Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)

Антону вспомнились рассказы об обвалах в рудниках. Здесь никогда не откапывают, не спасают. Накладно. Да и зачем? Каторжнику заведомо уготована сыра земля.

Пыль начала оседать. Стены блестели. Он дотронулся рукой. Под пальцами струилась вода. Ее было куда больше, чем до обвала. Вода есть… И немного еды – получили пайку на весь день. Надо не ждать, придут или не придут на помощь, а пробиваться к стволу шахты самим. Он поплевал на ладони:

– Не сиди, бедолага! Берись за лопату.

Теперь оба работали в полную силу. Понимали: тут собственный «урок», плата за него – жизнь. Антон подтащил доски и крепил ими свод, чтобы не осыпалось сверху.

Они не знали, сколько часов работали. Прошли уже сажени две – узкий лаз, лишь бы выползти. Но над головой снова затрещало, едва успели отпрянуть – все завалило, и опять поднялась пыль. Обессиленные, они опустились на глыбы.

– Пустое дело, – с сипом перевел дыхание напарник. – Крышка.

– Все равно будем копать! – упрямо отозвался Антон. – Отдохнем – и снова будем!

Он привалился к мокрой стене.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Получены сведения, что продолжающаяся межфракционная борьба в РСДР партии ознаменовалась в настоящее время решительным шагом Ленина.

12 июня состоялось собрание членов Центрального Комитета означенной партии. На этом собрании произошло столкновение между Лениным и представителем «Бунда» Либером из-за разногласий во взглядах на направление деятельности меньшевиков-ликвидаторов, результатом какового конфликта явился уход с собрания Либера… Оставшиеся продолжали заседание и приняли решение о созыве конференции… Изложенные наступательные действия большевиков комментируются различно.

Чиновник особых поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

15-го июня. Среда

Встал поздно. Утро было серое и прохладное, дул SW. Остался на яхте и долго читал Аликc [3]3
  Аликс – императрица Александра Федоровна, жена Николая II (авт.).


[Закрыть] . После завтрака на юте была большая возня с подушками. В 2½ отправились в бухточку Падио. Сделал с сестрой Ольгой знакомую прогулку. Вернулся также на двойке совсем мокрый от брызг. От 6 час. начал читать дела. Вечер провел спокойно, читал вслух. Вечером игра в домино.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нил Петрович и Михаил Фридрихович сидели друг против друга и переговаривались. Слова их шелестели подобно осеннему дождю, хотя за окном редкостно ярко светило июньское солнце, и лучи его, отраженные в чешуе Фонтанки, щедрыми цветными бликами играли на потолке.

Небольшой кабинет Нила Петровича – шагов пять в ширину и десять в длину – был достаточно импозантен: лепной потолок, белая, с золоченой резьбой и массивными бронзовыми ручками дверь. Ножки тяжелого письменного стола изображали когтистые львиные лапы. Эти мерцающие темным лаком лапы выглядывали из-под синего сукна, которое ниспадало почти до пола, и казалось, что под столом действительно залег в засаде грозный зверь. Или что лапы эти принадлежат самому Нилу Петровичу – кентавру в новом, отличном от греческой мифологии, варианте. Однако та часть тела, которая громоздилась над столом, не давала никаких поводов для сравнения с мстительными и сладострастными существами древности, ибо она разительно контрастировала с напряженностью выпустивших когти, готовых к удару лап.

Нил Петрович мягко заполнял весь простор широченного кресла, глубоко осев в него и удобно примостив мягкие руки на подлокотниках. Все в его облике было округленно: большая голова, соединенная с короткой шеей двойным подбородком-зобом, покатые плечи, объемистая грудь, сливающаяся под сюртуком с животом, преграждающим быстрый путь к бумагам, кон белыми лодками плыли по глубокой сини. И голос у Нила Петровича был под стать фигуре – густой, просторный, медлительный. Если не вникать в смысл слов, выкатывавшихся из большого рта с толстыми влажными губами, можно было бы предположить, что хозяин кабинета делится с приятелем безынтересными соображениями о видах на погоду и урожай или обсуждает предписанную врачами диету против застоя крови и лимфы.

Ошибочное предположение. Его превосходительство, статский генерал Нил Петрович Зуев, директор департамента полиции министерства внутренних дел Российской империи, принимал в своем кабинете с регулярным докладом начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице полковника отдельного корпуса жандармов Михаила Фридриховича фон Коттена.

