Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)

– Ваша кохана – ключ ко всей ликвидации. Оставь мы ее на воле, все подозрения сошлись бы на ней. Вы уверены, что она не рассказала бы сотоварищам, кому показывала письма? Убирая ее, мы оберегали вас.

После того как были разгромлены группы анархистов, Богров стал «освещать» эсеров, вошел в актив студенческого движения. К социал-демократам не совался: они чересчур осторожны, да и не принимают в свою организацию недавних анархистов. Но кое-что разузнавал и о них. Все шло, как прежде. Хотя внутри что-то надломилось. Моментами им овладевало полнейшее безразличие.

Но однажды один из бывших товарищей бросил:

– Ты провокатор!

– Да как ты смеешь! – Дмитрий распалил в себе гнев. – За такое оскорбление!.. Требую немедленного партийного разбирательства!

Никаких улик предъявить ему не смогли. Действительно, ради чего становиться Богрову провокатором? Он был оправдан, обвинитель наказан за клевету. Снова приятели спрашивали у Дмитрия адреса для явок. Однажды он помог достать паспорт нелегалу, которому надо было выбраться из России. Ссужал деньгами. Временно хранил у себя казну организации и рассылал средства по местным ячейкам.

Год назад он окончил университет. Приятель отца, известный в Киеве присяжный поверенный, пригласил его в помощники. С Кулябкой Дмитрий продолжал встречаться два раза в месяц.

Общество еще помнило разоблачение Азефа. А он, Дмитрий? Нет, он не Азеф! Тот – дьявол во плоти. А он оказался в безвыходном положении. Азеф убивал. Он же… Что он? По его доносам арестовывали, судили, заковывали… Но ведь у него совершенно другие побудительные причины… Он просто… Что «просто»? Просто вынужден спасать себя? Да! Или спастись, или вместе с другими… Да, да, на каторгу! А живет он один раз!..

– Ты заболел, сынок? – с тревогой смотрела на него мать. – Столько занимался, да еще выпускные экзамены!.. Ты устал, мой мальчик.

Приехали в Киев двое. «Василий» и «Лука». Настоящих их имен он не знал. Лука сразу же приступил к делу:

– Мы присланы из Парижа от группы «Буревестник» как члены ревизионной комиссии. У тебя были деньги группы.

– Я выслал отчет.

– Мы проверили. Недостача в пятьсот рублей.

У Дмитрия отлегло от сердца.

– Это ошибка. Или, может быть, я что-нибудь не записал.

– Брось морочить голову! – с угрозой прикрикнул Василий.

– Ну хорошо, я соберу, отдам, хотя все в отчете было правильно.

Дмитрий вытряс все свои деньги, занял у кого только можно. Двести рублей дала мать. Остальные после разговоров добавил отец.

Василий сунул сверток в карман, не поблагодарив. Буркнул:

– До встречи.

– Нет! – взорвался Дмитрий. – Раз вы так ко мне относитесь, все мои партийные счеты с вами закончены!

– Ты так думаешь? – многозначительно посмотрел на него анархист.

– Что еще вам от меня нужно? – сбавил тон Богров.

– Поживем – увидим. А ты пошевели мозгами.

Намек был угрожающим. Дмитрий пришел к отцу:

– Я хочу уехать из Киева. Хоть куда… Может быть, в Питер?

– Зачем, сынок? – забеспокоилась мать. – Здесь у тебя дом.

– Он хочет начать самостоятельную жизнь, – поддержал отец. – Правильно. Под родительским крылом сил не наберешься. Поезжай. В Питере у меня есть связи. Обомнись. Со столичной закваской здесь быстро пойдешь в гору. Вернешься, возьму в компаньоны. Сначала «Богров и сын», а потом, глядишь, и «Богров-сын».

Дмитрий собрался быстро. Кулябко узнал. Пригласил на встречу:

– По прибытии в Питер позвоните начальнику столичного отделения фон Коттену. Он, кстати, поможет обосноваться на новом месте.

В Питере к Дмитрию вернулось спокойствие. Компания столичной молодежи приняла легко – весельчак, остроумец. Но стороной дошло: кто-то приехал из Киева, расспрашивает… Копают? И здесь копают!..

