Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– Принимайте гостей! – Пятница переступил порог квартиры в доме на улице Коллонтая.

– Прошу! – От стола поднялся им навстречу мужчина с коротко стриженной бородкой и обвислыми усами. – Альберт? Входьте. Утешен се же вас видзе.

Это была проходная кухонька. На табурете в углу – таз и кувшин с водой. На плите – прикрытые газетой примус, чайник и посуда. И тут же около плиты – письменный стол, заваленный исписанными листками, типографскими гранками, газетами, книгами.

– Есть дело. Где можно поговорить?

Мужчина развел руками: мол, вот все мои апартаменты. Антон понял: его спутник хочет, чтобы он не присутствовал при разговоре. Путко уже привык к этой его деловитой бесцеремонности, на которую нельзя было и обижаться. Повернуться и выйти?

– Подождите здесь, – сказал сам Пятница. – Мы скоро вернемся.

А через полчаса, когда они снова собрались втроем, показал на хозяина дома:

– Товарищ Юзеф. Ему нужен помощник. Возражений нет?

– Ну что ж… – До этой минуты Антон не понимал цели своей дальнейшей поездки с Пятницей и уже начал надеяться, что через день-другой доберется наконец до Парижа. – Если так нужно…

– Нужно, – кивнул транспортер. – Будьте молодцами. Пока!

Когда он вышел, мужчина коротким жестом показал на стул:

– Прóшу.

Был он высок, худ, выглядел даже истощенным. Его лицо с чистым открытым лбом старили морщины, глубоко прорезавшие впалые щеки.

– Мне надо ввести вас в курс дела. Вы будете помогать мне переправлять товарищей из России в Австрию.

– Как долго?

– Пока не переправим всех. – Он уловил в вопросе Антона сожаление. – У вас были другие планы?

– Честно говоря, да.

– Какие, если не секрет?

– Может быть, и секрет… Ну да ничего не поделаешь… – Путко решился. – Я должен скорей добраться до Парижа. Ищу причины своего провала.

– А что конкретно?

– Не знаю. Может быть, провокация? Чересчур много они, в охранке, знали!

И начал рассказывать, как были провалены осенью седьмого года при размене русских пятисотрублевок, захваченных Камо, многие товарищи-большевики, а затем, спустя некоторое время, был арестован Красин и уже потом – он сам.

– Слышал о тей цалей истории, – кивнул Юзеф. – Но почему вы думаете, что это дело рук провокатора, а не тайнякув, полицейских сыщиков?

– О предстоящей операции с разменом денег знали лишь несколько человек. И никто, кроме них, не мог знать о моем возвращении из Парижа в Питер.

– Вы когось подозреваете?

– В том-то и дело, что нет. Но я должен узнать, кто он! Я должен это сделать. Но не знаю, с чего начать…

Поляк молча разглядывал его. Побарабанил пальцами по столу:

– Оповедте докладней. Расскажите подробней. Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь. Як муви сен по-российску: на ловца и зверь бежит… Я сам вот уже год работаю над материалами о провокации в подпольных огранизациях. У меня есть на то специальне причины. Личные.

Губы его жестко сомкнулись, и на щеках обозначились желваки.

Путко снова, вспоминая детали, повел рассказ. Но в отчуждении от действительно пережитого прошлое воспринималось уже и им самим как легенда, как занимательная история, услышанная от кого-то другого. Неужели было все: обвал на шахте, подземный ручей, свобода, обернувшаяся мучительным испытанием, встреча с Федором, а потом и с Женей и трагические развязки этих встреч?.. Оплачен ли его долг перед Женей? Настигла ли кара Азефа? И где таится еще тот, на чьей черной совести беды Ольги?..

Поляк внимательно слушал рассказ Антона. Но его не поразила эта одиссея.