Полковник только что завершил доклад, в коем перечислял происшедшие за отчетную неделю убийства и самоубийства, приведя сравнительную статистику за минувший год и сделав вывод, что количество и тех и других возрастает; отметил наиболее выдающиеся пожары с уничтожением недвижимого имущества; обобщил сводки филерского наблюдения и агентурного освещения поднадзорных лиц и сообществ; уведомил о намечаемой на субботу ликвидации группы анархистов-чернознаменцев, сторонников «безмотивного террора», и о филерской проследке «на поводке» анархиста из ликвидированной ранее банды «Черный ворон».

Доклад как доклад, обычный, без замечательных происшествий, однако же свидетельствующий о деятельной работе подчиненных подполковнику служб.

Тем неожиданней был выговор директора:

– Я не услышал ни слова об оживлении деятельности социал-демократических групп в столице, а также о том, какие практические меры предприняты вами против возрождающихся ячеек РСДРП. Что известно вам об агенте Заграничного бюро означенной партии, прибывшем в столицу?

– Члены местной организации РСДРП, которые есть примыкающие по убеждениям к фракции меньшевиков, решительно ничем не проявляли себя до последнего времени, – осторожно возразил фон Коттен. – О большевиках можно сказать то же самое.

Зуев взял с сукна один из листков, по виду – явную нелегальщину. Так оно и оказалось: пресловутая «Рабочая газета».

– Вот хроника из Санкт-Петербурга. – Директор поднес к листку большую лупу. – «Последний год – напряженный процесс восстановления и новых провалов…»

– Справедливо отмечено: провалов, – акцентировал Михаил Фридрихович.

– Однако далее: «Почти во всех районах есть

очень маленькие группы, которые ведут работу».

– Это есть измышления партийных литераторов.

– Нет, партийные литераторы, в отличие от столичных борзописцев, весьма требовательны к фактам, и, к слову, благодаря этому мы регулярно получаем из их изданий важные розыскные сведения. Эти сведения подтверждаются в донесениях вашего московского коллеги – в части, относящейся к Петербургу. Подчеркиваю: именно к Петербургу. Полковник Заварзин уведомляет, что большевистский агент, носящий партийный псевдоним «Семен», прибыл из-за границы в столицу для подбора слушателей в общепартийную школу, открытие коей предполагается в Париже, и что от Петербурга намечено послать троих представителей. Кто эти трое? – Нил Петрович снова приблизил лупу к тонкому, папиросной бумаги, газетному листку. – Вот далее: «Была бы уместна в данный момент приписываемая Галилею фраза: „А все-таки она вертится!“ В самом деле, как ни тяжела реакция, до каких геркулесовых столбов она ни дошла, дух протеста в сердцах обездоленных русских пролетариев она вытравить не могла…» Впрочем, это уже словесность.

Директор отложил листок:

– Так что прикажете делать: пригласить полковника Заварзина, чтобы он занялся здесь, в столице, розыском агента Заграничного центра и трех представителей от Питера, направляемых в их партийную школу?

Фон Коттен счел за благо промолчать. Михаил Фридрихович был переведен в столицу год назад. До нового назначения он преуспевал как раз в Москве, ведая в первопрестольной политическим розыском и время от времени бросая камешки в «огород» своего петербургского коллеги генерал-майора Герасимова. Впрочем, и Герасимов не упускал случая бросить камешек в «огород» фон Коттена: обычные деловые взаимоотношения. И вот, когда Герасимов был, казалось, на высоте положения, разразился неслыханный скандал, связанный с провалом в Париже заведующего заграничной агентурой Гартинга. Жертвами оказались причастные к скандалу бывший директор департамента полиции Трусевич и генерал Герасимов. В кресло Трусевича пересел вице-директор Зуев, в столичном охранном отделении на Мойке обосновался спустя некоторое время Михаил Фридрихович. А его кабинет в белокаменной получил Заварзин – молодой жандармский полковник, блестяще проявивший себя на ликвидациях в Варшаве. Фигуры на доске переменили места, однако правила игры остались неизменными: состязание между Питером и Москвой продолжалось, и пока что на старте очки набирал молодой полковник.

– Кроме донесения Заварзина я располагаю и сведениями о резолюции, принятой на днях одним из районных комитетов столичной организации РСДРП, – продолжал Зуев. – Полюбопытствуйте.

Это был бланк перлюстрации. В расшифрованном чиновниками «черного кабинета» письме, адресованном из Питера в Париж, говорилось, что районный комитет признает за будущей партийной школой громадное воспитательное значение и твердо верит, что посылаемые туда товарищи возвратятся в рабочую массу полезными работниками партии. В письме подтверждалось: из шестнадцати вакансий столичная организация претендует на три.

