Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Начальник главного управления по делам печати переслал Столыпину в числе наиболее опасных подпольных изданий, обнаруженных за последние дни в пределах империи, брошюру в мягкой желтой обложке, на которой были оттиснуты имя и фамилия автора: Леонид Меньщиков.

Этот весьма преуспевающий чиновник департамента полиции вскоре после вступления нового министра в должность подал прошение об отставке с поста начальника варшавского охранного отделения. Столыпин исходатайствовал для него две тысячи годовой пенсии. И вдруг – «письмо», и не конфиденциальное, а на тебе – «открытое», напечатанное в парижской типографии и нелегально распространяемое в России. Весьма странная форма обращения сотрудника охранной службы к своему высшему начальнику!.. Петр Аркадьевич надел очки, вооружился деревянным ножом. Брошюра оказалась уже разрезанной. Отвернул обложку:

«Милостивый государь!

Ровно 25 лет тому назад я был арестован… За что меня бросили в тюрьму? Мне было 16 лет. К тайным организациям я не принадлежал, в революционных предприятиях не участвовал. Мой юношеский ум стремился к знаниям, и я читал, не исключая и того, что миновало цензуру. Молодое сердце мое жаждало правды – и я шел к тем, кому она была так же дорога, как и мне. Этого оказалось достаточно для того, чтобы грубая рука жандарма выхватила меня из общества, оторвала от родных, отняла школу, лишила труда!..»

Чтоб неповадно было!.. Столыпин читал дальше: «С самого начала моего сидения в тюрьме в мою душу закралось подозрение, что сделался жертвою доноса…» Вполне возможно. Хотя слово «донос» в устах чиновника департамента… Итак: «…Очень скоро выяснилось, что я и многие другие были арестованы вследствие предательства одного молодого человека. Имя этого господина вам должно быть известно: министерство, во главе которого вы числитесь, платит ему ныне 5000 рублей ежегодной ренты. Это был С.В. Зубатов…» Вот оно что: обделили! Господину Меньщикову – две тысячи, а Зубатову – пять. Но – по справедливости. Разве может сей сочинитель равнять себя с Сергеем Васильевичем? Все последние годы Столыпин, вынашивая планы реформ, не раз задумывался над неудавшимся опытом бывшего начальника московского охранного отделения и пытался разобраться в причинах его поражения.

В начале века, когда в массах работного люда начали бурно произрастать революционные идеи, Зубатов решил противопоставить им организованное экономическое движение неимущих. Он рассуждал так: разве не борьба за удовлетворение насущных нужд толкает пролетариат на выступления против властей? Организация фабричного люда под эгидой правительственных учреждений не была мыслью оригинальной – в просвещенной Европе уже существовали монархические пролетарские союзы. Но Зубатов многое перенял и у своих противников – революционеров, прежде всего у социал-демократов. Рабочие тянутся к образованию? Превосходно! Он создаст при охранном отделении библиотеку с соответствующим подбором книг: для общего чтения – жития святых, «Царь Иудейский» великого князя Константина Константиновича, барона Бромбеуса, сочинения Мережковского; для экономического образования – Вэбб, Прокопович. Рабочие хотят объединяться в кружки? Того лучше! С благословения московского генерал-губернатора и обер-полицмейстера была учреждена первая зубатовская организация под названием «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве», а следом сотрудники охранного отделения открыли клубы, где фабричные могли не только слушать доброжелательных наставников, толковать о своих делах и развлекаться – офицеры помогали им писать челобитные к хозяевам, фабрикантам и заводчикам, а в самом охранном отделении был открыт по воскресным дням прием жалобщиков и заявителей. Зубатов добивался даже, чтобы некоторые ходатайства находили удовлетворение. На беседах в клубах эти примеры использовались как очевидные доказательства: зачем слушать смутьянов-социалистов, если и без них власти сами готовы прийти на помощь страждущим?