– Я пшежилем то само. Все очень похоже. Я тоже бежал из Сибири. Десять лет назад. И сколько потом всякого подобного было… – Он провел тонкими пальцами по аккуратно расчесанным волосам. Путко увидел, что пальцы его дрожали. Но голос был спокоен. – Каждый раз, как я теперь понимаю, я расплачивался за доверие. Впервые – я был тогда еще совсем млодым – меня выдал мальчишка. Он польстился на рубли, которые пообещал ему жандарм. Позже, в Варшавской цитадели, вместе со мной сидел член боевой организации, ктурего схватили во время акции. Человек шел с оружием почти на верную смерть. А когда оказался в тюрьме, охранникам понадобилось всего несколько часов, чтобы склонить его к предательству. Я видел его на прогулке во дворе Десятего павильона: посемпный, угрюмый, боящийся поднять голову… К слову, потом его повесили вместе с другими боевиками: и предательством не купил себе жизнь.

Юзеф начал возиться у плиты. Отворил створку, сунул скомканные листки бумаги, сверху положил щепки.

– Был и другой случай. Рядом со мной, в соседней камере, сидела восемнадцатилетняя работница, по виду – як децко. Мы перестукивались с ней через стену. Она ужасно мучилась. Просила, чтобы я передал ей веревку: хочет покончить с собой. Така деталь: веревка пусть непременно будет от мешка с сахаром, чтобы сладко было умирать. У нее постоянно были столкновения с тюремщиками. Она кричала в окно: «Нех жие революция!» – и встречала новичков или тех, кого отправляли на этап или казнь, революционными песнями… Сымпатична девчина.

Антон ясно представил ее. С неприязнью посмотрел на поляка – тот рассказывал о ней чересчур отрешенно и холодно.

Юзеф чиркнул спичкой, бросил вспыхнувший лист в топку. Огненный отсвет скользнул по его лицу, на миг зажег глаза.

– Сымпатычна. А потом оказалось, что и она провокатор: сидела в тюрьме под вымышленной фамилией, ездила с жандармами по городу и показывала квартиры подпольщиков. От як быва!

– Ничего себе… – Что-то знобкое стеснило дыхание Антона. – Почему же она предавала?

– Я сам до сих пор не нахожу ответа. Быть може, с страху? – Юзеф поднялся от плиты.

– А почему стал провокатором Богров? Об Азефе я лишь слышал, а вот Богрова и видел…

– Как так? – насторожился поляк.

Путко рассказал о встрече с Богровым на Бибиковском бульваре.

– Да, одним палачом и одним провокатором стало меньше. И только, – коротко, будто отбрасывая, махнул рукой Юзеф. – Бессмысленно уповать на индивидуальный террор. Вместо одного сатрапа – другой, така же пся крев… Не Столыпины и Макаровы порождают систему, а система порождает и их и их подлу свору.

В плите уже гудело, из полуприкрытой дверцы потянуло дымком и теплом. Хозяин дома наполнил чайник, поставил на конфорку.

– Однако мы не можем ждать, пока рухнет система и погребет их всех под своими обломками. Мы должны бороться с предателями.

– Но как? Как различать их? По каким приметам?

– У предателей могут быть разные побудительные причины. Однако результат их черного дела один. Все товарищи, которые в последний мой арест сидели со мной в тюрьме, были жертвами провокаций.

– Как же бороться?

– Думаю, единого рецепта нет. Я изучал опыт народовольцев. Знакомился, елико возможно, с методами охранки. – Поляк достал чашки и жалкие припасы из стенного шкафчика. – Вы слышали о Меньщикове? Бывший революционер, ставший охранником и недавно опубликовавший «Открытое письмо» Столыпину, в котором угрожает разоблачить козни департамента полиции. Со времен Исполнительного комитета «Народной воли» были такие попытки взорвать охранку изнутри. Что вы думаете о подобном методе?

– Пойти служить в охранку? Только не это! – Антон с недоумением посмотрел на собеседника: неужели он может оправдывать такой метод?