Сказал всем: заболел, должен подлечиться. Уехал за границу. За карточными столиками деньги улетучились быстро. Пришлось возвращаться. В Питер не заглянул. Отец и мать – все были на даче в Потоках. И надо же было ему наведаться в Киев! Носом к носу столкнулся на Владимирском проспекте со Степой. Дмитрий знал его давно, в последний раз встречался три года назад – Степа бежал с каторги, куда был сослан за убийство офицера. Пробирался за границу, и Богров снабдил его деньгами и явкой в Черкассах. Адрес был «засвечен» охранкой. Как же Степа мог объявиться в Киеве теперь?..

– А я как раз по твою душу! – громогласно приветствовал Богрова беглый каторжник. – Где побалакаем? Давай в твоей хате?

«Тоже завербован?» – подумал Дмитрий, удивленный его неконспиративным поведением: кричать во все горло на проспекте! Обрадовался. Они поднялись в квартиру. Дмитрий притворил дверь комнаты.

– Карты твои биты! – выпалил Степа. – Ты предатель!

– Как смеешь!.. – начал было Богров.

– Заткнись, – оборвал гость. – Доказано. Слишком долго нянчились с тобой потому, что многое приписывали другому провокатору, Бегемоту. Его наши в Женеве уже пришили, слыхал?

– Какой Бегемот? Что приписывали? – пытался оттянуть Дмитрий, чувствуя, как начинает тягуче сосать под ложечкой.

– Не крути. Помнишь, ты раздобыл паспорт Афанасию? Афанасий сгорел. Его сцапали при первой же проверке. А адресок, который ты удружил мне в Черкассах? Забыл? Подмоченный адресок, да я-то воробей стреляный. А лаборатория в Борисоглебске? Кто, кроме тебя, знал?

– Я докажу, что не виноват! Дайте мне время, я докажу!

Как оправдаться? Паспорт он получил из рук Кулябки. Адрес в Черкассах дал ему Кулябко. О лабораториях бомб он сообщал Кулябке…

– О том, что ты провокатор, узнают всюду, где ты бываешь: в комитете присяжных поверенных, в клубе, в партийных ячейках, – продолжил Степа. – Объявление с твоей фотографией будет опубликовано в «Бунтаре». В ближайшее время будет приведен в исполнение приговор комитета. Вот что поручили мне довести до твоего сведения.

– К… какой приговор?

– Как всегда. Такой же, какой был вынесен Бегемоту.

– Вы не имеете права!

– Имеем. Имеем право и умирать и мстить за смерть товарищей. У тебя есть только одна возможность. Не оправдаться, а очиститься.

– Какая? – с надеждой воскликнул Дмитрий.

– Совершить террористический акт.

– Против кого?

– Лучше всего – против начальника киевской охранки Кулябки. Но выбирай сам. Во время царских торжеств у тебя будет богатый выбор.

– Хорошо! – согласился Дмитрий. Спохватился, что этим выдал себя. – Хоть я ни в чем не виноват, но я докажу!

– Даем тебе срок до пятого сентября, – миролюбиво сказал Степа. Подошел к книжному шкафу. – Интересный журнальчик! Дашь почитать?

Прихватив журнал и еще какую-то книгу, он ушел.

Дмитрий начал метаться по квартире. Душно! Будто набросили на шею петлю.

– Кто это был? – почувствовала недоброе мать.

– Старый знакомый. Оставь! Оставьте меня! Это мои заботы!

Убить?.. Чушь! Он, своей рукой, должен!.. Нет-нет!.. Надо скрыться, исчезнуть! Уехать на край света, за океан – ищи-свищи! Где взять денег? Отец – старый скупердяй, ни за что не даст. И одолжить негде: прежние долги не вернул. Он откроется отцу. Неужели отец отступится? Да и разоблачение сына как провокатора – крах и его карьеры присяжного поверенного. А пятьсот, тысяча рублей – это для него такая малость. В конторе Ллойда за двести пятьдесят можно купить билет в Северную Америку…

В Кременчуг, на дачу! Он выколотит у отца!.. В дороге он разминулся с родителями. Когда вернулся в Киев, отец и мать уже уехали на отдых за границу.

