Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В первой половине июля начальник московского охранного отделения полковник Заварзин направил своего офицера, ротмистра Иванова за границу для сбора очередного «урожая».

С давних пор, еще со времени Зубатова, московское отделение находилось в привилегированном положении – оно имело, параллельно с департаментом полиции, своих собственных секретных сотрудников, освещавших революционные эмигрантские организации и сообщества, которые после поражения революции 1905 года обосновались в различных городах Европы. На этот раз ротмистр выехал на встречи с агентами в пограничном пункте Сувалки, а также в Лейпциге и Париже.

Неделю назад Заварзин получил от Иванова телеграмму, отправленную уже на обратном пути – из Варшавы. Ротмистр извещал, что в ближайшие дни в Москву должен прибыть некий «Алексей», немалая сошка в подготовке предполагающейся конференции Российской социал-демократической рабочей партии. Офицер указал подробный путь следования «Алексея», адреса его явок, сообщил, что фотография наблюдаемого в «конторе» имеется, однако же следует учесть, что он может сбрить бороду и усы.

Едва посланец из Парижа оказался в пределах империи, его задержали. Дорогим презентом оказался обнаруженный при обыске листок с адресами более сорока явочных квартир заграничного партийного Центра в различных местах России. Полковник поначалу не поверил в удачу. Но первые же проверки подтвердили: адреса подлинные.

– Благодарю, – крепко пожал руку Заварзин своему подчиненному, когда тот, возвратившись из командировки, явился к нему с докладом. – Разыграно как по нотам.

Блестящие глаза и довольная улыбка ротмистра свидетельствовали, что провалом «Алексея» результаты его поездки не исчерпываются.

– Что еще раздобыли интересного?

– Имею честь представить, господин полковник, агентурные сведения, добытые секретным сотрудником Вяткиным. – Голос Иванова звучал деловито, но с долей пафоса. – Материалы касаются выступлений Ульянова-Ленина и настойчивых намерений заграничных верхов РСДРП осуществить общепартийную конференцию.

Ротмистр вынул из портфеля и положил на стол перед Заварзиным объемистую тетрадь с мелко исписанными страницами.

– Должен сказать, что секретный сотрудник Вяткин и на сей раз сработал превосходно.

Каждый офицер охранного отделения имел своих собственных агентов, с которыми встречался с глазу на глаз. Начальство знало этих осведомителей лишь по кличкам и почерку их донесений. Однако Вяткин (подлинная его фамилия – Брендинский Матвей Иванович) был завербован лично Заварзиным. Полковник и сам бы с удовольствием поддерживал связь с агентом, если бы не обилие иных служебных дел. Брендинский происходил из потомственных почетных граждан города Казани, был учителем. Четыре года назад за участие в противоправительственной деятельности его арестовали и выслали под гласный надзор полиции в Нарымский край. Он бежал, снова был арестован. Вот тогда-то Заварзин и провел с ним душеспасительную беседу, закончившуюся полюбовным соглашением: Матвей Иванович получает новый срок, отправляется на север, по дороге ему организуют побег – вплоть до границы. Оказавшись за кордоном, он проявляет активность, внедряется в РСДРП, поближе к верхам партии, однако вопросами идейной борьбы не занимается, а обслуживает «технику»: транспортировку нелегальной литературы и переправку революционеров в пределы империи. Жалование – 150 рублей в месяц.

От той единственной встречи с Брендинским у полковника сохранилось в памяти круглое лицо, хитроватые мигающие глазки, губы, приподнятые по углам в форме запятых, и тихий, елейный голос. После беседы с новым агентом Заварзин не очень обнадеживал себя успехом: такой тип может и струсить, и обмануть. Однако риск был невелик: Матвей Иванович ничем выдающимся в своей прежней преступной деятельности не отличался.