– Рад слышать, – отозвался Юзеф. – Авантюризм. Тем более что от подобных попыток делу революции наносится только вред. Я считаю, что ни при каких обстоятельствах член партии не должен вступать в сношения с охранкой. – Он говорил убежденно, как о глубоко продуманном. – И дело не только в бессмысленности попыток проникнуть в секреты охранки. Главное – принципиальная сторона дела. Тот же Меньшиков пригрозил Столыпину разоблачениями. А сам-то он – чист? Как он дослужился до полковника? В скольких арестах должен был участвовать, чтобы удостоиться этих погон? Я знаю: его имя связано с разгромом нескольких революционных организаций. Как раз у нас, в Польше. До бегства за границу Меньшиков был начальником Варшавского охранного отделения. Сколько моих товарищей поплатились за его усердие ссылкой и каторгой! А теперь сей господин – тоже борец за справедливость! Нам такие борцы не нужны. Пусть идет к эсерам!

Он сделал резкий жест, словно отметая прочь.

– Эсеры придерживались другого мнения – и поплатились за это азефовщиной, разложившей и деморализовавшей их партию. Таков удел всех, кто считает, что для достижения поставленной цели годятся любые средства.

Они молча допили чай. Антон спросил:

– Но как же бороться нам?

Юзеф нахмурил брови.

– Главное: так проверять товарищей, так четко работать, чтобы провокаторы не смогли пробраться ни в одну щель. Но всегда быть очень осторожным и щепетильным, чтобы подозрение не пало на невиновного. Клеймо предателя – самый тяжкий крест, какой только можно взвалить на человека. Если же бесспорно установлено… – Он не договорил. Желваки снова резко обозначились на его щеках.

Неожиданно улыбнулся:

– А бывает такое стечение обстоятельств!.. Однажды одного из наших товарищей арестовали на собрании. Не прошло и нескольких часов, как полиция нагрянула в дом, где он до того скрывался. И яке то мысли не приходили до гловы… А оказалось, что в роли провокатора был пес, принадлежавший хозяйке конспиративной квартиры. Пес очень привязался к этому товарищу и, когда того арестовали, начал его искать, нашел по следу и бежал за ним до самых ворот тюрьмы. А потом отправился домой. Жандармы – они не глупцы, нет! Обратили внимание на пса – был приметный, большой, белый с темными подпалинами, великолепный пес! Пошли за ним и дошли до самой квартиры. Хорошо еще, никто тогда больше не пострадал.

Лицо его снова стало строгим и замкнутым. В этой быстрой и резкой смене выражений Антон почувствовал решительный и живой характер, чего нельзя было предположить по первому впечатлению.

– Шкода тратить час! Нельзя терять времени! Каждый упущенный момент – беда для кого-нибудь из товарищей.

– Как много, оказывается, этих гадов…

– И все же мы не должны становиться слабонервными институтками. Если мы станем думать, что агенты охранки всюду и везде, нам впору залезть под кровать, – будто сам себе возразил Юзеф. И неожиданно протянул Антону сухую руку: – Я рад. Мне нужны надежные помощники. Добже, что привели вас к такому решению и личные причины. – Он сделал ударение на слове «личные». – Но вот как бороться – я и сам еще толком не знаю. У нас создана комиссия, что-то вроде следственного отдела. Пока нас всего трое. Собираем сведения о каждом провале. Поверяем людей… Все больше товарищей понимают, что дальше терпеть нельзя. Но я хочу повторить слова, которые совсем недавно услышал от глубоко уважаемого мною человека: провокация наносит огромный вред, вырывает из рядов товарищей, но на смену одному приходят десять и сто, потому что нашу великую идею никакими провокациями не убить. Сами же они, пронизывая осведомителями общество, разлагают его, внедряют безнравственность, подрывают представление о моральных ценностях человека и уже этим приближают свою гибель.

– Все так… Но именно потому, что мы честны, нас так сильно бьют… – задумчиво сказал Антон. – А война не признает этики.

– Зато ее требует наше дело. Мы должны оставаться и среди зверей людьми. Мы не можем уподобляться нашим врагам. Мы будем воевать честными и благородными методами, будем набираться опыта: оружие рождает контроружие. И мы знайдемы!

