Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)

Да, подумайте, подумайте о своей деятельности, о своей судьбе, главное, о своей душе, и или измените все направление Вашей деятельности, или, если Вы не можете этого сделать, уйдите от нее, признав ее ложной и несправедливой.

Письмо это пишу я только Вам, и оно останется никому не известным в продолжении, скажем, хоть месяц. С первого же октября, если в Вашей деятельности не будет никакого изменения, письмо это будет напечатано за границей…»

Петр Аркадьевич перевернул страницу. Все. Ни подписи, ни даты. Он почувствовал, как горит лицо.

Почему письмо осталось в черновике? Почему старец не послал его? Понял: бесполезно? Или понял, что окончательно проиграл в их затянувшемся споре?.. Стараниями усердной «Блондинки» оно все же дошло до адресата. Лучше бы не доходило. Достаточно Столыпин наслушался обвинений и угроз. Но написанное давно, а прочитанное сейчас, оно звучало как филиппика в продолжающемся турнире и в то же время лишало Петра Аркадьевича возможности ответить. Не посланием – делом.

Министр посмотрел на Зуева. Директор, казалось, дремал, мягко осев в кресле.

Столыпин отодвинул письмо, взял сводку событий за неделю. Пальцы его продолжали дрожать.

– Разобрались, кто снова мутит по заводам?

– Рост забастовочного движения и выставление работным людом политических требований возбуждаются социал-демократами, – приоткрыв веки, ровно проговорил Зуев. – Большевиками, – уточнил он.

Столыпин сжал губы. Полоски их резко обозначились под навесом расчесанных, закрученных в кольца черных усов.

Снова социал-демократы, большевики! С ними тоже было связано еще не смытое оскорбление. Два года назад он, Петр Аркадьевич, вынужден был в поединке с ними признать поражение, хотя план захвата и уничтожения большевистской эмигрантской колонии был разработан блестяще… Из-за провала того плана министру пришлось поплатиться и заведующим заграничной агентурой Гартингом, и начальником петербургского охранного отделения Герасимовым, и директором департамента полиции Максимилианом Ивановичем Трусевичем, место которого ныне занимает этот боров… Неужели всей его власти, всей сконцентрированной в его руках силы недостаточно, чтобы окончательно растереть в порошок их ячейки – пусть не за границами, а хотя бы в России?.. Нет, не с усопшим графом-писателем, а с ними – с большевиками! – главный и решающий его спор!

– Примите наконец решительные меры, – жестко сказал он. – Передайте циркулярно по жандармским управлениям и охранным отделениям: жду сообщений о повсеместной ликвидации ячеек означенной партии.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, – качнул головой Зуев. Грузно поднялся, начал складывать бумаги в папку. И напомнил, возвращаясь к началу разговора: – Какие указания в отношении артиста?

Столыпин ценил талант выдающегося певца. Но опуститься на колени… и перед кем!.. Он вспомнил еще, как во дворце, после выступления перед членами царской фамилии, артист подошел к Николаю II и фамильярно, полушепотом сказал: «Мы костромские, не подкачаем!» – как бы намекнув тем самым, что он и император – земляки. И государь не послал его на конюшню, что следовало бы сделать за подобную дерзость, а лишь досадливо шаркнул ножкой. Оба хороши…

– Предоставьте естественному ходу событий: артисты изменчивы в настроениях. В дальнейшем держите в курсе дела генерала Курлова. Однако необходимые меры против возможных демонстраций в театрах примите неотлагательно.

И вспомнил: об артисте донесла все та же «Блондинка». Шустра! Отирается подле великих – не по постелям ли?.. Нарушая им же самим установленное правило – не интересоваться личностями осведомителей, – Столыпин полюбопытствовал:

– Кстати, кто сия «Блондинка»?

Зуев взглянул на министра с удивлением, но ответил:

– По сведениям, полученным от полковника Заварзина: некий журналист преклонного возраста, сотрудник «Русского слова». Пользуется известностью в московских литературных кругах. В свое время был привлечен за вольнодумство, подлежал высылке, дал чистосердечные показания и изъявил желание сотрудничать с охраной. Прикажете узнать действительную фамилию?

– Нет, – сухо сказал Петр Аркадьевич.

Он был разочарован.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го июня. Пятница

Всю ночь и полдня простоял туман, было тепло, а сверху светило чудное солнце. Дети ездили на свой остров. Читал и кончал бумаги. После завтрака ретиво играли в буль. К 5 час. туман рассеялся. Вечером домино.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В конце мая Юзеф выехал из Кракова в Париж на совещание членов ЦК РСДРП. Совещание – инициатива Ленина. Необходимо было выработать меры для скорейшего созыва всероссийской общепартийной конференции.