– Ваше превосходительство, я не думаю, что означенная школа может иметь такое важное значение, – подал голос Михаил Фридрихович. – Шестнадцать лиц не могут представлять опасность для целой империи.

– Смотря кто эти шестнадцать. В истории достаточно примеров, когда хватало и одного смутьяна, чтобы поднять на дыбы целый мир. Но дело даже не в этом: они устраивают школу – значит, они верят в свои силы. Шестнадцать вернутся, разъедутся по России, и это обернется шестнадцатью новыми ячейками, а то и комитетами. – Нил Петрович сидел неподвижно, только в такт словам вздымался на животе сюртук. – В сем их предприятии меня особенно беспокоит мысль о том, что социал-демократы продолжают верить в свои силы. Верить после стольких опустошительных ликвидаций, проведенных нами. Вот что самое опасное.

– Я согласен с вами совершенно, – дождавшись паузы, с готовностью поддакнул фон Коттен.

Михаил Фридрихович был обрусевшим немцем. Точнее сказать, еще его дед променял солнечные долины Рейна на сырые туманы Невы, подсчитав, что Романовы в лице Николая I платят за услуги щедрей, чем Гогенцоллерны. Однако Михаил Фридрихович и в третьем колене не утратил связей с прародиной, любил черное баварское пиво, посещал собрания немецкого певческого общества, исполняя в ферейне партии тенора, и, говоря по-русски без акцента, фразы строил как истинный немец.

– Школой дело не исчерпывается, – Нил Петрович оттопырил нижнюю губу, что свидетельствовало о крайнем его неудовольствии. – Социал-демократы решили затеять также общепартийную конференцию.

Еще один листок как бы сам подплыл по сукну к руке директора.

– «Собрание считает желательным созыв конференции по возможности в непродолжительном времени. Принято единогласно». Разрешите полюбопытствовать: вам известно, что это было за собрание? Где и когда оно состоялось?

Фон Коттен промолчал и на сей раз.

– Разрешите поинтересоваться, милостивый государь, кто у вас в отделении ведет разработку по социал-демократам ?

Михаил Фридрихович не отличался излишней щепетильностью. Если по соображениям службы или в личных его интересах надо было кого-то из подчиненных выдать на заклание, он приносил жертву без промедления. Но на сей раз он тянул с ответом. Странно подумать – этот педант со сжатыми в бледную полоску тонкими губами, давно овдовевший и не стремившийся изменить свой холостяцкий образ жизни, испытывал сердечную, почти отцовскую привязанность к человеку, головы которого сейчас требовал директор, – сотруднику охранного отделения штаб-ротмистру Петрову. Как нередко случается с любимыми сыновьями, молодой сотрудник был беспечен, самоуверен, распутен. И именно он отвечал за разработку деятельности партии социал-демократов в Санкт-Петербурге. Назови фон Коттен его имя директору, неизвестно чем это обернется: отстранением от должности, переводом в тьмутаракань, засечкой в памяти… Сложив руки и потерев одну о другую, Михаил Фридрихович упрямо промолчал.

Впервые за все время беседы Зуев с удивлением взглянул на полковника. Однако неволить не стал. Отодвинул бумаги к краю стола и завершил разговор:

– Предлагаю принять самые энергичные меры для выяснения личности и задержания заграничного агента, а также для ликвидации столичных организаций социал-демократов.

Нельзя сказать, что Нил Петрович был решительно недоволен Михаилом Фридриховичем: на счету вверенного полковнику охранного отделения были уже три ликвидации столичного комитета РСДРП в полном составе и восемь массовых арестов руководящих социал-демократических работников. Правда, комитет и местные ячейки означенной партии обладали странной живучестью. Однако и сам директор считал, что с общепартийной школой и тем более с конференцией у социал-демократов ничего не получится: местные комитеты и ячейки почти сплошь ликвидированы, в оставшихся, главным образом – эмигрантских, полнейший разброд и шатания. Поэтому и выговор фон Коттену он делал лишь для острастки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Антон очнулся от непривычного звука. Колеблющийся язычок коптилки освещал скрюченную фигуру напарника. Бедолага всхрапывал, и даже храп этот был болезненно-прерывистым и жалким. Но не он насторожил Антона: из темноты, со стороны забоя, доносился звон.

Путко взял лопату и осторожно, боясь спугнуть, пошел навстречу этому звуку. Воды в штреке прибавилось. Под ногами уже была не грязная жижа, в проторенном ложе струился поток. Бродни промокли. Вода доставала до кандалов на щиколотках.