В его голосе звучала непреклонная уверенность.

– Хорошо, что я познакомился с вами, – открыто сказал Антон.

– Но тераз наша с вами забота: переправка делегатов через границу. А к этому делу вернемся потом. Запалите? – Он выложил пачку папирос, поставил пепельницу. – У меня есть два пункта. Один я возьму на себя, другой дам вам. Работать мы будем так…

Система оказалась несложной. Некоторые делегаты получали явки вблизи границы – с той стороны, недалеко от Олькуша, где у Юзефа был знакомый контрабандист Михась. Товарищи должны сами добираться до польского селения, найти домик на окраине, назвать пароль. А Михась поведет через кордон, уже на территорию Австро-Венгрии. У контрабандиста есть изба и по эту сторону границы.

– Вы будете поджидать товарища на этой стороне. Каждый, кто придет, назовет вам пароль. Расплачиваться с Михасем буду я сам. Хотя связан с ним давно и ни разу он не подводил, но так верней. Не будем терять времени. Едем!

Австрийская деревушка была верстах в десяти от Кракова. Поляк привел Антона в беленую хату. Хозяином ее оказался пожилой хитроватый мужичишко. Если бы довелось встретить такого на улице или на базаре, Путно ни за что не подумал бы, что это и есть контрабандист, – представлял их дюжими молодцами с озорными глазами, буйными кудрями. Михась же был сутул и плешив. Свою опасную работу он выполнял так же буднично и старательно, как возделывал землю.

– Od dziś będziesz pracować z tym panem[7]7
  Отныне будешь иметь дело с этим паном (польск.).


[Закрыть], – показал ему на Антона Юзеф.

Товарищи начали приходить. Михась, проведя делегатов с той стороны, укрывал их в хате, потом заявлялся на улицу Коллонтая. Остальные заботы брал на себя Антон. Когда Юзеф задерживался на другом пункте или был в отъезде по каким-то иным делам, Путко отводил прибывшего на конспиративную квартиру в городе, снабжал едой, если требовалось – покупал одежду. По выговору прибывающих из России мог предположить: один – южанин, другой – откуда-то с Волги, третий наверняка питерский… Но Юзеф предупредил, что товарищей не следует ни о чем расспрашивать: он сам побеседует с каждым с глазу на глаз, еще раз проверит и сообщит дальнейший маршрут следования и явки, купит билет.

– Надеюсь, вы не в обиде? Правило: о деле должен знать только тот, кого это непосредственно касается. У нас есть пословица: «Не видел – одно слово, видел – большой разговор». Так надежней на случай провала.

ПИСЬМО Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО СЕСТРЕ

Альдонусь, дорогая моя!

Я не писал тебе давным-давно. Как-то сложилось, как часто у меня бывает. Это было тяжелое время для меня. Моя жена Зося пошла по моим следам – и попалась. Теперь уже год прошел, как она в тюрьме. В июне она родила там дитя – Ясика. Трудно описать, что она должна была там перенести. Теперь был суд и ей дали ссылку на вечное поселение в Сибири. Ее вышлют через несколько месяцев, а может быть, и раньше. До сих пор ребенок был с ней, так как кормила сама, но взять его с собой она не может, так как малышка не выдержал бы такого пути. Вот и не знаем, как быть с Ясиком. Я страшно хотел бы, чтобы он был со мной, но боюсь, что не сумею обеспечить ему должного ухода, т. к. не имею об этом понятия. Родители Зоей не могут взять его к себе, т. к. есть больной отец и мачеха. Наверное, было бы лучше всего отправить его на несколько месяцев в деревню, в чьи-либо надежные опытные руки. Альдонусь моя, не можешь ли ты мне что-нибудь хорошее посоветовать? Я мог бы платить в месяц по 15 рублей. Может быть, знаешь кого-либо, кому можно было бы целиком доверять? Я не хочу никому доставлять забот, но все-таки ты, может быть, знаешь кого-либо, кто проявил бы желание и имел время и был бы человеком, которому можно было бы доверить ребенка. Я еще не знаю Ясика даже по фотографии, однако так его люблю и так он мне дорог! А Зося такая сильная и устоит во всех трудностях. Так напиши мне об этом, если знаешь кого-либо. Быть может, все устроится иначе, быть может я возьму его к себе и кто-либо из жен моих краковских товарищей займется им. Но я хочу иметь для выбора несколько вариантов, чтобы Ясику было лучше всего и моим друзьям меньше забот…