Тем приятней было убедиться полковнику, что намеченный план осуществился полностью – подопечный проявил редкостное рвение. За минувшие годы ему удалось войти в доверие политэмигрантов. Вяткин начал работать с главным транспортером эсдеков неким Пятницей и получил в свои руки адреса, по которым направлял в глубь России большевиков, возвращавшихся из-за границы на нелегальную работу, и пакеты с революционными изданиями. Однажды ему доверили даже объезд нескольких местных организаций для извещения о предстоящем совещании. Вяткин провалил Московский городской и окружной комитеты партии – все члены их были отправлены на каторгу. По его же наводкам были взяты подпольная типография и нелегальное паспортное бюро. Ныне местом пребывания Вяткина была пограничная станция Сувалки. Но полковник Заварзин полагал, что пора Матвею Ивановичу перебираться поближе к «верхам», в самую гущу партийной эмиграции.

Ротмистру Иванову во время его поездки поручалось обсудить при встрече с осведомителем все возможные варианты.

Теперь полковник взвесил на ладони объемистые записи:

– Как удалась вам акция с «Алексеем» и его адресами?

Первый допрос «Алексея» Заварзин вел сам. Предъявил расшифрованные списки явок: «Что означают данные записи?» – и по тому, как изменился в лице арестованный, понял, что удар попал в самую болезненную точку.

Теперь ротмистр объяснил:

– Акцию осуществил Вяткин. Он снабдил нелегала паспортом и билетом, проводил на вокзал. Он же зашифровывал список с адресами, а при встрече передал мне шифр.

– Великолепно. Но не повлечет ли это за собой провала нашего агента?

– Нет. «Алексей» не может знать, что сие – дело его рук: список он получил не от Вяткина. К тому же положение нашего агента в организации безупречное.

– А что в тетради?

– Это агентурная записка Вяткина о современной текущей работе как заграничных верхов, так и местных организаций РСДРП в империи.

– Резюмируйте.

– В Париже созданы Организационный комитет и Техническая комиссия по подготовке общепартийной конференции. Предполагается провести в крупнейших промышленных центрах империи выборы делегатов на нее. Время созыва конференции – конец сентября или начало октября текущего года. Соберется она, по имеющимся предположениям, в Кракове, для каковой цели намечено снять в одной из пригородных местностей дачу. Организаторы дела ожидают, что на эту конференцию явятся до тридцати делегатов из России. Часть из них отправятся за границу легально, остальные – при посредстве контрабандистов.

Ротмистр перелистал тетрадь Вяткина.

– Всю подготовку проводят большевики. Против них в заграничных организациях выступают так называемые ликвидаторы и сторонники Троцкого. В противовес этой конференции они хотят собрать свою в Вене, исключительно из представителей заграничных ячеек. Надо полагать, что эта идея не получит поддержки в местных социал-демократических организациях в империи. Вяткин докладывает также об имперских подпольных партийных организациях.

– Весьма любопытно. Как оценивают лидеры партии работу их организации в Москве?

– Сведений о Москве у Вяткина не имеется.

– А по Петербургу?

– В столице большевистские группы функционируют за Нарвской заставой и по Шлиссельбургскому тракту. Насколько известно агенту из рассказов проезжающих и из переписки, партийные ячейки имеются также в Василеостровском и Городском районах Петербурга.

– А что по другим городам?

– Одной из самых обширных признается киевская организация. Имеются сведения о существовании партийных групп в Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Сормове. Недавно возникли подобные группы в Одессе и Николаеве. Существует довольно благоустроенная организация РСДРП в Тифлисе. Что касается Баку, то там нелегальная литература поступает в местную организацию из Парижа транзитом через Персию.

– Вы упомянули, что подготовка к конференции ведется уже и в самой России. «Алексей» – первая ласточка?

– Нет. Еще ранее через Вяткина проследовали два агента Ленина – некие Захар и Семен. – Ротмистр снова полистал тетрадь. – Вяткин указывает приметы Захара. Захар выехал специально в Петербург и Москву. Здесь он будет носить псевдоним «Хазаров». – Иванов поднял глаза от тетради. – В случае, если это донесение пойдет выше, агент настойчиво просил отметить, что сведения совершенно конфиденциальны и ни в коем случае не подлежат предъявлению. Иначе мы можем провалить своего сотрудника.

