Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Антон привел к Юзефу еще одного товарища. Проводил его на вокзал, а когда вернулся на улицу Коллонтая, на столе его уже ждал завтрак и бутылка вина. Он удивился.

– Но и надшел час пожечнаня, прощания, – сказал поляк. – Кажется, все проехали. Если кто и задержался, встречу сам. А для вас – письмо от Серго.

Он протянул конверт.

«Выезжайте в Париж. Остановитесь в „Отель Популяр“ на рю де Шарон. Есть срочное и важное дело. С-о».

Наконец-то в Париж! Почти полгода заняла дорога туда…

Антону уже не сиделось:

– Когда ближайший поезд?

– За године. Через час. Успеем позавтракать. – Юзеф поднял рюмку. – Ну… Рад, что узнал вас.

– Я тоже…

Да, за эти недели Антон хорошо узнал нового своего товарища. Проникся к нему глубоким уважением и принял его скорбь. Однажды, когда они вдвоем коротали вечер в этой неуютной квартирке, а за окнами стыла темень, Юзеф рассказал ему о своем горе, и за холодной, словно бы отстраненной от всего личного внешностью ему вдруг открылась тоскующая и горячая душа. Юзеф говорил о Зосе, о сыне. «Они – это я сам, нераздельная часть меня самого… Жена – мой самый надежный друг во всех делах и заботах… И вот теперь ее ждет Сибирь… Принадлежности к партии, работы в комитете и в издании газеты вполне хватило для вечной ссылки… А Ясик все болеет. Как родился, ани еднего дня не был здоровы… Могу представить, каково ему там – в сырой камере…» «И больного малыша – в сибирские морозы?» – ужаснулся Антон. «Сына могут отдать – зачем жандармам на этапах возиться с ним? Ищу, кто бы взял…» – «Может быть, наши, в Париже, смогут помочь?» – «Все это далеко, и очень сложно…» «Поверьте мне, будет хорошо!» – Антон попытался ободрить товарища. Тот принял: «Бардзо дзенкуе». Несмотря ни на что – надеюсь. И рад, что есть у меня жена и есть сын. – Не сдержался: – Не вем, до якего бога мам сен модлить, чтобы она и сын выдержали! – Оборвал сухим смешком: – Можете представить: в детстве я был очень религиозным и даже хотел стать ксендзем. Благо, мой дядя, сам ксендз, отговорил: «Ты с твоим характером не можешь быть ксендзем». «Да, святые отцы из нас не получатся! – сказал Антон. – Я слышал однажды: полю нужна не молитва, а соха…»

Сейчас, подняв рюмку, он сказал:

– Давайте, Юзеф, – за здоровье ваших!..

Юзеф молча выпил. После паузы сказал:

– Передайте товарищам: если кто из делегатов еще объявится, я направлю в Париж, по адресу авеню д’Орлеан, 110, в редакцию «Социал-Демократа». И еще передайте: за эти месяцы я дважды выбирался туда – повсюду оживление. – Поднялся: – Пора.

– Что ж… Спасибо за все… Хочу еще сказать: я не забыл о нашем первом разговоре. Всегда можете располагать мной. А я сразу же по приезде попытаюсь разобраться… До встречи, Юзеф!

– До настемпнего спотканя, Владимиров! До скорой встречи! Счастливый путь. Горячие приветы товарищам. Пшеде вшистким – Ильичу и Надежде Константиновне!..

ПИСЬМО Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО СЕСТРЕ

Дорогая моя!

Сердечно благодарю тебя за письмо. Мне не приходило в голову и не могло прийти, так как знаю, в каких условиях ты живешь, – что ты сама могла бы взять к себе Ясика. Я писал тебе, предполагая, что, может быть, ты случайно знаешь кого-либо, кто мог бы взять Ясика и к кому можно было бы иметь полное доверие. Еще не знаю, куда отдам его и что сделаю, но во всяком случае, положение не так уж плохо, у меня столько друзей, которые готовы мне помочь и которые не дадут погибнуть Ясику, – а может быть, уже через несколько месяцев и мать сможет вернуться. Когда я вижу жизнь других людей, то мне стыдно становится, что нередко мои личные заботы отнимают у меня столько мыслей, чувств и сил. Но теперь пришло такое время, что нужно иметь много сил, чтобы выдержать, пройти через этот тяжелый период и дождаться лучших времен. Чувствую по твоему письму, что ты страшно устала. Я хотел бы обнять тебя крепко и сердечно поцеловать. Зло бросает свою тень на всех, и то, что ты пишешь о молодежи, – это, кажется, сейчас присуще многим. Теперь такое время. Солнце так низко, что зло бросает свою тень очень далеко и она заглушает все более светлые тона. Но пройдет это время, а тогда и те, которые знают теперь лишь муки эгоизма, познают более широкий мир и поймут, что существует более широкая жизнь и более глубокое счастье. Поцелуй сердечно от меня всю твою тройку.