Я все это время странствовал по Европе, все такой же, как и всегда, – беспокойный дух. Только нервы издергались. Жизнь за рубежом, – когда мысль по ту сторону границы, когда душа тоскует о будущем и все ожидает его, – такая жизнь часто хуже изгнания, ссылки, где человек далек от жизни и движения и живет лишь своей мыслью и своими мечтами. И если я не писал тебе, то потому, что не могу и не хочу углубляться мыслью в свою жизнь, когда она так несносна. А в своем сердце я всегда ношу любовь к тебе, которую сохранил еще с дней моего детства. Пиши мне о себе и о детях, как только тебе позволит время. Крепко целую тебя и детей твоих.

Твой Ф.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

№ 1573 от 28 ноября 1911 г.

По полученным подполковником Эргардтом от агентуры сведениям, кружком содействия «Рабочей газеты», т.е. большевиками-ленинцами, принято официальное решение о восстановлении большевистской ленинской фракции. С этой целью решено провести анкету по всем западноевропейским городам об имеющихся группах и организациях болыпевиков-ленинцев, а также отдельных сторонниках и в ближайшем будущем устроить съезд этих большевиков, на коем и восстановить их организацию; признать «Рабочую газету» органом этой фракции; избрать Заграничный большевистский центр, а также восстановить БЦ, т.е. общероссийский большевистский центр…

Чиновник Особых Поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

28-го ноября. Понедельник

Утро было холодное с ветром, позже вышло солнце и после полудня стихло. Сделал большую прогулку по Ореанде и всей Ливадии. До завтрака принял флиг.-адъют. Половцова, кот. докладывал мне о своей поездке в Нерчинский округ. В 2¼ пошли на игру. Алексей тоже учился играть в теннис во время отдыха партий. Пили чай в домике. От 6 час до 7½ принимал Танеева. После обеда засел за бумаги.

Григорий еще раз побывал у нас.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В департамент полиции стекались сведения о подготовке РСДРП к своей конференции. Сообщения шли с разных концов России.

Чиновники «черного кабинета» перехватили и расшифровали письмо с пометкой «Для Н.К.». В конверте оказалось удостоверение: «На общем организационном собрании 3 декабря 1911 года делегатом на. Всероссийскую конференцию РСДРП выбран тов. Фрамм. Общее собрание высказалось за посылку двух делегатов от Москвы, но по техническим условиям выполнить это постановление не было возможности. Поэтому общее собрание уполномочивает товарища Фрамма ходатайствовать перед конференцией о предоставлении ему второго решающего голоса, с правом передачи второго голоса кому-нибудь из заграничных товарищей». Подпись секретаря комитета и оттиск мастичной печати. Донесение из Тюмени: на предстоящую конференцию представителем от городской организации и окрестных заводов избран некий «товарищ Назар». К донесению начальник губернского жандармского управления прилагал и резолюцию собрания: «Положение вещей требует напряжения в партии всех партийных сил, поэтому собрание находит созыв Всероссийской конференции в настоящее время необходимым и принимает предложение Организационной комиссии по посылке делегата на конференцию… Председатель собрания Евгений. Секретарь Васильевна». Депеша из Самары: местная организация направила за границу резолюцию о конференции… Директор что ни день докладывал об этих сведениях министру. Для Макарова стало делом престижа разрушить опасный замысел революционеров. Столыпину удалось после грозной волны пятого года усмирить державу, – неужели же он, новый шеф департамента и корпуса, не совладает с какой-то кучкой злоумышленников?.. Министр потребовал от Зуева точных данных: сколько их – всех членов означенной партии? Нил Петрович разослал запросы. Ответы поступали самые противоречивые: начальники губернских жандармских управлений называли одно число, градоначальники – другое, начальники охранных отделений – третье. Каждый, исходя из своих собственных интересов, или преувеличивал, или занижал цифры. Но в среднем выходило – не более пяти тысяч по всем городам и весям России. Пусть две трети из них придерживаются ленинского направления: в пересчете на население империи – щепоть. Правда, их вожди говорят: это их офицерские кадры…