Владимир Ильич сразу обратил внимание на нервозное состояние Юзефа. Спросил – когда остались одни, – что случилось. «Снова провалы», – коротко ответил тот. Не сказал, кто провалился.

Завершив дела в Париже, Юзеф нелегально пробрался на польские земли, провел межрайонную конференцию в Ченстохове. Как ни хотелось хоть на несколько часов заскочить в Варшаву, миновал ее: чересчур велик риск, не оправданный партийной необходимостью. В Кракове, на улице Коллонтая, его ждала почта: письма, газеты. В этой стопе увидел тонкий конверт с варшавским штемпелем. На ощупь в конверте – плотный лист. Он аккуратно разрезал. Вынул. На белом картоне – тонко прорисованный профиль ребенка. Боясь поверить, развернул приложенное к рисунку письмо:

«Дорогой зять! Неделю назад, в тюремном лазарете, появился на свет ваш сын. Роды преждевременные, на месяц раньше. У малыша еще нет ноготков на пальчиках рук и ног, мальчик худенький, слабый, но сосет хорошо. Назвали, как вы хотели, Ясиком. Мне разрешили навестить Зоею в тюрьме. Чувствует она себя неплохо. Посылаю рисунок Яська…»

Сын!.. Юзеф впился глазами в рисунок. Выпуклый лобик, маленький нос… Тонкая карандашная нить. Манера художницы – или тонкая, как паутина, нить жизни?.. Сын родился в лазарете тюрьмы. Сырые стены, решетки на грязных окнах. Сын!..

Он стиснул кулаки. Что же делать? Бросить все – и назад, в Варшаву, разбить лоб о стены «Сербии»?.. Сын! А он, отец, ничем не может помочь ему. Не может помочь Зосе. И должен оставаться здесь. Должен.

Он механически мерил шагами узкую комнату – бесконечный путь арестанта из угла в угол камеры, маятник часов, заведенных на годы. Как одолеть боль? Как жить с сознанием, то ты сам обрек на тюрьму и жену и своего сына – с первой минуты его рождения?..

Юзеф вспомнил, как год назад они стояли на перевале Заврат, на самом гребне. По склону сбегали в долину карликовые сосны, стрельчатые ели. Над их головами сиял купол неба, а внизу опрокинутым небесным сводом простиралась долина Пяти озер. Но ему хотелось смотреть только на Зоею, освещенную утренним солнцем. И думать только о ней.

Они познакомились шесть лет назад в Варшаве. В доме на улице Проста, на конспиративной квартире у Ванды. Он тогда пришел, чтобы взять корреспонденцию, и застал у Ванды смуглую черноглазую девушку в гимназическом платье с белым отложным воротником. «Знакомьтесь, Юзеф, – это наша Чарна!» Он удивился: «Чарна?» Он уже давно был знаком с нею заочно – посылал на ее имя партийные письма. Но считал, что она намного старше.

В ту первую встречу они и не поговорили – девушка смутилась, поспешила уйти. А вскоре он был в очередной раз арестован – во время заседания варшавской конференции в Дембы Вельки. Охранка схватила тогда больше сорока человек. Ему удалось взять на себя вину за все нелегальные материалы, обнаруженные в помещении, где заседали делегаты, и этим хоть немного облегчить участь остальных. Его посадили в Десятый павильон Варшавской цитадели, мрачный застенок, откуда обычно было два пути – на каторгу или на виселицу. Спасла амнистия, объявленная после царского манифеста в октябре пятого года.

Во второй раз он случайно встретил Чарну на улице. По правилам конспирации строго запрещалось даже взглядом показать, что они знакомы друг с другом. Он не удержался, поклонился девушке. Потом видел ее на партийной конференции, на собраниях. От встречи к встрече отмечал: меняется, взрослеет, утрачивает восторженность гимназистки, обретает сдержанность, строгость. Но все так же смущается и теряется в разговоре с ним.

Потом снова арест, освобождение под залог. И снова тюремная камера. В тот раз он проходил сразу по двум делам, приговорили к ссылке на вечное поселение – в Канском уезде Енисейской губернии. В Сибири не задержался: через неделю бежал. Выбрался из России, приехал в Берлин. Товарищи потребовали, чтобы он подлечился, направили в Италию, на Капри, договорившись предварительно с Максимом Горьким. Но Юзеф не смог долго вытерпеть безделья. Отправился обратно. Правда, на день остановился в Монте-Карло и даже сыграл в казино, выиграл целых десять франков.

