назначении директором департамента Нила Петровича Зуева. Зуев понимал, в какую игру вовлечен. Однако, высказывая преданность и Столыпину и Курлову, делал вид, что находится в неведении. Службист, он знал: «Цари беснуются, а платят ахеяне». Посему трудился усердно, но решение острых вопросов оставлял на усмотрение высшего начальства.

Вот и сегодня, ознакомив товарища министра с высказываниями «Русского слова», он изложил проект создания центрально-филерского отряда в дополнение к местным, существующим при охранных отделениях, и «летучим», которые департамент комплектовал по мере особой надобности. Зуев предлагал собрать в центральный отряд наиболее опытных агентов из всех отделений, чтобы усилить наблюдение за революционерами как в столицах, так и в провинции, и даже в зоне заграничной агентуры. Директор представил на усмотрение Курлова и положение о регистрационном бюро. Задача бюро – наблюдение за лицами, приезжающими в Петербург и временно проживающими в гостиницах и меблированных комнатах.

– Вполне своевременно, – одобрил оба проекта товарищ министра. – Что у вас еще?

В папке директора было ходатайство известного департаменту политэмигранта, инженера-технолога Красина Леонида Борисова о разрешении вернуться в пределы России.

– Означенное лицо в период событий пятого года ведало финансами и техникой РСДРП, – заглядывая в бумаги, доложил Нил Петрович. – Имелись косвенные указания на причастность Красина к тифлисской экспроприации, осуществленной боевиком Тер-Петросяном. Инженер укрывался в Финляндии. В свое время департамент добивался от тамошних властей выдачи его, однако он был освобожден финнами и эмигрировал.

– А теперь сам ходатайствует о возвращении? – озадаченно переспросил Курлов. – Чтобы мы его арестовали? Непонятно.

– В настоящее время Красин является одним из директоров берлинской фирмы «Сименс и Шуккерт», почитается крупнейшим в Европе специалистом. Фирма намеревается назначить его директором своего филиала в России с местом пребывания в Москве.

– Что вы сами полагаете по сему поводу, Нил Петрович?

– Как нам известно, фирма тесно связана… – Зуев запнулся. – Точнее сказать, фирме покровительствует государыня императрица Александра Федоровна. Я опасаюсь…

– Пусть инженер возвращается, – Курлов не позволил директору высказать своих опасений. – Тем более, что таких деятелей лучше держать под наблюдением у себя дома. Сообщите по инстанции: министерство возражений не имеет.

Последним в сегодняшнем докладе Зуева шло донесение военного губернатора Забайкальской области об очередном обвале на шахтах Нерчинской каторги. В числе погребенных были названы и некие Антон Путко и Федор Карасев. Это донесение не задержало внимания товарища министра. Обвалы были и будут, погребены десять или двадцать – что поделаешь, от судьбы не уйти, так уж у каторжников на роду написано. Надо лишь не допустить, чтобы сообщение проникло на страницы газет. Борзописцы раздуют! Заодно Курлов приказал директору вычеркнуть всех погибших из циркулярных списков и карточек департамента. Достаточно в этих списках и живых душ – разыскиваемых и уже водворенных по месту назначения.

– Кстати, как разрешилось дело с артистом? – вспомнил Павел Григорьевич. – Неужели он действительно столь в^рноподдан? Не верится.

– Вы совершенно правы, ваше превосходительство. Мы прояснили обстоятельства. Имел место казус: когда в театре в присутствии государя императора начали со сцены исполнять гимн, весь хор пал на колени – и остался стоять лишь сей певец. Да, видимо, убоялся столь явной демонстрации и посему соизволил присоединиться к остальным, – с ноткой сарказма ответил Зуев.

– Ох уж эти артисты! – Курлов был весьма недоволен поведением знаменитости. – С чего же тогда эти либералы взъелись на него?

– Тоже, видно, не сразу разобрались. Нынче же страсти в обществе утихли, все образовалось само собою: артист остается в отечестве.

– Уж эти мне артисты! – повторил товарищ министра и даже покачал головой. И снова вернулся к Красину. – По прибытии директора «Сименса и Шуккерта» в Россию прикрепите к нему опытных филеров и ни на минуту не спускайте с него глаз!

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

26-го июля. Вторник

В 9 час. посетил миноносцы №№ 214, 215, 218 и 219 и затем Скатудден. После этого покатался в байдарке и отлично выкупался. Жара была поразительная. В 1½ снялись с якоря и покинули малый рейд. На большом рейде стоял действующий отряд Балтийского флота с четырьмя дивизионами миноносцев. В 7 час. стали на свою бочку в Кронштадте с нашими пятью эскадренными миноносцами. Принял морских начальствующих лиц. После обеда на юте была красиво устроена кают-компания. Играли в кости и ели раков.