– А сколько эсдеков пребывает в эмиграции? – поинтересовался Макаров.

У заведующего заграничной агентурой была полная картотека. По ней выходило: около двухсот человек. Из них половина – в Париже. Причем большевистская фракция в столице Франции – лишь сорок партийцев.

– Всего-то! – вспылил министр. – А вы только и делаете, что коллекционируете бумаги, вместо того чтобы принять решительные меры!

Зуев, однако, не оставлял без внимания ни одного донесения. Каждое – как цветной камешек мозаики. Только умелое расположение этих камешков способно создать картину. К тому же главные «камешки» еще не добыты: где? когда? кто именно делегирован?..

Расшифровка из Москвы? Дураку ясно, что пометка «Для Н.К.» – это конечно же для Крупской Надежды Константиновны. Полковник Заварзин преждевременно бахвалился, что сношения Организационной комиссии с Москвою прерваны окончательно: вот, пожалуйста, – делегат уже выбран! Директор прочертил донесение резолюцией: «Нач. Моек. 00. Сообщить сведения». На докладе из Тюмени: «Выяснить Назара, Евгения, Васильевну». Самарскому начальнику жандармского управления: «Выяснить лица и адреса и о последующем уведомить».

Между тем на Фонтанку поступали копии писем из Парижа, дешифрованных в «черном кабинете» при столичном почтамте. На копиях чиновники делали пометки: «Химический текст», «Продолжение переписки о созыве соц.-дем. конференции».

Нил Петрович читал:

«Дорогой друг. Получили ваше письмо от 20.XI. Конечный пункт у Альберта. Туда и надо направлять легальную публику. От границы до Альберта 15 рублей. За переход платит Альберт. Явку к Альберту я вам послал. Получили ли? К нам публику таким образом не направляйте. Деньги уже высланы…» «Посылаем по питерскому адресу № 2-й 500 фр. Получены ли посланные по адресу № 1 44 р.?.. Ответьте». «Пишите подробно, скольких думаете переправить. Относительно Саратова, Самары, Нижнего, Москвы, Зап. Края приняли меры. Деньги туда пошлем сами. Даем явку. В Москве есть свой парень (явки к нему нет), ему послали все, что было: явки к М. и адреса двух приятелей редактора. Зорька никаких адресов не дал…»

От кого письма? Кто такие номера 1 и 2, «свой парень» в Москве, «Зорька» и «два приятеля» неизвестного «редактора»?.. По стилю писем можно предположить, что они исходят от «Серго». Неуловимый ленинский уполномоченный! Кто он? Где он?.. Донесения из разных мест – Ростова, Баку, Тифлиса – обрисовывали его бурную деятельность. Но с опозданием. Где на месяц, где на неделю, а из Баку – на каких-нибудь несколько часов. Однако и этого времени оказывалось достаточно Серго, чтобы исчезнуть и безнадежно запутать след. Была, правда, получена депеша из Тифлиса: обнаружен! Но тут же вдогонку: «Предположение оказалось ошибочным. Это не он. Однако, хотя личность „Серго“ не установлена, стало известно, что он по национальности русский». И вот уже этот злоумышленник – вне досягаемости!..