Твой Ф.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

25-го декабря. Рождество Христово

Были у обедни и молебне и по случаю изгнания волхвов и два-надесяти язык. В 2 часа с Ольгой и всеми детьми отправился в манеж на елку Конвоя и Сводного полка. По обыкновению были песни и балалаечники. Вернулся домой в 3¼ и пошел погулять. Стоял тихий день при 18° мороза. Пили чай из-за Ольги в 4 часа. Читал до 8 ч. Обедал Дмитрий, с которым поиграл в биллиард.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Продуваемый всеми ветрами, дребезжащий поезд катил из Кракова в Вену. Из Вены в Париж Антон взял билет на экспресс.

Только миновало рождество – в купе он оказался один. Можно было опустить подлокотники, растянуться на диване, закутавшись в толстый плед, предложенный проводником.

Париж встретил его сонмом моторов и колясок на Елисейских полях. Два года назад автомобили попадались еще редко. Теперь же они носились вереницами, оглашая воздух воплями клаксонов, над улицами стоял непривычный запах бензинового перегара.

Нескончаема была толпа на тротуарах. Антон увидел новый магазин «Для счастья дам». В витринах – подарки, новинка – юбка-брюки… Улочки, отходящие от Больших бульваров, хранили еще следы недавних карнавалов: смятые маски, обрывки серпантина, зернышки конфетти меж плит тротуаров.

Комната в «Отель Популяр» была на мсье Анатолия Чащина заказана, а у портье ждала записка: «В восемь вечера. Кафе „О Манийёр“, авеню д’Орлеан, 11. С-о». Едва успев принять душ и переодеться с дороги, Антон помчался на встречу, будто спешил на любовное свидание.

В кафе от столика у окна ему приветливо махал рукой Серго:

– С приездом! Чего желаете: вина, пива?

Антон опустился в удобное кресло.

– Ай-ю-ю и «большую дурочку»! – счастливо улыбнулся он.

Время будто повернуло вспять. Он вспомнил свой первый парижский день четыре года назад. Неужели он согласен повторить все сначала?.. Нет, только не это!.. «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды: и вода не та, и мы не те…»? И правда – и ложь. В своей памяти, в себе мы несем все прошлое, все пережитое…

– Что произошло за это время? Как наши дела? – оторвался он от своих мыслей. – В берлоге с «верблюдами» я даже газет не видел.

– Есть о чем рассказать, – с довольным видом кивнул Серго.

– Перво-наперво: как с ЗОК? Договорились наконец?

– «Мир праху твоему…» Хоть и не могу помянуть покойницу добрым словом. Распалась ЗОК. Самораспустилась, когда примиренцы поняли, что вся сила – в наших руках! – Серго для выразительности сжал кулак. Потом раскрыл лежавшую на столике газету. – Не видели еще? Все проштудировать успеете потом, а сейчас обратите внимание на эту статью.

Это был «Социал-Демократ», 25-й номер. Статья, на которую указал Серго, называлась «Развязка партийного кризиса».

Несколько абзацев были обведены красным карандашом:

«…Теперь, с образованием Российской организационной комиссии (РОК), наступает, явным образом, если не конец кризиса, то, во всяком случае, новый и решительный перелом к лучшему в развитии партии…

Конечно, было бы непростительной наивностью предаваться легковерному оптимизму; трудности предстоят еще гигантские; полицейская травля удесятерилась после опубликования первого русского листка от с.-д. центра; возможно предвидеть долгие и трудные месяцы, новые провалы, новые перерывы в работе. Но главное сделано. Знамя поднято; рабочие кружки по всей России потянулись к нему, и не свалить его теперь никакой контрреволюционной атакой!..»