В Варшаву Главное правление партии не пустило: он должен обосноваться в Австро-Венгрии, из Кракова руководить революционной работой, издавать центральный орган польских социал-демократов газету «Червоны штандар». Однажды он пришел в дом в пригороде Кракова, на берегу Вислы – и встретил Чарну. Теперь она была Богданой. Разговорились как старые друзья. Оказалось, что за эти годы Чарна-Богдана тоже дважды побывала в тюрьме. С нескрываемой завистью сказала: «Мелочь, разве сравнить с вашими отсидками?» – и он подумал: нет, не все гимназическое выветрилось из ее головы. В последний раз ее арестовали просто как неблагонадежную, в связи с ожидавшимся приездом в Варшаву Николая II. Богдана пробыла в заключении три месяца, а потом ее выдворили за границу. «Чем же вы здесь занимаетесь?» – «Ищу настоящую работу». – «Не хотели бы помочь мне разобрать партийный архив?» Она согласилась. Стала каждый день приходить к нему на квартиру.

Вместе с товарищем он снимал большую комнату и кухню. В этой проходной кухне он и жил. Архив размещался тут же, на полках для посуды, за занавесками. В комнате-кухне были еще письменный стол, этажерка, стул, диван без подушки и на табуретке примус с чайником. Богдана помогала разбирать архив, составлять корреспонденции, в которые он потом между строк вписывал лимонной кислотой конспиративные тексты. Себе он не позволял отдыха, но ее на воскресенья отпускал. Девушка уходила с друзьями. Возвращаясь с дальних прогулок, приносила с собой запахи ветра, лугов и лесов. Приносила охапки полевых цветов, развешивала цветы пучками по стенам холостяцкого жилища. Он чувствовал, что начинает ревновать ее к этим прогулкам и к ее спутникам – отличным, впрочем, парням. Уж не влюбился ли? Хоть и перевалило ему за тридцать, но это было для него внове. Ни времени, ни сил, ни ума и сердца не хватало для личного. Правда, давным-давно, в гимназии, он был влюблен, но все это осталось в детстве…

В прошлом году весной – неужели всего лишь минувшей весной? – Богдана попросила отпустить ее на несколько дней: друзья зовут в горы – в Татры, к водопадам Мицкевича и озеру Морское Око, через перевал Заврат. Названия звучали сказочно-нереально, хотя те горы и озера находились всего в нескольких десятках верст от Кракова. Он отпустил. Но когда она вернулась и начала рассказывать, не выдержал: «Может быть, попутешествуем с вами?» – «Замечательно! Я знаю теперь все тропинки!»

Он попросил у Главного правления отпуск на неделю. Но дел было столько, что они выбрались только в августе. Богдана оказалась хорошим проводником.

Тогда, в пути по горным тропкам, он узнал, что она революционерка и по крови: ее отец еще тринадцатилетним мальчишкой участвовал в польском восстании шестьдесят третьего года, носил на баррикады патроны. После гимназии она училась в консерватории, но пришлось бросить: в семье не было денег. Учительствовала в частной начальной школе, давала уроки музыки. Все это в прошлом, о котором Богдана нисколько не жалеет.

Он согласился: их теперешняя работа требует жизни без остатка. Революционер – профессия, и куда более трудная, чем педагог. Ни минуты покоя, ни минуты без риска. Спросил, как она думает: можно ли опубликовать его «Дневник с этапа»? Не так давно он дал ей прочесть свои записи и попросил отредактировать их. Без эмоций, скупо он делился с товарищами своим опытом жизни и борьбы. Раньше, в журнале «Пшеглонд социаль-демократычны», уже печатался его предыдущий «Дневник заключенного». Юзеф писал его в тюремной камере и через надзирателя, оказавшегося честным человеком, переправлял по листку на волю. Теперь Богдана вдруг на память начала: «В пятый раз я встречаю Новый год в тюрьме. В тюрьме я созрел в муках одиночества, в муках тоски по миру и по жизни. И, несмотря на это, в душе никогда не зарождалось сомнение в правоте нашего дела… Здесь, в тюрьме, часто бывает тяжело, по временам даже страшно… И тем не менее, если бы мне предстояло начать жизнь сызнова, я начал бы так, как начал. И не по долгу, не по обязанности. Это для меня – органическая необходимость. Тюрьма сделала только то, что наше дело стало для меня чем-то ощутимым, реальным, как для матери ребенок, вскормленный ее плотью и кровью…»

Ребенок… Плоть и кровь… Его сын, его плоть и кровь – там, в тюремном лазарете… Тонкая паутина на белом листе… Тогда он удивился и обрадовался: запомнила дословно.