Он укрылся в квартире, приказал горничной никому не открывать, сам никуда не выходил. Ночами его мучили кошмары. Всплывало лицо Афанасия. Парень пожимал ему руку, благодарил за паспорт. Женя обнимала, душила в объятьях, шептала: «Я горжусь тобой, Дима!» Он просыпался мокрый. Сердце судорожно билось. За что такая мука? Ведь все в прошлом! Неужели он должен сегодня отвечать за давние Ьоступки?.. Посреди ночи проснулся, еще чувствуя на шее горячие руки Жени. Подумал: «Что она мне далась?» Вспомнил: у нее были острые колени, острые локти, острые, совсем маленькие груди. И тогда это его раздражало. И широкие скулы. Да, да, широкие скулы!.. Она сама виновата! Если бы она была не такой! Если бы она была красавицей, все случилось бы совсем по-другому… Чушь! Куда бы он делся от Кулябки? «Всю жизнь не расплатитесь, молодой человек…» Ненавистный Кулябко! Все из-за него! Все! Они в Париже решили: он может очиститься…

Дмитрий вскочил с кровати. Выдвинул ящик стола. У него было два пистолета: шестизарядный «бульдог» и браунинг. Оружие он брал с собой нередко, но ни разу не стрелял. «Бульдог» – в пятнах ржавчины, купленный за гроши в лавке старьевщика. А браунинг изящный, с удобно умещающейся в ладони костяной рукоятью. Три года назад Дмитрий получил его оттого же Кулябки в награду за одну из первых своих «ликвидаций». К пистолету был дан и мешочек с патронами. Маленькие, аккуратные, с никелированными головками-пульками, они были похожи на майских жуков-бронзовиков. Притворились, будто умерли. А выпустишь – полетят… Да, он очистится!..

Приняв решение, он разом успокоился. Будто не было этих последних, наполненных ужасом и отчаянием дней и ночей.

Вчера утром перед визитом к Кулябке он побрился, надушился, забежал к приятелю – одному из «бунтарей», попросил помощи в предстоящем побеге. Ничего не объяснил, да тот и не требовал объяснений. Настрочил письма. Родителям в Мюнхен и в газеты. «Отправишь, когда услышишь!» А что «услышишь» – не сказал. Дома сжег все лишние бумаги. «Майские жуки» послушно вползли в обойму, один ткнулся в ствол никелированной головкой, готовый вылететь…

И какое же невезение: за столом у Кулябки оказались жандармский полковник и еще один, в департаментском вицмундире… Хорошо еще, что быстро пришел в себя. Придумал историю с Николаем Яковлевичем и Ниной Александровной. Получилось вполне правдоподобно…

По совести говоря, он почувствовал облегчение, что не пришлось стрелять. Может быть, все как-то утрясется.

Он перебрал в гардеробе костюмы и галстуки. Созвонился с Баретой, певичкой из кафе-шантана «Чары любви».

Сейчас он вышел из дома, чтобы побыть с Баретой до ее выступления. И вдруг – незнакомец на бульваре. Западня! Но он не осмелится прямо здесь, днем! И в руке его ничего нет!..

Дмитрий побежал. Но ужас ледяными пальцами стискивал горло, душил.

В конце бульвара он оглянулся. Нет, незнакомец не преследовал его. Может быть, действительно клиент отца?.. Почему же тогда повернул голову и все еще смотрит?.. А глаза!.. Но все равно, кто бы ни был этот, те не оставят, – впервые понял он с полной безысходностью.

«Ничтожество… – думал Антон, возвращаясь в гостиницу. – Как могла Женя полюбить такого?.. Обо всем, что мне известно, узнают и его единомышленники. Пусть они и решают…»

Он чувствовал себя уставшим, будто перетаскал сотни пудов. Ныли щиколотки и запястья, как если бы только сейчас сорвал с них кандалы.

Портье, Тарас Бульба в ливрее с золотыми позументами, придержав ключ от номера, показал на комнатку рядом со стойкой:

– Ласково просимо вас сюды, господин!