Серго взял газету и вслух, торжественно прочел заключительные строчки:

– «За работу же, товарищи с.-д. партийцы! Отряхивайте от себя последние остатки связей с несоциал-демократическими течениями и с питающими их, вопреки решениям партии, группками. Сплачивайтесь вокруг РОК, помогайте ей созвать конференцию и укрепить работу на местах. РСДРП пережила тяжкую болезнь: кризис кончается». – И еще выразительней, выделяя каждое слово: – «Да здравствует единая, нелегальная, революционная Российская социал-демократическая рабочая партия!» – Положил газету. – Да здравствует – и победит! По-грузински это одно слово – «гамарджоба»: «здравствуй» и «будь победителем»… Статью Ильич написал, я знаю. Вот как оценил он нашу работу. Можем гордиться. И Захар и Семен. И я. И вы тоже имеете полное право. Теперь понимаете, какую мы махину сдвинули?

Он нагнулся к Антону через столик, понизил голос:

– Сейчас идет очень важное совещание. На него собрались представители всех заграничных большевистских групп. Не только те, кто находится во Франции, – из Бельгии приехали, из Австрии, Германии, Швейцарии. На совещании тоже шел разговор о РОК. – И как бы между прочим: – Кстати, от женевской группы в этом совещании участвует товарищ Ольга.

– Да? – Антон почувствовал, что под веселым взглядом товарища заливается краской, как мальчишка. – Она здесь?..

– Я сказал, что вы должны объявиться с часу на час. Она сказала, что будет очень рада вас видеть.

Он порылся в кармане, достал листок. На белом квадрате круглым почерком было выведено: «Авеню дОрлеан, отель „Бельфорский лев“, комната 17».

– Совсем недалеко от дома, где я жил… – пробормотал Антон.

Он вспомнил: «третий эмигрантский разряд», обеды в студенческой популярке за шестьдесят сантимов и никаких завтраков и ужинов. Вспомнил узкую комнатку с покатым потолком под самой крышей ветхого дома на углу улиц Мадам и Цветов. В тот первый его парижский день хозяйка, когда узнала, что новый постоялец – русский, тут же предупредила: не потерпит песен после полуночи, гостей, когда дом уже спит, бурных споров и бросания окурков из окна. Он клятвенно пообещал, что ничего подобного не случится, и конечно же не сдержал обещания, а хозяйка смирилась… Оттуда до авеню д’Орлеан рукой подать…

– Завтра совещание должно закончиться, – сказал Серго. – Так что вечером сможете к ней заглянуть. – И, не дав собеседнику снова предаться воспоминаниям, перешел к делу: – А как только мы все подготовим, двинете в путь-дорогу.

– Куда, если не секрет?

– В Россию. Вот какая забота: исчез Семен. Будто сквозь землю провалился. Ни слуху ни духу. Запросил товарищей в Питере, Москве, в других городах – не знают. А он нужен здесь позарез. И как член РОК и как делегат конференции. Надо вам разобраться на месте.

– Понятно… – проговорил Антон. – Конечно. Я понимаю.

– Сейчас Надежда Константиновна подбирает надежные адреса в Питере. Но все равно надо быть предельно осторожным. И здесь, в Париже, – никому ни слова!

Он подождал, пока официант поставит на стол тарелки и отойдет, и продолжил:

– Возможно, Семен отсиживается, потому что до сих пор не получил денег, хотя я всю необходимую сумму перевел. Вам в оба конца и ему на обратную дорогу выкроим. Что с ним стряслось? Неужели сел? – Тряхнул головой: – Не будем каркать! Скорей возвращайтесь. Вдвоем. Возражения есть? Ну и правильно, бичо, какие могут быть возражения? Только вдвоем!

Они с аппетитом расправились с «большими дурочками» – сардельками размером в две ладони.

– Мне пора. Когда вернетесь в «Отель популяр», загляните в тринадцатый номер. А завтра в полдень жду в редакции «Социал-Демократа».

Добравшись до отеля, Антон нашел комнату под номером 13. Он любил это число. Так же, как любил понедельники. Даже откладывал на эти дни важные дела…

Постучал в дверь номера.

– Заходи!

– Камо! И ты здесь!

Они начали тискать друг друга.