– Разумеется, – согласился Заварзин.

– Что касается Семена, то Вяткину известно следующее: прежде он носил прозвища «Игнатий» и «Афанасий», долго работал на Урале и в Одессе. Направлен Лениным в районы Приуралья. В случае ареста Семена эти сведения также предъявлению не подлежат.

– Безусловно, – снова кивнул полковник и резюмировал: – Вяткин потрудился наславу. В рапорте ходатайствуйте о единовременном вознаграждении. А что по Парижу?

У московского отделения были два секретных сотрудника, внедренных в общепартийную школу большевиков в Лонжюмо. Оба агента приехали в школу как ученики: «Андрей» – якобы от партийной группы из Нижнего Новгорода, а «Василий» – от социал-демократической организации Иваново-Вознесенска. На агентов была возложена обязанность освещать ход занятий в школе, но главное – расшифровать подлинные имена слушателей и установить, какими комитетами они направлены. До поры до времени Заварзин не ставил департамент полиции в известность об этой акции: получится – пожнет лавры, постигнет неудача – никто не возведет на него хулы.

– Мне было чрезвычайно трудно организовать встречу с агентами, так как они постоянно проживают в Лонжюмо, а приезжих, тем более русских, в селении не бывает, – доложил ротмистр. – Мое появление там сразу бы привлекло внимание. Пришлось ждать, когда слушатели вместе с одним из преподавателей школы, известным департаменту Воиновым-Луначарским, выедут в Париж на экскурсию в музеи. В зале Лувра я встретился с «Василием». Он передал, что некий Серго, грузин или армянин, ярый ленинец по убеждениям, вольнослушатель школы, недавно заявил о болезни горла или уха и уехал из Лонжюмо в Париж – якобы делать операцию. Назад Серго до сей поры не вернулся. Есть основания предполагать, что он также командирован Лениным в Россию. Однако через Вяткина он не проходил.

«Два-три агента на всю Россию, да еще при нынешнем положении на местах… – подумал Заварзин. – Ничего у них не получится. Хотя народ они упорный. Как бы там ни было, надо доложить директору. И особо выделить оживление деятельности эсдеков в столице».

– Ваше усердие достойно всяческих похвал, – поднялся он и протянул руку ротмистру. – Еще раз благодарю.

А когда ротмистр вышел из кабинета, приступил к составлению донесения.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

При сем имею честь представить Вашему Превосходительству настоящие агентурные сведения, добытые Отдельного Корпуса Жандармов ротмистром Ивановым в последнюю командировку от секретного сотрудника «Вяткина». Доношу, что материалы эти, касающиеся выступлений Ленина и настойчивых намерений заграничных «верхов» партии осуществить общепартийную конференцию, находят себе подтверждение и в сообщениях остальной агентуры отделения, почему и заслуживают, благодаря своей полноте и детальной справедливости, исключительного внимания и доверия.

Часть означенных сведений, касающихся делегирования в пределы империи особо уполномоченного «Алексея», уже использована и в результате своей разработки дала возможность задержать последнего со всеми поступившими в его распоряжение адресами и явками Заграничного партийного центра в подпольные имперские организации и группы.

Агентурное наблюдение за остальными упомянутыми в сведениях лицами, в виду возможности их появления, и в районе, вверенном моему наблюдению, продолжается.

Прошу Ваше Превосходительство принять уверения в совершенном моем почтении и преданности.

Ваш покорнейший слуга П. Заварзин

Примерно в это же самое время коллега Заварзина, начальник санкт-петербургского охранного отделения полковник фон Коттен узнал от своего агента, внедренного в профессиональное общество рабочих по обработке металлов, что туда, в правление на Ямской, дом 16, явился незнакомец, представившийся председателю Кузьме Гвоздеву уполномоченным по созыву общепартийной конференции РСДРП. Приезжий попросил содействия в проведении собрания столичных социал-демократов. На сем собрании намечено восстановить Петербургский комитет, который и должен выбрать своего делегата. Гвоздев доложил о визите уполномоченного на заседании правления. На заседании присутствовал секретный сотрудник охранного отделения.