Путко насторожился: что за новости?

Открыл дверь и замер: в комнате за столом сидел жандармский поручик.

– Прошу, – коротким жестом молодой офицер показал на стул. – Жилец из какого нумера?

Антон назвал.

– Чащин, Анатолий Захаров? – нашел в списке поручик. Сделал пометку. Протянул бланк, прочерченный графами. – Прошу заполнить.

Путко пробежал глазами: «Имя, отчество, фамилия, звание и сословие… лета… вероисповедание… Куда прибыл… С какой целью прибыл… Последнее место жительства до переезда в настоящий пункт… Где служит… Чем занимается… На какие средства живет… Семейное положение… Имена членов семьи и где живут… Кто может удостоверить самоличность из лиц, проживающих в данном пункте или окрестностях… Приметы…»

– С какой стати я должен?.. – собираясь с мыслями под пристальным взглядом офицера, воскликнул Антон.

– Все должны, – урезонивающе отозвался поручик. – Ввиду предстоящего посещения их императорскими величествами Киева в городе производится полная регистрация населения и всех вновь прибывающих.

– Но я сегодня же, сейчас уезжаю из Киева.

– В таком разе регистрационный лист заполнять нет нужды, – согласился жандармский офицер. – Желаю счастливого пути.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По имеющимся в Отделении сведениям Организационная комиссия по созыву предстоящей конференции РСДРП командировала из-за границы в г.г. С.-Петербург, Москву, Одессу, Киев и на Урал агентов для ознакомления с отношением членов местных организаций к конференции и для руководства выборами делегатов.

Прибывший в г. С.-Петербург с явкою на Союз металлистов представитель Организационного комитета (пока не выяснен) явился в профессиональное общество рабочих по обработке металлов (Ямская ул. д. № 16) и обратился за содействием к председателю этого общества крестьянину Пензенской губ., Саранского уезда Кузьме Антонову Гвоздеву. Названный Гвоздев собрал по этому поводу некоторых членов правления общества, которым и доложил о приезде из-за границы члена Организационного комитета и цели такового приезда.

Для окончательного решения вопроса о выборе делегатов на конференцию было предположено организовать несколько собраний, на которые пригласить партийных работников от просветительных обществ и профессиональных союзов С.-Петербурга.

Об изложенном докладываю Вашему Превосходительству, присовокупляя, что дальнейшие сведения по подготовке к созыву общепартийной конференции будут докладываться дополнительно.

Полковник фон Коттен

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На двадцать пятое августа был назначен доклад Столыпина царю – последний перед отъездом председателя совета министров, а затем и Николая II в Киев. Этой аудиенции Петр Аркадьевич ждал с нетерпением и готовился к ней тщательно.

Снова Царское Село. С деревьев еще не сняты яркие фонарики. Пусто в аллеях, на выставке, в закоулках древнеликого Федоровского городка. Погружен в безмолвие Большой дворец, отданный во власть «теней предков». Неподалеку, в парке с маленькими искусственными озерами, – Александровский дворец, резиденция Николая. Император живет в правом флигеле. В левом – помещения для свиты, а посредине – залы для приемов.

Столыпин оставил карету у Большого дворца. И теперь шел и вспоминал, как впервые, в шестом году, он, саратовский губернатор, направлялся сюда же в предвкушении нового назначения. Какие радости сулили ему председательский и министерский посты! И как внове было все: и золоченый придворный экипаж, и лакеи в расшитых золотом ливреях, арапы в восточных одеяниях у дверей залы… И ожидание, душевный трепет перед встречей с помазанником божьим…

Может быть, у тех, кто далек от трона, Николай II еще и поныне возбуждает подобные чувства. Но Петр Аркадьевич уже через самое малое время испытал разочарование: пустая, ничтожная личность, лишь благодаря превратностям судьбы оказавшаяся исполнительницей роли государя; убогий венценосец – Русь не знала таких за всю свою историю. И ему править великой державой в столь трудные времена!..