– Здесь, здесь! Груши околачиваю! – в голосе побратима к радости примешивалось раздражение.

– Ну, рассказывай: разоблачил провокатора? Помнишь, ты обещал в Баку.

– А! – как от горького скривился Камо. – Язык мне надо вырвать! – Он отошел на середину комнаты. – Хорошо, тогда не ляпнул, а то позор на всю жизнь! Грешил на хорошего человека, стыд на мою голову!

Он забегал по комнате:

– Не он, совсем не он! А если никого и не было? Может быть, сам я по глупости провалился?

– А другие? – не согласился Антон. – Не-ет…

Подумал: «Вот и он чуть было не ошибся… Как же

искать мне, если вообще нет никакой зацепки?..»

– Что ты теперь думаешь делать?

– Заставляют лечиться, ехать в Брюссель к окулисту, – Камо показал на глаз. – Не могу! Мне надо на Кавказ… – Ссутулился. Глухо выговорил: – Беда у меня.

– Что случилось?

– Сестренки мои… Письмо получил из Тифлиса… Арусяк и Джавоир, обе – в Метехском замке. И Ваню Брагина, который помог мне бежать, тоже схватили… Как же я могу здесь прохлаждаться? – Обнаженная боль сменилась в его голосе гневом: – Вернусь – такое им устрою!

– Ох, буйная головушка!.. – с тревогой посмотрел на друга Антон, понимая, что не найдет таких слов, которые переубедили бы его. – Попадешься – уже ни врачей, ни судейских не обманешь.

– У нас говорят: «Глаза волка делают лису мастером», – мрачно гмыкнул Камо. – И еще говорят: мужчина и умирает мужчиной.

– Ну, знаешь ли!

– А ты бы мог иначе? – поднял он на Антона глаза.

– Не смог бы, – выдержал Путко его взгляд.

– Поэтому ты и брат мне, – открыто сказал Камо и неожиданно широко улыбнулся. – А ты где болтался все эти месяцы?

Они просидели в комнате № 13 допоздна. Рассказывали друг другу обо всем, что было с ними после той ночи на Баилове, возвращались к давнему. И снова вставали перед ними картины и Эриванской площади, окутанной дымом рвущихся бомб; и встреча в Куоккале на даче Леонида Борисовича Красина; и чемоданы с оружием, которые везли они к германской границе. И тот страшный час на берлинской Эльзассерштрассе… Сколько общего уже было в их жизни!..

– Приезжай на Кавказ! Мы с тобой такие дела там провернем!..

Ночью Антон долго не мог заснуть. Подмывало уйти в город, до рассвета бродить по переулкам его и закоулкам, наведаться в «чрево Парижа», на центральный рынок, и в рыночной харчевне, вместе с бродягами и полуночниками, отведать достославного лукового супа. Но он чувствовал, что очень устал. Ныли ноги. Когда пробирался в последний раз назад через границу по заснеженному полю, мокрые портянки опять растерли в кровь уже зарубцевавшиеся раны.

Снова он вспомнил о встрече с Петровым. Собаке – собачья смерть. От пули своих же… «Интеллигент?.. А мы – дерьмо, разгребать навоз?..» Как он тогда – наотмашь, по щекам, посасывая конфетку!.. Отвратительное, с ямочками на щеках, лицо штаб-ротмистра совмещалось с гнусной физиономией тюремщика в белых перчатках, по приказу которого Антона распяли на скамье, – выступал какой-то общий, до ослепления ненавистный облик. Как сказал когда-то Никитич: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». От вергилиевской «Энеиды», от Тредиаковского и Радищева – и до наших дней… Но, вспоминая развязку, Антон не испытывал чувства торжества и радости отмщения. Сколько еще таких? И кто тот, неизвестный? Может быть, в этот самый час совсем рядом, в одном из парижских домов, мнет подушку. Или не мучает таких бессонница?..

К черту думать о них в первую и, может быть, последнюю парижскую ночь! Выйти бы сейчас на улицу, свернуть на бульвар Сен-Мишель, пересечь Монпарнас, а там уже совсем недалеко… Зачем?.. Не забыла? Ну и что? Долг вежливости? Дань воспоминаниям?..

С мыслью об Ольге он и заснул. И сон его был глубокий и легкий, без видений.