Преемник Кулябки, бывший помощник начальника Киевского губернского жандармского управления ротмистр Гирич, назначенный начальником охранного отделения, прислал скопированный без ущерба для оригинала и проявленный химический текст, в коем говорилось: «Киевляне с честью довели до конца дело конференции. Теперь вопрос о делегате. Есть ли у вас все необходимое для поездки делегата или нет? Оставил ли товарищ вам адреса и т.д.? Когда думаете отправить делегата? Если у вас нет адресов, телеграфируйте. Немедленно вышлю. Тот товарищ сел. Будьте очень осторожным с границей, которую он оставил. Ни в Вену, ни сюда не надо ехать. Если нет адреса – телеграфируйте, или же товарищ пусть остановится в Берлине в гостинице и пошлет телеграмму мне с указанием своего адреса. Дела идут недурно, торопитесь… Всего хорошего». И снова, уже в открытую: «С тов. приветом Серго». На конверте стоял адрес: Киев, Большая Подвальная, 25, кв. 55, г-же Кирклинг.

Ротмистр запрашивал: что предпринять – немедленно ликвидировать адресата? Директор ответил срочной шифротелеграммой: никаких арестов! Задержанное письмо немедленно вернуть на почту, – пусть оно идет своим путем; обеспечить госпожу Кирклинг надежным наружным освещением, найти пути к внедрению освещения внутреннего. И самым тщательным образом следить за корреспонденцией, поступающей на Большую Подвальную и исходящей оттуда: переписка может навести на след делегатов.

Гирич не жалел усердия, чтобы выполнить указания директора. Письма копировались, филерское наблюдение велось круглосуточно. Не удавалось лишь приблизить к адресату секретного сотрудника. Ротмистр навел справки: госпожа Кирклинг, молодая учительница воскресной школы, живет с престарелой матерью в маленьком домике, скромна, добродетельна. Ротмистр направил в воскресную школу «ученика» – красавца атлета. Однако агенту никак не удавалось завоевать расположение девушки. Сама же она не отправила за все время ни одного письма. Может быть, ответила с оказией? Или вообще выполняла лишь роль передаточного пункта, «почтового ящика» – и конверт из Парижа предназначался не ей? К тому же ни в каких связях с местной социал-демократической организацией учительница замечена не была. Ждать? Как долго?..

Да, при всей своей осторожности, социал-демократы, хотя и имели многолетний опыт конспирации, упускали из виду опасность перлюстрации. Видимо, они считали: если письмо пришло по назначению и на листах не видно следов проявки тайнописи, значит, все в порядке. Зуев мог бы посмеяться над их наивностью: забывают злоумышленники, что на вооружении департамента не только отмобилизованный корпус жандармов, тьма чиновников и платных осведомителей, но и новейшие достижения многих наук, исследования по военному ведомству, результаты работ в химических и физических лабораториях академий и университетов. И все же для веселья у директора департамента не было повода: даже с помощью техники он не мог получить ответа на главные вопросы: где? когда?..

Из Москвы поступил обстоятельный доклад о предполагаемых путях следования делегатов. Полковник Заварзин уведомлял, что существуют два способа перехода границы. Первый – через Осипа Ивановича Матуса, проживающего в собственном доме в фольварке Погодице, Россиенской волости, Ковенской губернии. Чтобы переправиться с помощью Матуса, нужно прежде приехать на станцию Радзивиллишки, Либаво-Роменской железной дороги, найти там местного крестьянина – литовца Жиргулевича и сказать ему: «Нужно лошадей к Матусу». Литовец доставит на хутор к контрабандисту. Пароль к нему: «От Ивана еду к Козлову». Берет он за переход двадцать рублей. Приметы Матуса: шестьдесят лет, седой, бритобородый, роста ниже среднего. Второй способ перехода границы – через контрабандиста Натана по прозвищу «Турок», проживающего в деревне Рачки в десяти верстах от Сувалок, на самой границе. Для переправы с помощью «Турка» нужно остановиться сначала в Сувалках, на Московской улице, в меблированных комнатах Келлермана, спросить у хозяина, как встретиться с «Турком», а ему самому при свидании сказать: «Привет от Доры». Этот контрабандист берет дешевле – по пятнадцати рублей с человека.