Перед Александровским дворцом пышно разрослась сирень. Она великолепно оттеняла белизну колонн. В холле навытяжку стояли телохранители. Рост, размах плеч, мускулы – убьют одним ударом. В просторной комнате, называвшейся «ожидальней министров», дежурил адъютант, одетый в костюм скорохода XVII века. Телохранители не спускали глаз со Столыпина. Это его позабавило. Впрочем, здесь не доверяли никому и никогда – особенно после того, как именно в Царском было раскрыто готовившееся на Николая очередное покушение. В седьмом году боевая организация эсеров привлекла сына начальника дворцового телеграфа Наумова. Наумов-младший побудил к соучастию казака личного императорского конвоя, некоего Ратимова. Как выяснилось потом на следствии, боевики продумали несколько вариантов цареубийства. По одному курсистка, якобы молочница с бидоном, в котором запрятана бомба, должна была встретить государя на прогулке. По другому сам Наумов, поступивший в певческую капеллу, предполагал использовать для нападения одно из придворных богослужений. И, наконец, третий боевик под видом конвойца намеревался проникнуть с корреспонденцией в комнату царского камердинера и бросить взрывчатый снаряд, «чтобы сам полетел», – как выразился он на допросе. Казак-конвоец, выведав все у заговорщиков, тут же и донес на них. Получил за это подарок в три тысячи рублей и долгосрочный отпуск на родину. Однако Столыпин следил за подготовкой покушения и за всеми соучастниками оного за много месяцев ранее – он узнал о замышленном от своего агента Азефа, «организовавшего» сие предприятие…

По сей день Царское, как и Петергоф и даже яхта «Штандарт», жили в страхе перед новыми напастями. Не так давно прошел слух, что адская машина заложена под один из дворцов, причем в злодейском деле участвует некий служащий, имеющий приставку «фон». При проверке оказалось, что в обслуге Царского «фон» есть только у полицейского пристава Мюллера… Не шутки ради дворцовый комендант Дедюлин настойчиво советовал Николаю II носить на нательном белье панцирь, а на голове – стальную каску.

Какие уж тут шутки! Впору и ему, Петру Аркадьевичу, подумать о панцире… Да, хорош бы он был с каской на голове…

Мысли Столыпина прервал скороход, пригласивший министра следовать за ним. Ожидальню отделяли от кабинета царя коридоры и несколько залов. Их стены были увешаны старыми подковами «на счастье», найденными во время прогулок, фотографиями, посвященными царской охоте, и трофейными рогами. Столыпин охоты не любил. Николай же, подобно Людовику XVI, который отмечал дни без охоты словами «Ничего не было», получал полное удовлетворение только в загонах – в Белой Веже, Спале или угодьях вокруг Гатчины, где за какие-нибудь два часа убивал по двести-триста диких зверей. Кто-то из сановников вспоминал, как в начале японской войны, в день гибели «Петропавловска», тотчас после панихиды по адмиралу Макарову, государь беззаботно обратился к министру двора Фредериксу, показав на окно: «Какая погода! Хорошо бы поохотиться, давно мы с вами не были на охоте», – и спустя несколько минут уже стрелял ворон в парке.

В сопровождении скорохода Столыпин прошел через зал, где семилетний наследник престола принимал по праздничным дням депутации сорока шести подшефных ему гвардейских полков и экипажей. И вот наконец кабинет – зала с громадным, как плац, бильярдом, горками с фарфором, будуарными вакханками и парфюмерными акварелями на стенах. Обилие кожи и полированного дерева создавало специфический запах, не выветривающийся даже при распахнутых окнах.

В кабинете Царского, как и во всех других рабочих кабинетах Николая II, не было телефона: со своими приближенными император предпочитал сноситься записками. Но одна особенность именно этого кабинета вызывала особую досаду у министра: позади рабочего стола лесенка вела на антресоли, непосредственно соединявшиеся с антресолями Александры Федоровны. Государыня могла при желании слушать сверху беседы, кои вел ее супруг. А Столыпин лучше, чем кто-либо иной, знал, какое влияние на решение всех дел имела императрица. Он недолюбливал ее – и не ошибался, предполагая, что она платит ему тем же: просто терпит, потому что в данный момент он лучше других вершит делами империи.