В полдень он встретился с Серго. Надежда Константиновна передала, что задержится, и они из дома, где помещался «Социал-Демократ», отправились в парк Монсури. Это был особенный парк. Вокруг него в старых домах на узких улицах жили эмигранты. Не только русские, – из многих других стран, те, кого превратности судьбы забросили во французскую столицу. С утра до вечера на аллеях, парка ссорилась и смеялась многоязыкая детвора. В парке были дешевые кафе, а среди деревьев – строение метеорологической станции, вот уже более столетия предвещавшей погоду. По календарю – зима в разгаре, а на газонах зеленела трава, чистую воду пруда медленно резали, оставляя след-треугольник, белые и черные лебеди…

Мужчина катил впереди себя коляску. Антон сразу и не разглядел, что под ворохом журналов и газет, стопкой книг в коляске притиснут ребенок. Обе руки мужчины были заняты – он держал перед пенсне раскрытую книгу, а коляску подталкивал животом. Не заметил приветственно приподнятой шляпы Серго.

– Знаете, кто это? У нас в Лонжюмо читал лекции по литературе и искусству. Товарищ Воинов. Настоящее его имя – Анатолий Васильевич Луначарский.

Черный лебедь подплыл к берегу. Ребятишки стали бросать в воду кусочки булки. Птица горделиво и грациозно изгибала шею. «А у нас трещат морозы…»

– Думаю, вам надо ехать по другому паспорту, – сказал Серго. – Чересчур долго пользовались сибирским – вдруг жандармы что-нибудь разнюхали? Новый паспорт уже достали. Это здесь быстро. Придумайте фамилию, имя-отчество.

– Хорошо, придумаю.

– Совещание наших заграничных групп сегодня заканчивается. Товарищи одобрили работу РОК и избрали Комитет заграничных организаций. В члены Комитета избрана и товарищ Инесса, – Серго улыбнулся. – Удивительные, чудесные женщины с нами! Умницы и красавицы!

– Это правда, – согласился Антон. – А иначе и быть не могло!..

Они выпили по чашке кофе на открытой веранде. Антон все не мог поверить: неужто действительно на дворе декабрь?

Когда вернулись на авеню д’Орлеан, Надежда Константиновна уже ждала их. Дружески, по-мужски, пожала руку Антону. Коротко расспросила, будто они виделись совсем недавно. За этими скупыми вопросами он почувствовал, что она уже достаточно знает о нем. И привычно ей встречаться с теми, кто приезжает оттуда.

– Вот два адреса. На Гребецкой и Кронверкском.

Она назвала номера домов, фамилии и пароли. Переспросила несколько раз, пока не убедилась, что Антон запомнил.

– Паспорт оформим завтра. Придете сюда же. В это же время. – Помолчала – и добавила: – Если в Питере по каким-либо причинам с Семеном не встретитесь, останетесь и будете ждать дальнейших указаний.

Он считал минуты. А они растягивались и казались бесконечно длинными: «Неужели я так жду этой встречи?..»

Ровно в восемь он был у невзрачного дома с огромной вывеской «Бельфорский лев». Портье даже не полюбопытствовал, к кому он идет.

– Оля!

– Антон…

Она пригласила его в комнату. Показала на низкое кресло.

– Вот ты какой стал.

– Уже не мальчик? Слава богу.

Он вспомнил: тогда от обиды он не смог сдержать себя. Смешно.

– Почему ты так смотришь? Я постарела?

– Что ты!

Она подошла к зеркалу.

– Не лги. Вот – морщины. А вот, – она наклонила голову, и густая прядь упала на ее лицо, – посмотри – седые волосы.

– Ты самая красивая на всем свете…

Она действительно была прекрасна. Хоть и не та тоненькая, будто прозрачная, какой он запомнил ее там, на волжском пароходе. И глубокие складки у рта. И седина…

– Ты не веришь… Не верь… Но все эти годы, где бы я ни был, я думал о тебе. Не хочешь, не слушай. Но я вынес все только благодаря тебе.

Она растерянно, беспомощно посмотрела на него:

– Ты меня выдумал.

– Я представлял тебя другой… Ты еще красивее, чем я представлял.