Они начали спускаться в долину, к озерам. Он сказал: «Я должен вернуться в Варшаву». – «Но это же опять арест, каторга!» воскликнула она. «Я уже восемь месяцев за границей. Нужны люди, связи». – «Но с вашим здоровьем – на каторгу…» – повторила Богдана. В ее голосе он уловил не только тревогу. Он был благодарен ей. Но сказал: «Для меня самоубийство – оставаться здесь. Слишком мало приношу пользы».

Они не торопились добраться до Морского Ока, до жилья. Ранние горные сумерки застали их у заброшенного шалаша. Они собрали меж камней мох и ветви на подстилку, развели костер. Он вдруг вспомнил побег из сибирской ссылки, как плыли ночью с товарищем в лодке по Лене: «Это было фантастично! Одни – мимо черных гор и лесов, а по берегам горели костры, и огонь отражался в воде». Тогда они были молоды и сильны. И сейчас, у этого костра, он почувствовал себя молодым и сильным.

– Давай познакомимся еще раз. Мое настоящее имя Феликс. Хотя я сам уже почти забыл его. Феликс Дзержинский.

– А я знаю и помню, – ответила она. – Писали в газетах, когда был суд. Ну, а я – Зося, Зося Мушкат.

– Я хочу тебе сказать…

– Скажи. А я отвечу: «Да». Потому что полюбила тебя с первой минуты…

Вернувшись из путешествия, Юзеф оставил прежнее холостяцкое жилище, переселился в маленькую квартиру на улице Коллонтая, недалеко от железнодорожного вокзала. Зося переехала к нему.

К осени стало ясно: хотя бы один из здешних товарищей должен срочно выехать в Варшаву. Дзержинскому Главное правление решительно отказало: варшавский комитет удалось воссоздать, нужен работник для выполнения технических поручений, для налаживания связи с комитетом, для ведения корректуры статей: «Червоны штандар» теперь печатался в легальной типографии на улице Новы Свят. Надежные товарищи выпускали газету ночами, с ведома хозяина типографии. Кого же направить?.. Спросил Зоею: «У тебя когда кончается срок высылки из России?» «Первого ноября». «В конце ноября вернешься в Варшаву». Объяснил, что она должна будет делать там. «Смогу?» только и спросила жена. «Сможешь. Через два-три месяца заменим».

Он обучил Зоею, как писать между строк лимонной кислотой и как проявлять невидимый текст над керосиновой лампой. Обучил приемам шифровки. «Ключ к шифру выбери сама, чтобы не спутала». Она открыла сборник стихов: «Пусть эта строчка и будет ключом». Он прочел: «Души человечьи вечно одиноки». Подумал: «Чересчур пессимистично». Но возражать не стал. «Писать мне будешь на адрес Краковского университета. Физический факультет, студенту Брониславу Карловичу». Ей же он станет посылать корреспонденцию по тому адресу, который Зося сообщит по приезде. Это всегда будут маленькие листки, вложенные в какую-нибудь литографию на картонном паспарту. По приезде в Варшаву Зося в третий раз сменит свое партийное имя: не Чарна, не Богдана – Ванда. «Соблюдай строжайшую конспирацию. Ты должна быть посвящена лишь в то, что касается тебя непосредственно. И другие товарищи, пусть самые надежные, должны знать о тебе и твоих делах самое минимальное, нужное для выполнения задания. Будь осмотрительна. Каждую минуту. Сначала хорошенько обдумай, потом действуй. Тысячу раз прошу тебя: будь осторожна. Малейшее нарушение конспирации может привести к провалу. Обещай!» – «Обещаю».

Он проводил Зоею на вокзал. Так и не догадался, что она ждет ребенка. А если бы и знал?..

В Варшаве Зося поселилась у родителей. Наладила связи. Нашла надежный адрес для писем от Юзефа, предназначенных в «Червоны штандар», – дом Франки, с которой подружилась в тюрьме. Договорились: получив бандероль с картонкой, Франка тут же сжигает конверт, картонку относит к Зосе на квартиру, оставляет – и немедленно уходит. Юзеф переправил уже несколько своих статей. За неделю до Нового года послал очередную бандероль – литографию рафаэлевской «Мадонны». А двадцать девятого декабря в квартиру на улицу Коллонтая вбежал товарищ, выбравшийся из Варшавы: «Зося арестована!» Юзеф оцепенел. «Она и еще несколько наших схвачены на конспиративной квартире комитета».