Царь благосклонным кивком принял приветствие министра и предложил ему сесть. Сам Николай II в кресле с высокой, как у трона, спинкой, под портретами Петра Великого, Александра III и супруги казался меньше и тщедушней, чем был на самом деле.

Отпечаток индивидуальности хозяина кабинета хранили лежащие на столиках строевые рапорты и строевые записи воинских частей, приказы по округам, отчеты о смотрах, парадах и маневрах. На отдельном столике собирались приказы и ведомости по полкам, носившим его имя, а также рапорты и ведомости начальника императорской охоты князя Голицына с указанием убитой дичи в заказниках, записи счета игр в карты и домино с придворными и целая стопа адресов от дворянства, земских собраний, патриотических монархических союзов: каждый адрес в цветном кожаном или бархатном переплете с золотым тиснением или чистого золота накладкой и с муаровой подкладкой, которую государь предпочитал иным. Особо, каждая в своей обложке, стопой, лежали оды, баллады, поэмы, песни и гимны, посвященные государю. Книг в рабочем кабинете Николая II не было.

Столыпин приступил к докладу. Начал с сообщения о намерении революционных организаций совершить выступления во время предстоящих празднеств в Киеве и о мерах, предпринятых министерством.

– Некоторые антиправительственные организации пытались даже учинить всеобщую забастовку на железной дороге по пути следования поезда вашего величества, а также поднять в отдельных местностях бунты, – монотонно говорил он. – Все преступные мероприятия пресечены в корне.

Это было мелко. Никто никакой забастовки, а тем более бунтов устраивать не намеревался. Но Столыпин считал, что с маленькими людьми и говорить надо о таком, что только и может их взволновать, – о безопасности собственной персоны. Царь всегда охотно слушал о всяких заговорах и их разоблачениях, испытывая при этом мстительное торжество, подобное тому, какое ощутил пять лет назад, когда вырвался наконец из своего заточения в Петергофе, где ни жив ни мертв отсиживался во время революционных баталий, захвативших столицу и чуть не всю Россию. Чувство унижения и страха, доходившее до ужаса отчаяния, сменилось у него после разгрома революции жестокой мстительностью. Доклады министра внутренних дел, касающиеся всевозможных преступлений и их раскрытия, Николай II любил особенно, подобно всем его предшественникам на престоле. Пожалуй, оно и нужно – сгущать краски. Пусть чувствует, в чьих руках сила и собственная его безопасность. Петр Аркадьевич вспомнил о карикатуре, которую недавно подарил ему Зуев. Министр обладал слабостью – он собирал все карикатуры, которые рисовались на него и публиковались в различных изданиях. Эту прислал из Парижа заведующий заграничной агентурой. На рисунке был изображен Николай II и стоящий перед ним Столыпин. Министр докладывал: «Теперь ваше величество в безопасности», а царь отвечал: «Да, я был бы в безопасности, если бы речь шла только о революционерах, но ведь остается еще и полиция!» Тонко уловил, шельмец!..

Покончив с злоумышлениями, Столыпин приступил к изложению соображений о мерах, кои решено предпринять для обеспечения охраны царя во время предстоящей поездки:

– На обеспечение охраны ассигновано четыреста тысяч рублей. В городах проведена общая регистрация населения по проверке благонадежности оного, особо будет регулироваться доступ лиц в места церемоний. Для обеспечения благополучного проследования вашего величества по Днепру и Десне я признал необходимым принять меры к охране рек: в первой линии будут размещены агенты и стражники в ста лодках; вторую линию, по обоим берегам, обеспечат стражники, особенно в местностях, покрытых зарослями, и наконец, в третьей линии будут размещены солдаты из расчета пять единиц на версту. Все командированные и местные чины будут удовлетворены суточными в усиленном размере.

Царь слушал внимательно, не перебивая. Лишь в конце поинтересовался:

– Что значит: в усиленном?

– Генералам – по пять рублей, штаб-офицерам – по четыре, обер-офицерам – по три, нижним чинам – по рублю. Соответственно – чинам полиции и отдельного корпуса жандармов.