– Антон, мальчик… Глупый, хороший мой мальчик…

Ради этой ночи, этих скользящих отсветов качающегося под ветром фонаря и шороха занавесей, ради того, чтобы она была здесь – можно протянуть руку и встретить ее руку, – надо было идти через полмира. Если бы он не шел, не было бы этой ночи. Не было б ее. Только сейчас, в эту пронзительную минуту, он понял, какое всепоглощающее, счастливое и горькое чувство вложил старый лесник Прокопьич в свое возвышенное и благодарное ОНА.

Антон повернулся. Встретил ее руки. Притянул к себе.

Он открыл глаза. Увидел: она сидит на краю постели и со страхом разглядывает его ноги:

– Боже! Какие страшные раны!

Она осторожно дотронулась холодными пальцами и словно бы сняла постоянную, ставшую привычной, боль.

– Пустяки. Уже было зажили, да снова растер.

Она наклонилась еще ниже.

– Что ты!

И вдруг он вспомнил: «пред ним я склонила колени – и, прежде чем мужа обнять, оковы к губам приложила!..» Он знал. Еще там, на тракте под Горным Зерентуем, у Благодатки. Знал в Чите, когда стоял у церквушки, в которой венчались декабристы. Знал, что так будет… Он зажмурился, не в силах сдержать слез.

– Ты пойдешь к доктору.

– Нет. Ерунда.

– Пойдешь. Ты должен слушаться меня, я старше.

– О чем ты говоришь! – он привстал, обнял ее.

– У нас здесь есть свой эмигрантский эскулап. Доктор Отцов.

Антон вспомнил. В тот первый свой приезд в Париж, в первый свой день он познакомился с доктором в студенческом бистро, где подавали «ай-ю-ю» – красное алжирское вино, «большие дурочки» и «хлорофилл» – салат с луком. Грустный толстяк в мягкой шляпе. Яков Отцов, врачеватель эмигрантской колонии россиян. С той первой встречи доктор понравился ему – добродушный и так открыто тоскующий по родине.

– Все еще мыкается?

– О, теперь наш Яков стал состоятельным человеком! Начал с платных консультаций – не для нас, конечно, для французов. А ныне у него целое издательство медицинской литературы, роскошная квартира, – без осуждения сказала Ольга. – Выпускает справочники курортов и медицинский журнал на русском языке. Дает возможность нашим полиглотам подкормиться на переводах.

Она ласково повела ладонью по щеке Антона:

– Пойдешь к нему. Говорят, правда, специалист он не ахти какой. Недавно один наш товарищ выбрался оттуда, бежал – тоже в кандалах. И с такими же ранами. Отцов напугал его до смерти: мол, гангрена. Тогда Владимир Ильич повез товарища к другому врачу, французу. Тот ничего опасного не нашел, сказал: «Ваши коллеги – хорошие революционеры, но как врачи они – ослы!» – Она тихо засмеялась. – Пусть он и осел, а все равно ты пойдешь к нему.

Мельтешащие отсветы фонаря на стене поблекли. Дом пробуждался.

– Когда я опять увижу тебя?

Ольга молчала.

– Завтра?.. То есть уже сегодня?

Она отстранилась:

– Сегодня в ночь я уезжаю.

– Куда?

Она спустила ноги с постели. Отошла за ширму. И глухо, будто из-за непроницаемой стены, ответила:

– Назад. В Женеву.

«А как же я?» – готов был закричать он и вдруг вспомнил:

– Я тоже должен ехать.

– Куда? – теперь спросила она.

– Назад, – проговорил он. – В Питер.

За ширмой зашуршало. Она вышла одетой, но еще с распущенными волосами.

– Прошу тебя… Глупо… Но я не знаю!.. – Ольга несколько раз быстро прошла по комнате, задевая спинку кровати, кресло, столик – от стены до стены, как по тюремной камере. – Просто прошу: береги себя.

«Мы глупо тратим последние минуты…» Он наблюдал за ней, вбирая в память каждую черточку, смену выражений ее лица, движения, свет глаз.

– Оля, что бы ни случилось со мной или с тобой, ты знай!..

Она остановилась около него и зажала ладонью его рот:

– Не надо! Умоляю тебя, не надо!..

Антон без труда нашел на бульваре Распай большой, с атлантами и пышной лепкой по фасаду, дом с зеркальной табличкой: «Медицинское консультационное бюро доктора медицины Берлинского университета Я.А. Житомирского». Вспомнил: такой была настоящая фамилия Отцова. Да, значит, распрощался с надеждой вернуться в Россию… Служанка отворила дверь. Провела по длинному коридору в кабинет.