Фон Коттен также поспешил сообщить об этом директору.

Тотчас из департамента последовало распоряжение: принять все меры к выяснению личности прибывшего и в возможно непродолжительное время арестовать как его, так и всех членов правления профессионального общества рабочих вкупе с членами городского комитета, ежели он будет воссоздан. Директор не преминул указать, что полковник Заварзин оказался более расторопным, чем фон Коттен: он располагает детальными сведениями о действиях социал-демократов, в том числе ц в Петербурге, хотя этот район ему неподведомствен.

Фон Коттен приказал учредить неотступный филерский надзор за членами правления. А вот заграничный представитель как сквозь землю провалился. Бог с ним! Заварзин лезет из кожи вон – Заварзин пусть и старается! И, вызвав шифровальщика, начальник петербургского охранного отделения продиктовал ему:

НАЧАЛЬНИКУ МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ (КОПИЯ В ДП)

Москву выехал прибывший за границы организатор выборов делегатов общепартийную с.-д. конференцию. Рост средний, лет тридцать пять – тридцать семь, блондин, лицо круглое, розовое, глаза серые, нос длинный, усы рыжие, черная пиджачная пара, крахмальная сорочка стоячим воротником, черная пушкинская шляпа. Случае обнаружения подлежит аресту.

В тот же день получив телеграмму, Заварзин снова обратился к тетради Вяткина. Приметы уполномоченного, побывавшего в столице, совпадали с теми, какими осведомитель обрисовал «Захара».

Начальник московского охранного отделения начал готовить встречу посланцу большевиков.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Горбач Хасан пришел на заимку, как и обещал, через день:

– Ну дак чо, робяты, готовы?

Прокопьич уже собрал Антону все, что посчитал нужным: печеной медвежатины, лепешек из кедровой муки, насыпал в мешочки разных кореньев и трав – какие от живота, какие от простуды или дурной крови. Но когда начал завертывать в тряпицы драгоценные шкурки баргузинских и илимских соболей, Антон запротестовал.

– Возьми, а? – попросил старик. Его голос был горек.

– Хорошо. Одну. – Радостное предчувствие охватило Антона. Он выбрал темно-бурую, переливчатую. Представил, как это будет.

В избе Прокопьич начал вынимать из печи чугунки. В горнице было уютно. Шмыгал «зверок», важно вышагивал по выскобленным еще Женей половицам Катавася, тараща зеленые, круглые, с черными стрелками глазищи. Как трудно, оказывается, оторвать себя от этой таежной заимки!..

Старик откупорил бутыль:

– Ну… Посошок.

Хасан собрал крошки в ладонь, бросил в щербатый рот. Поднялся:

– Пора, однако. Путя долгая, сам знашь – не по каменушке.

Антон и Прокопьич обнялись.

– Спасибо, отец.

Старик скупо перекрестил его:

– Прощевай. – Поглядел на Хасана. – Ты того…

– Уговор дороже денег, – осклабился горбач. – Все отделаю, клянусь аллахом!

Прокопьич не провожал. Сказал напоследок:

– Ну! – И затворил за ними калитку, задвинул засов. Как отрезал.

«Прощай. Спасибо тебе, добрый человек!..» Сердце Антона стеснило.

Дорога их лежала мимо поляны с родником-водопоем. Студент остановился около холмика, уже заросшего диким клевером, поднимавшим синие гребешки. Герань еще цвела. В густой траве горели жарки. У ключа трава была выбита, в воронках от копытц голубела, отражая небо, вода. «Прощай и ты, Женя…» Какую тяжкую ношу – не сбросить теперь всю жизнь – взвалили на его плечи она и Федор…

Тропа, по которой они шли, была известна, наверное, одному лишь Хасану. Она пролегала сквозь такие урманы, чащобы, болота, через какие, казалось, не продерется и зверь. В укромных местах у горбача были приготовлены шалаши. Путь оказался действительно долгим. У Антона разболелись ноги. У лесного ручья он разулся, опустил ступни в студеную воду. Хасан поглядел на багровые рубцы, поцокал языком. «Напрасно я при нем…» – с опаской подумал студент. Достал мешочек с целебным стариковым зельем, обвязал щиколотки.