– Не мало? Нижним чинам нужно хотя бы по тридцать – пятьдесят копеек набавить, не следует скупиться.

– Будет исполнено, ваше величество, – ответил министр, подумав, что теперь не уложишься и в полмиллиона.

Эту часть доклада он заключил просьбой – в связи С предполагавшимися антигосударственными выступлениями и обеспечением безопасности путешествия дать указание совету министров продлить положение об усиленной охране в империи еще хотя бы на год. Царь быстро согласился, тут же вывел на листе с проектом, который извлек из своей папки премьер, букву «С», что означало: «Согласен».

Следующей по намеченному Петром Аркадьевичем плану шла программа предстоящего путешествия. Первым пунктом был Белгород – открытие мощей святого Иоасафа. Столыпин уповал, что останки нового святого старца отвлекут внимание царя от Распутина, как некогда фон Плеве удалось с помощью мощей Серафима Саровского отдалить французского оккультиста Филиппа. Министром приняты все необходимые меры, чтобы не получилось такой оплошности, какая произошла с мощами тамбовского отшельника. Известно, что останки святого должны быть нетленны. В некоторых случаях так и бывало: монастырские кладбища располагались обычно в песчаных местах, где нет гниения, поэтому через какие-то годы труп погребенного лишь усыхал, сохраняя облик человека. Каково же было смятение, когда, подняв гроб Саровского старца, под сгнившими досками обнаружили скелет да клочки савана. Местный архиерей даже отказался подписать бумагу о нетленности святого. Пришлось фон Плеве с помощью синода быстро заменить упорствовавшего священника на более уступчивого. Теперь Столыпин предусмотрел все заблаговременно: останки Иоасафа дожидались своего обнародования в полнейшем порядке.

– К открытию мощей святителя Иоасафа составлено его житие. Отпечатано в достаточном количестве в типографиях синода и министерства внутренних дел для бесплатной раздачи в церквах. Рака для мощей также готова. Работы по устройству торжеств заканчиваются, движение паломников организовано, в Белгород начали прибывать представители местных обществ хоругвеносцев.

Николай II слушал, не проявляя никакого интереса. Это обстоятельство озадачило Петра Аркадьевича, хотя по выражению лица царя не всегда можно было догадаться о его мыслях.

– Накануне открытия мощей во всех церквах империи будут совершены всенощные бдения, утренние богослужения, а затем и божественные литургии…

Казалось бы, такое нагромождение обрядов, да и сами торжества – все должно было понравиться государю. Но он лишь повел плечом:

– Мы решили в Белгород не заезжать. Проследуем прямо в Киев.

«Вот оно что! „Мы решили!..“ Кто? Александра Федоровна? Или пройдоха Распутин?.. Наверное, оба… Разгадал негодный мужик мой план, боится потерять влияние… Надеюсь все же, что хоть в Киев не осмелится он заявиться со своей богомерзкой рожей…»

Настроение Столыпина начало портиться. А ему очень нужно присутствие духа и твердость для предстоящего трудного разговора. Оттягивая, он приступил к изложению программы пребывания в Киеве, Овруче и Чернигове. Все дни после прибытия в «мать городов русских» были рассчитаны по минутам и заполнены посещением соборов, монастырей, осмотром церквей и маневрами войск. Царь опять слушал с интересом – и вывел «С» на бумаге.

Еще не переходя к главному, министр доложил: дабы достойно ознаменовать трехсотлетний юбилей царствования дома Романовых, Государственная дума по предложению Родзянки обсудила вопрос об устройстве в Петербурге памятника династии в виде великолепного сада со скульптурами, фонтанами и павильонами. Под памятник будет отведено сорок тысяч квадратных саженей, главная скульптура в виде древнерусской ладьи и фонтана встанет на центральной площади, вокруг ладьи будут изображены русские реки – маленькими фонтанами, соединяющими свои струи в один могучий бассейн царственной Невы. В аллеях, прилегающих к фонтану, запроектировано разместить бюсты и статуи представителей династии и выдающихся сподвижников.