Позже он узнал подробности. Повинна была не Зося, а Франка. Сынишка хозяина конспиративной квартиры смог предупредить подпольщиков, что дом оцепила полиция. Они успели до обыска уничтожить все компрометирующие документы. У Зоей остались только ключ от дома и паспорт. В паспорте значился ее адрес. Охранники отправились по этому адресу, ее ключом тихо отворили дверь. В квартире оказалась Франка. Она сидела и писала Зосе записку. Увидев полицейских, девушка испугалась, отшвырнула пакет. Нераспечатанный, с вложенной в него литографией рафаэлевской «Мадонны»… Остальное для жандармов было уже делом нетрудным.

Новый год Зося встретила в одиночной камере Десятого павильона Варшавской цитадели. Он помнил эти одиночки: цементный пол, выкрашенные до половины в черный цвет стены, окна с рифлеными стеклами. Решетка. На форточке такая густая сетка, что не просунешь и спички. Железная кровать, желтая дверь, «глазок». Снаружи, в коридоре – ковровая дорожка, чтобы не слышно было шагов подкрадывающегося и подглядывающего надзирателя. И тишина. Пронизывающая, оглушающая, невероятная тишина.

Спустя месяц Зосе дали свидание с отцом. Только тогда и узнали в семье, что она беременна. Отец написал Юзефу после того свидания: «Намучился я, наработался, настрадался… Стремления мои часто бывали мелочные, идиотские. Если бы я сейчас начал жизнь заново, она была бы, конечно, иной. Зося меня подняла, облагородила… С тех пор я стал настоящим человеком». Юзеф понял: жена держится молодцом. Вскоре и она прислала ему короткую, проштемпелеванную тюремным досмотром записку: здорова, бодра. Прислала на имя Бронислава Карловича, студента. Он ответил. Два слова привета на открытке, изображающей место, недалеко от которого нашли они шалаш пастуха во время путешествия к Морскому Оку.

Весной Зоею перевели из цитадели в женскую тюрьму «Сербия». Там режим был менее строг, но камеры совсем темные – окна закрыты железными козырьками, очень сыро и так много крыс, что ночью они бегали по телам спящих. Юзефу удалось передать в «Сербию» записку. Написал, что все время думает о Зосе, о ребенке и, несмотря на все и вопреки всему, испытывает радость. Убежден, что солнце их еще не зашло. Зосе тоже удалось ответить, минуя цензоров. Все будет хорошо, писала она. Только беспокоится об их будущем ребенке. И еще: первопричина провала – безусловно, провокация. Ей предъявлены такие факты, о которых мог знать лишь кто-то из самых осведомленных партийцев.

Кто?.. В начале апреля, никого не предупреждая, Юзеф нелегально приехал в Варшаву. Встретился с некоторыми партийцами. Кто же?.. Пришел к родителям Зоей. Прежде он их никогда не видел. Представился «братом Юзефа». Едва успел уйти, нагрянула полиция. Значит, предупредили? Кто?.. Нет, партия не может быть полностью боеспособной, если не будет вести беспощадную борьбу с затесавшимися в нее провокаторами!

Он вернулся в Краков с твердой решимостью организовать комиссию по разоблачению агентов охранки. Но дела навалились, отвлекли. Потом – поездка в Париж, на совещание членов ЦК. Потом – конференция в Ченстохове…

И вдруг в накопившейся почте – это письмо.

Юзеф поднес к глазам листок с детским профилем. А на пальчиках нет ноготков… И вокруг – сырой, холодный камень… Рисунок расплывался.

Он знает, что должен делать!

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

9-го июля. Суббота

Настоящий летний день. Утром покатался в байдарке с Кирой и Воронцовым вокруг трех островов и Тухольма. Перед завтраком около получаса шел дождь. Потом стало ясно и жарко. В 2¼ съехали на берег у палатки, где собралось 65 офицеров отряда. Повели их на избранную вчера лужайку, где сейчас же начались игры. Солнце пекло, а мы возились вовсю. Аликс подъехала к берегу и смотрела из мотора. В 5 час. был чай па трех столах между соснами. Затем игры продолжались до 6½. Вернулся с дочерьми в 7 ч. и опоздал к началу всенощной. После обеда прошелся с Мишей на новом моторе до выхода в море и обратно. Стоял штиль, и вечер был чудесный. Начал читать.