Вскоре Зубатов отпраздновал свой триумф: члены «Общества вспомоществования» устроили грандиозную манифестацию в Кремле. Колонной пришли они к памятнику Александру II, отслужили у постамента панихиду и возложили венок. На панихиде присутствовал великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор первопрестольной. Шествие произвело на него огромное впечатление. Правда, позже он признался, что испытал трепет, увидев черные молчаливые толпы, вливающиеся под свод Спасской башни. Московские зубатовцы отправили депутацию и в столицу для возложения серебряного венка на гробницу убиенного революционерами царя-освободителя. Гробница находилась в усыпальнице Петропавловской крепости. В нескольких сотнях шагов от нее в казематах были заточены политические каторжники… Вдохновитель движения, получившего название «полицейский социализм», торжествовал: зубатовские организации

возникали во многих городах. Сам Зубатов был повышен в должности – переведен из Москвы в Петербург, назначен начальником особого отдела департамента полиции. И вдруг все рухнуло: те самые рабочие, коих объединил он под сенью «полицейского социализма», выступили неожиданно не с экономическими, а с политическими требованиями, а в грозный пятый год стали строить баррикады, подняли вооруженное восстание на Пресне. После такого фиаско Зубатова самого объявили чуть ли не революционером. Николай II приказал отрешить его от всех должностей… Да, Сергей Васильевич ошибся. Но он пытался доискаться до коренных причин, порождающих смуту. И Петр Аркадьевич почерпнул из его неудачного опыта крупицу истины: ни в коем случае нельзя допускать сплачивания и объединения темных масс, ибо одно это уже пробуждает у пролетариев сознание классовых инстинктов. Зубатов вознамерился легализировать революционное движение, чтобы обезвредить его, а надо было давить и уничтожать в самом зародыше! В деревне реформа Столыпина преследует именно эту цель: разрушить крестьянскую общину. Но что делать с работным людом? С теми запавшими в голову черными дымами, обволакивающими Петербург, всю Россию?.. Дымы надвигающихся пожаров… За опыт, даже ошибочный, нужно платить. Пять тысяч пенсии – не такая уж высокая цена. Но что же противопоставить усилиям социал-демократов, которые добиваются революционного сплочения пролетариата?..

Еще находясь во власти своих мыслей, Столыпин продолжал рассеянно листать брошюру. Он собрался уже отбросить ее, как глаз вырвал строки: «20 лет я пробыл во вражьем стане. Я служил простым филером и мелким канцеляристом, стоял во главе московской охраны и был в самом штабе, руководившем борьбой с „врагами общественной безопасности“. Я практически ознакомился со всеми ухищрениями наружного наблюдения, изучил постановку внутренней агентуры, ход и формы секретного делопроизводства. Я видел десятки охранных отделений и жандармских управлений, перед моими глазами протекала их губительная работа… Мне есть о чем рассказать, и то, о чем я поведаю, может оказаться поучительным…» Это еще что такое?

Министр нажал кнопку звонка. Приказал адъютанту:

– Немедленно пригласите господина директора! – А сам углубился в чтение.

«…И я скажу свое правдивое слово, несмотря ни на что. Я выведу на белый свет истину, таящуюся под спудом правительственных тайн… Я покажу теперь в настоящем свете темных рыцарей царскосельских „звездных палат“, шустрых ищеек, блестящих жандармских рынд и департаментских юпитеров. Я расскажу о гнусных деяниях этой клики. Для вас, милостивый государь, не будет, разумеется, совершенной новостью то, на что я собираюсь указать. Я не питаю обманчивых надежд, что, вняв моему голосу, вы измените сколько-нибудь к лучшему образ своих действий… Это обращение мое преследует совсем другую цель. Я хочу, чтобы вам нельзя было перед лицом общественного мнения утверждать, что вы поступали так, как поступаете, лишь потому, что не знали всей правды… Теперь, когда ваш „обожаемый монарх“ решается выглядывать из дворцовых фортификаций, а вы можете без всяких блиндажей совершать показные вояжи по стране, украшенной в честь вашу тысячами виселиц, вам незачем стесняться публичных объятий Азефа, которым был убит ваш предшественник, и Гартинга, фабриковавшего бомбы для отца вашего августейшего патрона… Вам необходимы Рачковские и Зубатовы, Герасимовы и фон Коттены, чтобы при помощи этих слуг „престола и отечества“, воздвигающих карьеру на трупах своих жертв, губить людей, имеющих совесть, волю, честь…»

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Зуев.

– Вам знакомо сие сочинение? – Министр двумя пальцами ухватил желтую книжицу и потряс ею в воздухе.