Идеей празднования трехсотлетия «Дома Романовых» Столыпин решил занять царя и двор, чтобы отвлечь Николая и камарилью от реальных забот государства. Пышное празднование должно также способствовать консолидации нации и укреплению устоев трона. Хотя юбилей предстояло отмечать лишь через два года, но на возведение памятников и иных монументальных сооружений, на чеканку медалей и юбилейных монет оставалось не так уж много времени. Главное же – одический настрой в общественном хоре, медь литавр и звуки фанфар, которые объединяют, окрыляют души и сплачивают даже разномыслящих, как хорошая победоносная война могла бы объединить в патриотическом порыве всех несогласных. Такое объединение надобно Руси более чем когда-либо прежде. И если на победоносную войну после постыдного поражения на Дальнем Востоке рассчитывать пока не стоит, пусть этой идеей явится юбилей царствующего дома.

Николай заразился мыслью – хотя наверное знал, что в его жилах нет, да и не может быть ни капли крови подлинных Романовых, взявших начало от царя московского Михаила Федоровича, сменившего в 1613 году на троне Василия Шуйского. Не посчастливилось бы тому жрецу науки, который осмелился без оглядки исследовать корни государева древа. Тем смехотворнее были славословия по поводу того, что нынешний государь – избранник божий. При деде нынешнего императора, Александре II, все дворцовые мудрецы делили ставки на наследование престола между старшим сыном царя, тоже Николаем, и побочным, прижитым от венценосца княгиней Долгорукой-Юрьевской. У сластолюбивого Александра II было немало внебрачных детей, принесенных фрейлинами и гоф-мейстеринами. Но лишь красавице Долгорукой-Юрьевской удалось пленить его настолько, что царь при живой супруге поселил фаворитку в Зимнем и в ее опочивальне принимал доклады сановников. Мудрецы гадали: Николай или Георг; сын-цесаревич или плод любви? Кто воссядет на российский престол? Шансы Георга неизмеримо возросли, когда царица умерла, и Александр II обвенчался с Долгорукой-Юрьевской, ставшей великой княгиней. Развязка наступила неожиданно. И такая, какую не мог бы предугадать сам Соломон. Царевич Николай умер на средиземноморском курорте от скоротечной чахотки. Княгиня Долгорукая-Юрьевская подписала полное отречение для себя и своих детей от всех прав на трон. Первого марта 1881 года, в час сорок пять минут пополудни разорвались бомбы Желябова, Кибальчича и Перовской, разнесшие в щепы царский экипаж и сподобившие Александра II «почить в бозе». И тогда, из дальнего имения, из круга помещичье-хозяйственных и семейных забот был призван к венценосным обязанностям даже и не помышлявший о престоле второй сын почившего монарха – тридцатишестилетний Александр Александрович, ставший с того часа государем всея земли русской Александром III. А его двенадцатилетний отпрыск тщедушный Ники был объявлен наследником.

Ники не легко было готовиться к будущему служению отечеству. Громоподобный, геркулесового сложения отец, живший уединенно и замкнуто, нещадно порол сына, держал в трепете и готовил к полковой службе. Атмосфера страха, безусловного повиновения и унижения, господствовавшая в семье, уже в детстве подавила в будущем монархе те качества характера, которые определяют личность. Даже и после того, как батюшка стал самодержцем всероссийским, мало что изменилось в воспитании наследника. Напуганный бомбами, растерзавшими отца, Александр III жил в страхе перед покушениями. Местом добровольного заточения он избрал Гатчину, забаррикадировавшись там и окружив дворец заслонами охраны. Он боялся бомб настолько, что специальные отряды круглосуточно несли дежурства даже на крышах и в подземельях дворца, чтобы пресечь попытки поджогов и подкопов. Несмотря на все меры, государь находил то на своем рабочем столе, то в спальне, то в кармане мундира письма, угрожавшие карой. Как удавалось анархистам проникать к самому ложу империи? Столыпин, изучая архивы своего ведомства, не мог найти убедительного ответа на этот вопрос. Однако, ознакомившись с практикой предшественников, вправе был предположить, что все это были проделки самой охранной службы, дабы не забывал государь о верных стражах трона. Подобная обстановка отнюдь не способствовала духовному совершенствованию наследника.