В мужчине, который встретил его, Антон с трудом узнал прежнего Отцова: элегантный, будто с витрины магазина на Елисейских полях, костюм, холеное лицо. Золотая дужка пенсне. Даже ростом будто выше. И совсем не толст – наоборот, подтянут.

– Чем могу служить? – Пригляделся. – А, очень рад! – Протянул мягкую чистую руку. – Владимиров? Узнал, батенька, узнал – борода не обманула! – Сделал радушный, плавный жест рукой. – Располагайтесь.

Проводил к журнальному столику у кожаной кушетки.

– Седеть начали – ай-ай! Такой молодой, а уже прихватило морозцем. И давно приехали? Целую вечность не видел вас в Париже.

Голос его лился, журчал, но не только гостеприимство хозяина, а и искренняя заинтересованность звучала в нем. Отцов позвонил в колокольчик на фигурной рукояти, попросил, чтобы принесли кофе. Антон оглядел кабинет. Высокие темные шкафы, заставленные книгами с золотыми корешками. Стол на резных тумбах. Обтянутые кожей кресла. В таком кабинете полагается оставлять ого какие гонорары! Он вспомнил Ольгино: «Но как врач – осел», – и еле сдержал улыбку.

– Так что вас привело ко мне, дорогой друг? На что жалуетесь?

– Вот, – Антон встал, поднял брючину. – И на той ноге. Пустяки.

– Понятно… Позвольте вас осмотреть. Прошу сюда.

Из этого кабинета дверь вела в другой – стерильной белизны, с устланной белыми клеенками кушеткой, белым креслом с никелированными рычажками, белым же застекленным шкафом с инструментами.

– Разденьтесь.

Врач обратил внимание не только на рубцы. Выслушал. Выстукал. Помял живот. «Сейчас скажет: гангрена или того хуже…»

– Одевайтесь. Не так страшно. Сердце превосходное. В легких чисто. Печень?.. Воздерживайтесь от острого и спиртное – в меру. Только вот эти… – Он не нашел, как назвать кровавые обручи на щиколотках. – Нужно принять меры, чтобы не было заражения, и провести курс лечения: мази, компрессы.

Подошел к белому столику. Начал писать на листках:

– Часть лекарств я вам дам, а эти закажете в аптеке.

– Не надо рецептов.

– Не беспокойтесь, заплачу я. – Он достал портмоне. – Сейчас наложу повязку, завтра сменим. Через недельку как рукой снимет.

– Сделайте все, что возможно, сегодня, – попросил Антон. – Завтра меня, наверное, здесь уже не будет.

– Почему?

– Уезжаю.

– Далеко?

– Туда, – неопределенно махнул он рукой.

– Зачем?

Обычный, естественный вопрос. И все же в голосе врача Антону почудилась настойчивость.

– Дела… – вздохнул он.

– Надолго? Извините, я спрашиваю в интересах лечения.

И это поспешное извинение… Путко пожал плечами.

– Не понимаю, как можно? – словно бы досадуя на кого-то, продолжил Отцов. – Только приехали – и снова назад!

«Откуда он знает, что я только приехал?» Антон посмотрел ему в глаза. Поймал его взгляд за линзами очков. Доктор, не торопясь, отвернулся.

– Знаю, знаю… – ответил, будто угадав его мысли. – Не только потому, что раны свежие. Конференция, да? – Он склонился к рецептам. – Все сейчас только и говорят и пишут что о конференции… Но подходящее ли для нее место – Париж?

– Не знаю. Думаю, вряд ли: у всех на глазах.

– Я тоже собираюсь на нее, – продолжал Отцов. – Вот успею ли управиться с делами?.. Кажется, в конце месяца она соберется?