– Пошли.

Чувство тревоги нарастало. Приглядывался к проводнику, старался не пропустить ни единого его движения. Хасан шел по тропе первым. Все в его облике приобрело цепкость и кошачью вкрадчивость. Маленький, шаги он делал большие, но ползучие, неслышные, все время озирался, держал наготове карабин. Однако ни разу не вскинул, хотя меж деревьев то мелькнула лиса-огневка, то прыснул по стволу буро-рыжий горностай.

Проводил взглядом, с сожалением бросил:

– Ране я кажной год зверовал.

«Почему же променял „зверованье“ на опасный промысел горбача?» – хотел было спросить Путко, но удержался: в тайге не спрашивают. Да и ясно: «рыжая пшеничка» в эмалированной кружке, быстрая нажива. Моментами лицо проводника казалось ему страшным, особенно рот с черными сточенными зубами. Вот уж действительно – придорожник!.. Но его выбрал Прокопьич.

На перевалах Хасан ловко разводил бездымные костры, обжаривал медвежатину, готовил чай по-тунгусски – с салом и солью, мукой и ягодами. Доставал флягу со спиртом. Антону наливал, но сам – ни глотка. Как и Прокопьич, был он неразговорчив. Да и о чем говорить?.. Две ночи постелями им служили пихтовые лапы. К ночи третьего дня они вышли к широкой и полноводной реке.

– Шилка, – назвал горбач.

В укрытой от глаз заводи их ждала лодка. На противоположном берегу сбегали к самой кромке огороды. Темнели баньки. За огородами тянулись избы и амбары.

– Тама и Нерчинск. Погодим до ночи – стражники ходют.

Они переправились через Шилку в полночь. Хасан греб неслышно.

Спустя сутки, утром, из крепко рубленного дома на Петрово-Заводской улице вышел мужчина в черном сюртуке, в шляпе, с макинтошем на одной руке и с солидным кожаным чемоданом в другой.

В доме, куда Хасан привел своего спутника в ту ночь, Антона уже ждала одежда: костюм, рубахи, галстук, штиблеты – все до последней мелочи, до ремня, подтяжек и запонок. Какие-то обновки были впору, что-то великовато или теснило. Но в общем годилось. Все добротное, фирменное. Оставалось разве что продеть в петлю жилетки кольцо золотой цепочки, завести и опустить в кармашек солидный «Эриксон».

На следующий после их прибытия день сюда же на Петрово-Заводскую заявился юркий человечек с коробкой. И к вечеру бывший студент, каторжный третьего разряда Антон Владимиров Путко имел в руках настоящий, со всеми действительными подписями и печатями паспорт, выданный канцелярией читинского полицмейстера Анатолию Захарову Чащину, купеческому сыну, ратнику второго разряда. Была еще и бумага, украшенная виньетками и фирменными знаками. Ею удостоверялось, что г-н Чащин есть не кто иной, как служащий торгового дома «Кунст и Альберте», основанного в 1864 году во Владивостоке и имеющего свои отделения во всех больших и малых сибирских городах – от Муравьева-Амурского и Посьета до Омска, Томска и Барнаула, а также в Хунгане, Поднебесной империи и Нагасаки – в Империи восходящего солнца. В удостоверение торгового дома был вложен билет от Нерчинска до Читы. Горбач выполнил уговор.

Приехав в Читу, Антон тут же на вокзале купил билет на курьерский до Петербурга. Чтобы обезопасить себя – в первый класс, хотя пришлось выложить сто двадцать рублей, половину всех своих капиталов.

На привокзальной площади он увидел вывеску цирюльни. Вошел. Разглядывая себя в зеркале внимательно и настороженно, как незнакомца, Антон удивился: совсем чужое лицо. Смуглые, прорезанные морщинами щеки; морщины и у глаз; потемневшие, загустевшие брови… Да, не «Тошка» – худой студент в форменной куртке с синими бархатными петлицами, хоть тот же курносый нос, так же торчат в стороны большие уши. А уж бородища и усы – как у настоящего купчины. Нет, недаром ему накинули в паспорте пять лет…

Цирюльник опеленал простыней, туго стянул ее на горле:

– Чего-с изволите?