– «Открытое письмо» господина Меньщикова? – отозвался Нил Петрович, приближаясь к столу. – Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Ваш собственный сотрудник выступает с Филиппинами, раскрывает служебные тайны – а вы!.. – Столыпин даже задохнулся от гнева. – Как могло сие случиться? Извольте объяснить! – Лицо Петра Аркадьевича пошло пятнами.

– Осмелюсь доложить, ваше высокопревосходительство… – Директор остановился посреди кабинета. – Господин Меньщиков оставил службу в департаменте задолго до моего назначения в оный. И, позволю заметить, в канун вашего вступления в должность министра.

«Действительно…» – опешил Столыпин. Бросил книжицу на стол. Показал директору на кресло:

– Прошу.

Нил Петрович погрузился в кожаные подушки, ерзнул, располагаясь поудобнее, смежил веки. Министр уже свыкся с этой странной его манерой.

– Срок давности не снимает вашей ответственности, – остывая, проговорил он. Подумал: к департаменту должно быть применимо правило жрецов древности – каждый непосвященный, добравшийся до тайных хранилищ и похитивший «великие святые формулы», обрекает себя на сожжение. Но резюмировал кратко: – Необходимо принять меры.

– Расследование уже ведется, ваше высокопревосходительство, – отозвался директор. – Установлено, что Меньщиков, уйдя в отставку, выехал в Финляндию, захватив с собой копии наиболее секретных документов. Последние годы он усиленно работал над каким-то сочинением. В настоящее время переселился во Францию. Соответствующие указания заведующему заграничной агентурой даны.

– Обратите внимание Красильникова: нельзя допустить ни в коем случае… – в нем снова начал закипать гнев, – ни в коем случае, чтобы добытые сим господином сведения стали достоянием гласности! Вы понимаете? Да еще в Европе, где только и жаждут сенсаций из России! – Подумал: эх, нет Гартинга! Того не было нужды тыкать носом – сам первым бежал по следу. А этот Красильников, гусарский фат… Но шеф заграничного розыска был далеко, и свой гнев Столыпин вновь обратил на директора. – Как вообще могло случиться, что бывший революционер оказался на службе в департаменте? Не убежден, что он – единственный в вашей вотчине!

– Смею отметить, ваше высокопревосходительство: многие выдающиеся секретные сотрудники департамента произросли именно из революционной среды, – не принимая вину на себя, возразил Зуев. – Стоит вспомнить полковника Зубатова, действительного статского советника Гартинга или пресловутого Азефа. Мог бы назвать и других.

«Да, – припомнил Столыпин, – „Блондинка“ тоже из этой компании…»

– Позволю себе заметить, ваше высокопревосходительство, что организация внутреннего освещения и предполагает наличие таких секретных сотрудников, кои могут выступать в обследуемой среде в облике революционных сотоварищей, – мягко, но назидательно продолжил директор. – Иначе их исторгли бы из этой среды.