– Вам известно куда больше… – снова с удивлением воззрился Антон на врача, – куда больше, чем мне…

И вдруг вспыхнуло огнем беззвучного взрыва: он!.. Он, доктор Отцов, участвовал тогда вместе с ними – Феликсом, Ольгой – в размене добытых Камо пятисоток. У него тогда, в седьмом году, хранилось большинство банкнот. После провала – Антон слышал от кого-то – Большевистский центр приказал оставшиеся пятисотки уничтожить. Отцов сказал, что сжег их, и в доказательство показал несколько обгоревших уголков. Может быть, остальные деньги он взял себе и на них куплены эти роскошные апартаменты?.. Но как мог доктор обменять русские пятисотрублевые купюры на франки, если номера билетов уже стали известны полиции и всем европейским банкам? Об этом ведь писали в газетах. Странно… Тогда, перед отъездом из Парижа, Антон тоже заходил к доктору и, кажется, рассказал ему, куда едет. Но самое странное – это его вопросы о конференции: где и когда? О самом секретном. И так откровенен… Просто болтлив? Нет. В голосе его Антон уловил скрытую настойчивость. А что, если… Не может быть!.. Почему? Не похож?.. На кого не похож – на предателя?..

Отцов негромко посапывал, продолжая писать:

– Возьмите с собой. Закажете там. А перевязки будете делать сами. – Подошел к застекленному шкафчику, начал выбирать пузырьки.

– Говорите, что через неделю – как рукой?

– Надеюсь.

У Антона перехватило дыхание. «Трушу?.. А как же тогда проверить?… Камо сказал: мужчина и умирает мужчиной…» И решился:

– Через недельку? Стало быть, пятого? – Вздохнул. – Пятого я буду уже в Питере.

И, как бы про себя, растерянно пробормотал:

– Два пополудни, Поварская… дом десять или двенадцать, ах чтоб меня… Придется снова к Надежде Константиновне…

Последние слова он проговорил совсем еле слышно.

– За неделю – до Питера? – Доктор готовил у столика повязку. – Как же вы будете добираться? Хотя у вас, должно быть, чистый паспорт?

– Не знаю, – простодушно отозвался Антон. – Может, и засветили. Еще не решено, как поеду, но поеду наверняка.

Отцов умело, крепко перебинтовал щиколотки.

– Эти мази возьмете с собой. По этим рецептам купите в аптеке. Вот деньги. Когда вернетесь, проведем полный курс лечения.

– Спасибо. Да, вертится у меня в голове: кто из великих врачей сделал себе прививку смертельных микробов?

Отцов наморщил лоб:

– Не единичный случай. Макс Петтенкофер выпил культуру холерных вибрионов. Наш соотечественник Илья Мечников, три года тому удостоенный Нобелевской премии, ввел себе тифозную кровь…

Антон поднялся в свою комнату в «Отель популяр». Запер дверь. Достал из кармана только что полученный от Надежды Константиновны паспорт. Нет больше Анатолия Захарова Чащина. Испарился галантерейщик. Сей же моложавый бородач или стариковатый юноша – Федор Семенович Кузьмин. Накануне Крупская сказала: «Выберите имя, отчество и фамилию такие, чтобы и спросонок не запнулись». Он выбрал. Федор – в память о Карасеве. Отчество – по имени названого брата, Камо. А фамилия… Он не знал истинной фамилии Ольги. Наверное, Кузьмина – это ее партийный псевдоним. Пусть так… Но его право – хотя бы в мыслях объединить себя с нею.

Вытряхнул на покрывало постели содержимое чемодана. Он не возьмет ничего лишнего.

С кровати на пол скатился продолговатый, завернутый в тряпицу сверток. Антон нагнулся, сдернул тряпицу. В пальцах заструилась коричневым золотом соболья шкурка. Как же он забыл о ней, о царском даре Прокопьича? А ведь тогда, принимая, подумал: вот бы для Ольги… Уже уехала. Да разве бы он посмел? Если только смог бы объяснить, откуда у него этот соболюшко… Она бы поняла…

Он разгладил большой лист, старательно завернул шкурку, перевязал бечевкой. Потом взял еще один листок и конверт. Написал несколько строк. Положил в конверт, заклеил. И когда уже полностью собрал все в дорогу, спустился на второй этаж, постучал в комнату № 13.

– Давай прощаться, друг.

– Завидую. Меня все же заставили ехать в Брюссель, лечиться. – Камо сердито рубанул ладонью воздух. – Мне – сейчас! – прохлаждаться на белых простынках! Надежда Константиновна сказала: «Должны подчиниться партийной дисциплине. К сожалению, вот это самое трудное для многих из нас». Что я после таких слов могу!..