– Под скобку, – высвободив руку из-под простыни, обвел вокруг головы Антон. Отмерил бороду на пол-аршина. – Подровнять.

– С живейшим удовольствием-с!

Напомаженный, шустрый, он запорхал вокруг кресла, расчесывая шевелюру клиента.

– Давненько-с не освежались. Откуда прибыть изволите-с?

– Из лесу, – буркнул Путко.

– Понимаю, понимаю-с! – закивал брадобрей. – Ноне все деловые люди – в лес, в лес! Освежить «Двойным», «Тройным» или «Брокаром»?

– «Брокаром».

– Премного благодарен-с!..

До питерского поезда еще оставалось время. В Чите Антон был впервые – не считать же короткой остановки их арестантского вагона на дальних путях. Теперь, направляясь с привокзальной площади к центру, он ожидал увидеть широкие и красивые проспекты губернского города. Но улицы выглядели невзрачно. Чита лежала в котловане меж высоких сопок, полого спускаясь к реке. Вдоль улиц тянулись прогнившие тротуары, за оградами торчали журавли колодцев. Среди приземистых рубленых домов выделялись лишь несколько церквей, мусульманская мечеть и, судя по часовому у подъезда, губернаторский дом. Да еще трехэтажная гостиница «Даурское подворье» на центральной, Амурской улице. Своры бездомных голодных псов всех мастей рыскали по городу. Всюду песок. На пустырях, на мостовых и тротуарах. Ветер, продувавший улицы, взметал желто-серые смерчи. Песок хрустел на зубах, въелся в сукно сюртука. Откуда в центре таежной Сибири взялось столько песка?..

Путко прошел по Амурской, свернул на Селенгинскую, потом на Баргузин скую и очутился у Михайло-Архангельской церкви, о которой читал в книге Николая Бестужева, обнаруженной в тюремной библиотеке. Церковь была темно-бордовой окраски. Служба только закончилась, и за отворенными дверьми мерцали огоньки свечей. У входа в церковь, по правую руку, лежала на земле чугунная плита: «Младенец Софья Волконская родилась и преставилась 10 июля 1830 года». Немой, влитый в железо отзвук давней трагедии. Восемь десятилетий назад неподалеку находился острог, где содержали декабристов. А в этой церкви венчались Анненков, Ивашев. Полина Гебль была наречена здесь Прасковьей, Камилла Ле-Дантю добровольно стала ссыльнопоселенкой, заточила себя в Петровском заводе… Юные, красивые. Антон видел их портреты на литографиях: завитки кудрей, кисея шарфов, озера глаз… Мария Волконская приехала сюда вслед за мужем. Через год после свадьбы. Ей тогда едва исполнилось двадцать, и в Петербурге она оставила маленького сына. А через четыре года после приезда чугунным отчаянием легла в землю эта плита. «Твоя печальная пустыня, последний звук твоих речей…» Где они, такие самоотверженные и преданные?.. «Родилась и преставилась…» Как могли они вынести такое?..

Антон отломил ветку цветущего жасмина, опустил на чугун плиты.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го июля. Воскресенье

В 9 час. отправился на «Марево», «Украину» и «Азию». Вернулся на яхту в 10 час. Обедня была отслужена на юте и там под тентом было душно.

В последний раз завтракали все командиры нашего отряда. В 2 часа снялись с якоря и ушли в Петергоф: «Царевна», «Александрия», «Марево», «Дозорный» и «Разведчик». Съехал на Падио и сделал прогулку через деревню к Питкопасу. Выкупался с другими на Тухольме. Читал до обеда. Вечером покатался с Аликс в барже на буксире парового катера, в котором сидели балалаечники. Была жара и штиль.

Недолго поиграл в домино. Кончал фельд-егеря.