И в том и в другом случае пока еще не выяснено, какими путями и где именно контрабандисты пересекают границу. Заварзин сообщил, что сведения эти вполне достоверны: они получены от секретного сотрудника Вяткина.

Зуев потребовал от начальника Ковенского губернского жандармского управления безотлагательно, самым тщательным и в то же время осторожным образом разработать эти сведения, немедленно уведомляя департамент «о последующем». Подумал: хоть и дал маху Заварзин, самодовольно уверив департамент о наведении полного порядка в первопрестольной, а все же – превосходный офицер, не щадящий живота своего ради дела государственной охраны.

Заварзин же, выкладывая в общий банк такие козыри, оставил себе главный. Вызвал ротмистра Иванова:

– Освещение явок на границе обеспечит департамент. А нам нужно любыми правдами и неправдами отправить Вяткина в Париж – агент должен из первых рук узнать, где именно предположена конференция. Выезжайте в Сувалки немедленно!

Готовился к решающему туру и фон Коттен. Пока Петров, его самый надежный и исполнительный помощник, обдумывал варианты предложенного ему плана, начальник столичного охранного отделения подготавливал арест питерского делегата Онуфриева. Его надо было взять и для того, чтобы обезопасить своего офицера. К тому же делегат был, судя по добытым сведениям, молодым партийцем. Полковник не будет церемониться – уж он-то выколотит из злоумышленника «добровольные показания»!..

Агент донес, что на Путиловском заводе готовится многотысячный митинг. Вполне возможно, что на нем выступит и Онуфриев. Это и нужно!

Митинг состоялся. В самый разгар на импровизированную трибуну поднялся молодой рабочий. Переодетые охранники стояли в толпе, недалеко от выступавшего. Но пробиться к нему не смогли: ближние к оратору путиловцы стояли плечом к плечу, сцепив руки, – давний, проверенный еще с пятого года, прием боевиков. Агенты хотели задержать выступавшего после митинга. Он бесследно растворился в толпе.

Фон Коттен приказал, чтобы чины Шлиссельбургского полицейского участка, в районе которого жил Онуфриев, немедленно арестовали большевика. Полицейские нагрянули в его дом. На следующее утро пристав участка сообщил, что рабочий Евгений Петров Онуфриев «за выездом из Петербурга не арестован», а обыск у него на квартире никаких компрометирующих материалов не дал.

Штаб-ротмистр Петров не был обескуражен:

– Будьте спокойны, узнаю все сам.

Не успел Зуев закончить очередной доклад, министр отшвырнул бумаги:

– «Донесения», «распоряжения», «уведомления», «предложения»!.. А где дело? Где оригинальные мысли? Реальный план?

Зуев понимал: гнев Макарова справедлив.

В тот же день Нил Петрович потребовал немедленного приезда из Парижа заведующего заграничной агентурой и, когда Красильников вошел в его кабинет, с порога обрушил на него:

– Доложите о готовящейся конференции. Прежде всего, где она состоится?

Красильников начал выкладывать накопленное. В основном это были сведения, собранные филерами конторы «Бен и Сабмен»: кто где живет, с кем встречается. Появились донесения и о новых лицах, объявившихся в Париже. «Прибыл „Иван“, приметы изменяет до неузнаваемости…» «Появилась „Людмила“»; «В „Отеле Популяр“ остановился „Николай“». Приметы…

– На кой шут мне эта мешанина? «Иван», «Людмила»! – с сарказмом передразнил Зуев. – Оставьте до лучших времен! Эти лица – делегаты?

Заведующий заграничной агентурой молчал.

– Что делают ваши осведомители? Где ваш Ростовцев? В шею бездельников!

Ростовцев – главный осведомитель, давным-давно, еще до революции пятого года, внедренный предшественниками Красильникова в большевистскую эмигрантскую группу, – все более заботил заведующего заграничной агентурой. Работал агент спустя рукава.