Петр Аркадьевич вынужден был согласиться и с этим. Более того: что-то в объяснениях Зуева ему понравилось. Да, романтические истории о благородных рыцарях-разведчиках в стане врага – достояние легенд. Кажется, об английском короле Альфреде бытует легенда, что он под видом бедняка проник в лагерь датчан, услаждал их слух игрой на арфе, а тем временем выведал замыслы, разгромил в бою и принял побежденных, сидя на троне с арфой в руках?.. Ах, как красиво! Но разве не предатель Эфиальт провел персов по тайной тропе в обход Фермопил? А Ганнибал, Юлий Цезарь, Карл Великий – не пользовались ли они услугами осведомителей и лазутчиков?.. В той самой Франции, где угнездился ныне Меньщиков, императора Наполеона III величали «главным шпионом над своими возлюбленными подданными», а начальник охранной службы времен второй империи советовал: чтобы держать в руках ключи всех заговоров, нужно своего агента окружать десятком-другим дураков, болтунов и несколькими недовольными, одержимыми честолюбием и враждою к правительству. И действительно, в ту пору не было ни одного заговора, в котором не участвовал бы агент наполеоновской полиции. Прохвосты, негодяи, готовые и отца родного продать за копейку… Сыск ведется не в белых перчатках, трудно не замарать рук. Столыпин некоторое время назад приказал Зуеву, чтобы тот разработал специальную инструкцию «Об агентах, склонных ко лжи и шантажированию». Неизбежные издержки. Однако куда более сурово вынужден он бороться с проявлениями чистоплюйства, которое в обществе принято почитать за благородство. Дальний родственник и друг детства, товарищ Петра Аркадьевича по гимназии Александр Александрович Лопухин, был своим в доме Столыпиных. Лопухины – род древнейший. Одна из Лопухиных, Евдокия, была даже русской царицей, первой женой Петра Великого. Хотя Александр Александрович слыл либералом, в канун пятого года предшественник Столыпина фон Плеве по неведомым причинам назначил его директором департамента полиции. Вскоре Лопухин оставил службу – она, видите ли, не согласовывалась с его взглядами, и даже обратился к Петру Аркадьевичу – уже министру – с предостережением: мол, любой полицейский чиновник, любой жандармский офицер со своими секретными агентами становится полным господином всякого жителя и в конечном счете – всей России. Мало того, уже как частное лицо Лопухин – именно он! – раскрыл перед общественностью Азефа и нанес этим серьезнейший вред делу политического розыска. Вот так: с одной стороны – благородство души, взгляды, придерживаясь каковых зазорно пользоваться услугами провокаторов, а с другой – обязанности государственной службы. С одной стороны – родственник и друг детства, но с другой – противник системы, пестуемой Петром Аркадьевичем. Только от министра зависело, какой ход дать делу. Он решил: «Заслуживает суровой кары» – и подвел Лопухина под такую статью Уголовного уложения, которая не соответствовала совершенному – применение ее предусматривало, что сам подсудимый принадлежит к тайному преступному сообществу. Бывший директор департамента полиции – анархист или эсер? Это уже сверх всякой меры. Однако сам Столыпин подписал ордер на арест, и товарищ детских игр был осужден на пять лет каторжных работ, замененных административной высылкой в Сибирь. Спустя некоторое время Петр Аркадьевич получил донесение: одиночной камерой, а затем и суровой жизнью в тайге Лопухин сломлен, благородные порывы улетучились… Да, всё – на алтарь власти. А как иначе? Подобно Клеону Афинскому, который, став правителем, призвал бывших своих друзей и объявил им, что отказывается от их дружбы, ибо она может помешать ему в выполнении государственного долга. Жестокость?.. И Ганнибал был жесток, но не этим оставлен он в памяти потомков!

В потоке мыслей, как затопленный комель на стремнине реки, всплыло имя: Азеф. «Такой же сотрудник полиции, как и многие другие». Это Петр Аркадьевич произнес с думской трибуны. Но нет же – Азеф совсем не как многие!..

– Нил Петрович, почему в сводках по департаменту давно не вижу обзора деятельности партии социалистов-революционеров?

Зуев разомкнул веки и без промедления, лишь успев облизать нижнюю губу, ответил – будто ждал именно этого вопроса:

– Кампания по разоблачению Азефа деморализовала партию эсеров. Она распалась и по существу прекратила существование.

Прав был Трусевич в том разговоре на балконе сената. «Нечто» всплыло – вот он, третий кит, на котором будет покоиться империя Российская! Этот кит – огромный, с толстой скользкой кожей, с разверстой пастью, заглатывающей неимоверные массы воды через свои «усы»-пластины, в коих задерживается все съедобное, – предстал как собирательный образ секретного сотрудника.

– Нил Петрович, прошу вас разработать инструкцию о широком привлечении охранными отделениями и жандармскими управлениями по всей империи новых секретных сотрудников, – чеканя каждое слово, приказал министр. – Привлекать из всех слоев общества, особое внимание обратив на низшие сословия.

Зуев сделал неловкое движение, отозвавшееся в недрах кресла томительным звоном.

– Должен заметить, ваше высокопревосходительство, что секретные сотрудники стоят немало. Роспись расходов департамента находится уже на пределе.

– Пусть сие вас не беспокоит, – Столыпин открыл ящик с сигарами, взял одну, а остальные пододвинул директору. Обрезал кончик сигары. Зуев, привстав, поднес огонь. – Деньги найдем.

В личном распоряжении Столыпина был особый секретный фонд, три миллиона рублей, не подлежащих отчетности. Не хватит этих трех миллионов – потрясет мошной министр финансов Коковцов.

– Инструкция должна быть предназначена для высших чинов департамента и корпуса? – спросил, уточняя, Зуев. – В ином случае, ваше высокопревосходительство, утечка сведений будет неизбежна, и в обществе поднимется шум. – Нас не должно это пугать. Напротив, – загадочно успокоил его Столыпин. А сам подумал: да, шум поднимается! Даже октябристы и кадеты – и они ныне вносят в Думу запросы о провокаторах и провокации, считая, что подобная практика опасна не столько для революционеров, сколько для империи: язва осведомительства-де разъедает устои самодержавия. Ошибаетесь, господа! Наоборот, надо еще крепче оплести Россию паутиной провокаторства! И тогда, как показал опыт с эсерами, антиправительственные сообщества будут взорваны изнутри, что приведет к самоликвидации революционных партий. Что же до шума в обществе, то и он на пользу. Пусть каждый озирается, трепещет, поспешает с доносом!..

Петр Аркадьевич снова обратил взгляд на желтую брошюру. Перебрал страницы. «Открытое письмо» завершали следующие строки: «О позоре провокации

забудут, когда у кормила власти политически свободного народа станут люди чести и нравственных правил, когда новые формы направят государственную деятельность не на борьбу с тем, что никогда не умрет, а на действительную пользу великой, но несчастной России. Вы, г. Столыпин, не будете тогда премьер-министром: правительство в то время будет отвечать перед народом за свои преступления. Этот грозный момент, быть может, не так далек, как вы думаете. Он приближается, и вам не впору утешаться девизом ваших предшественников: „После нас хоть потоп“.

Как знать! Быть может, не после вас, а при вас».

Утопист. Тоже, как и Лопухин, оказался в плену страстей, вместо того чтобы руководствоваться в своих действиях холодным анализом ума и целесообразностью.

– Пожалуй, Нил Петрович, не стоит пресекать намерений сего господина, – Петр Аркадьевич закрыл брошюру и постучал согнутым указательным пальцем по фамилии, оттиснутой на обложке. – Не во вред, а на пользу нашему делу послужат его откровения. – Подумал: если бы не наглость отставного департаментского чиновника, и пяти тысяч пожизненной пенсии не пожалел бы ему за идею. И завершил: – Инструкцию представьте на утверждение сразу же после моего возвращения с киевских торжеств.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

12-го августа. Пятница

Выспался отлично. Докладов не было. Погулял после 11 час. В полдень поехал во дворец и принял итальянских офицеров с судна «Этна». Завтракал. В 4½ поехал в Красное Село. Передал приз за лучшую стрельбу Семеновскому полку. Осмотрел бивак екатеринославцев и пил чай в офицерском собрании. Приехал в свой дом, переоделся и поехал с Николашей на юбилейный обед у московцев вместе с литовцами. Все устройство было красиво и просто. Обедали в столовой 1-го батальона, затем сидели в собрании, где были всякие удачные номера, кончая цыганами.

Уехал после 12 часов, очень довольный проведенным вечером.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сразу же после того, как надзиратель Иван Брагин принес из Сололак ответное письмо от сестры, Камо начал подготовку к побегу из Михайловской тюремной больницы.

В палате-одиночке были заключены как бы два разных человека. Для всех – сумасшедший угрюмый арестант; для Брагина – веселый, общительный и остроумный собеседник. Оставаясь один на один, они вели долгие разговоры. Только нужда заставила молодого крестьянина пойти в тюремные надзиратели. Иван тяготился своей службой, сочувствовал политическим. Была не была! Камо открыл ему свой замысел.

Но как осуществить его? Выбраться из камеры в больничный двор? У дверей корпуса умалишенных, под самым окном камеры и у больничных ворот – полицейские посты. Бежать через двор? Но днем там снует обслуга, а ночью часовой обязательно обратит внимание на раскрытое окно, услышит скрип пилки. Нет, этот путь тоже не годится. А если со стороны реки? Брагин сказал, что с вечера и до рассвета на берегу Куры тоже выставляют охрану. Но утром пост снимают – внешние стены открыты всему городу: беглеца могут увидеть и с Верийского моста, и с набережной на противоположной стороне Куры.

Он совершит побег днем. Чем неожиданней и смелей план, тем верней успех.

В следующей записке к Джавоир он сообщил об этом плане. Товарищи в Тифлисской организации засомневались: удастся ли? Но ничего другого придумать не смогли. Не пятый нынче год, когда штурмом взяли бы кирпичные стены… С ответом от Джавоир надзиратель передал арестанту тяжелый сверток. В нем оказались пачки английских пилок-волосинок и тонкая крепкая веревка. Камо стиснул в объятиях своего помощника.

Камера Тер-Петросяна была в центре коридора, между восемью другими одиночками, против умывальни и уборной. Два маленьких окна умывальни выходили на реку. До одного окна, если взобраться на железную раковину, дотянуться можно. К тому же летом окно всегда распахнуто, хотя и в кованой решетке.

В отделении дежурили по два надзирателя и по четыре служителя. Служители и жили в одной из палат, все время проводили в коридоре, а надзиратели менялись посуточно. Стоило арестанту по надобности выйти из камеры, как он оказывался в перекрестье многих глаз.

За весь день Камо удавалось улучить две-три минуты – повиснет над умывальником на одной руке, с пилкой в другой, ежесекундно рискуя, что дверь распахнется, хотя в коридоре и был Иван Брагин. Охранников Камо приучил: умываясь, пускал воду полной струей, фыркал, охал, кряхтел – не суйся, обрызгаю!..

Булькает вода. Пилки грызут стальные прутья, ранят ладонь…

Снова пошло письмо на волю. Договорено: 15 августа, два часа пополудни.

День 15 августа начался как обычно. Утром надзиратель Григорьев проверил камеру, простучал молотком прутья решетки на окне. Принес завтрак. Потом, время от времени заглядывая в «глазок», видел арестанта за привычным занятием: Тер-Петросян кормил щегла, бродил по камере, что-то напевая, лепил из хлебного мякиша фигурки.

В обед разносить миски помогал Григорьеву надзиратель Жданков. Арестант из четвертой камеры попросил проводить его в уборную. Надзиратель отворил дверь, впустил Тер-Петросяна и тут же, как полагалось по правилам, запер ее. В этот момент в крайней, восьмой палате начал громко кричать и барабанить буйный арестант.

Камо остался один. Вскарабкался на умывальник, подтянулся. Из окна виден Верийский мост. Уговорено, что на краю его, справа у перил, будет стоять товарищ. Ровно в два он подаст первый условный сигнал, означающий, что все подготовлено, – вытрет лицо большим белым платком.

Человек стоит. Но почему нет сигнала? Может быть, это кто-то другой?.. Ага, достает платок!..

Камо спрыгнул на кафельный пол. Несколько движений пилкой – и падают заранее надрезанные кандалы. Прыжок – и он в соседней каморке-ванной. В углу узелок. Молодец Брагин! Камо сбрасывает больничный халат, натягивает брюки и рубаху, хватает скрученную кольцами веревку. Снова взбирается к окну.

Товарищ должен подать второй сигнал – расправить платок и уронить его в реку. Сигнала нет. Человек на мосту нетерпеливо прохаживается вдоль перил. Что случилось?..

Тер-Петросян переводит взгляд на противоположный берег. Черт возьми, какие-то люди спустились к Куре! А время идет. Вдруг кто-нибудь из больных попросится в уборную? Или надзиратель спохватится, что долго не возвращается арестант из четвертой камеры?.. «Уходите! Уходите!..»

Берег опустел. Камо ждет сигнала. Что там еще? Плетется старик с собакой. Отстегивает поводок. Собака бросается в воду. Нашли время!.. Камо чувствует, как тяжелеют ноги.

Платок! Выпорхнул из рук товарища и белой чайкой начал парить над рекой.

Усталости как не бывало. Рывком он выдергивает перепиленную крестовину решетки. Затягивает морской узел. Выбрасывает наружу веревку. Собирает все силы, подтягивается на руках к окну – и втискивает себя в прорезь, разрывая одежду и раня тело.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

15-го августа. Понедельник

Читал и немного погулял. Принял Григоровича и Гернгроса, бывшего начальника Генер. Штаба. На ферме депутацию крестьян здешних деревень. Завтракал с детьми без Аликс, т.к. у нее болела голова и была легкая инфлюенца. В 2½ вдова Оренбург, каз. офицера Кудашева, приехавшая верхом из Харбина, поднесла свою лошадь Алексею. Потом прибыла еще депутация от Екатеринославского полка с жетоном для него. Погулял и покатался в байдарке в канале, т.к. было очень свежо и порядочное волнение. Но погода совсем теплая. В 6 час. принял Макарова Госуд. Секр. Читал до 8 ч. Обедали Сандро и Артур.