Сделав несколько шагов, Антон увидел, что вода тугой завивающейся струей уходит куда-то под землю. Эта струя и звенит живым ручейком. Он наклонился, опустился на колени прямо в воду, приблизил к отверстию светильник. Язычок огня затрепетал, потянулся к воде.

– Старик! – крикнул Антон, вскочил, бросился, путаясь в кандальной цепи, назад, к напарнику, начал тормошить его. – Скорей! – И стал бить в землю, расширяя отверстие.

Ручей зашумел сильнее. Комья обваливались в темноту, всплескивали. Отверстие было уже достаточным, чтобы пролезть в него. Черный колодец. Куда?..

– Давай посветим, – предложил напарник.

Они привязали коптилку к веревке, но в зыбком свете ничего не смогли разглядеть.

– Надо бы промерить доской, может, там и дна нет, – снова с опаской посоветовал старик.

Доска вся ушла вниз.

– Я обвяжусь веревкой и спущусь, а ты держи, – решил Путко. – Держи через стойку, как на блоке, так тебе легче будет.

– А если не выберешься?

– Была не была! Огонь туда тянет – значит, свежий воздух. Авось к стволу проберемся, а там покричим, услышат! – Он трижды обмотал вокруг пояса веревку, отдал конец напарнику. – Держи крепче. В твоих руках моя душа!

Упираясь коленями и локтями, начал спускаться. Что там? Подземная река? Или озеро, отгороженное непробиваемой толщей?.. Ноги повисли над пустотой.

– Держ-жи! – крикнул он, свел локти к груди и плюхнулся в воду, ушел с головой, тут же вынырнул и почувствовал под ногами дно. Вода доходила до плеч. Пробитое Антоном отверстие в их штрек смутно мерцало в сажени над головой.

– Э-эй, спусти лампаду! – Он с ужасом вспомнил, что спички остались в кармане. – Эту оставь у себя, зажги другую!

Светильник повис на веревке над черной водой. Путко подхватил его, другой рукой достал из кармана коробок. Сера превратилась в кашицу. Но коробок сослужил последнюю службу – качнулся на воде и поплыл. В ту сторону, куда согнуло и потянуло язычок огня. «Шахта с бадьей вроде бы должна быть в противоположной стороне, – попытался сориентироваться Антон. – Пойти вслед за коробком? Отвяжешь веревку, потом не выберешься назад… А, пойду!»

– Эй, старик, жди меня!

Держа светильник над головой, осторожно ступая по неровному вязкому дну, он пошел по течению подземной реки и скоро убедился, что это не естественное русло, а затопленная штольня. Кое-где сохранились стойки и крепления, старые-престарые, сплошь обросшие плесенью. От стенки до стенки расстояние было в размах рук. Шел долго. Цеплялась за что-то на дне кандальная цепь. Ледяная вода сковывала тело. Местами она поднималась до подбородка, и он тянул вверх руку с дрожащим огоньком. Если под ногами окажется выемка, не всплыть ему с железными путами на ногах, в набухшей одежде… Но штольня расширилась, уровень воды стал ниже. Послышался неровный усиливающийся шум. И он догадался, что это шумит его река, стекающая куда-то вниз.

Потянуло свежим ветром. Еще несколько шагов – и он, споткнувшись о валун, упал. Запрокинул голову и увидел над собою черные ветви, а выше – усыпанное звездами небо. Спасен!

И только потом до его сознания дошло: свободен!

Мокрый, продрогший до костей, он выбрался из бурлящего потока на берег, повалился на траву. О, как пахла трава, как кололи лицо стебли! Каким было небо в торжествующих звездах! Свобода!..

Его била дрожь. Тело сводили судороги. Впившись ногтями в землю, он припал к ней и зарыдал.

Ему казалось, что дорога назад, вспять течению, заняла меньше времени, хотя была трудней: погасшая коптилка осталась там, у выхода, и теперь он пробирался вслепую. Наконец на поверхности воды блекло засветился круг.

– Старик, прыгай сюда! – крикнул он, задрав голову. И, понизив голос, добавил: – Я нашел выход.

Теперь они выбирались вдвоем. Антону приходилось поддерживать старика, когда тот, обессиленный, оступался и мог захлебнуться.

На склоне сопки, на устланной травой лужайке напарник Антона, как и он сам час назад, рухнул наземь, забился в горьких рыданиях.

– Успокойся, успокойся! Как пахнет!..

Вот что было главным – запах!

С момента заключения, с камеры полицейского участка Антона душил не сравнимый ни с чем иным тюремный смрад – настой гниющих отбросов, испражнений, пота, клопов и слизи каменных холодных стен. Даже в пути, в вагоне и на пеших этапах арестанты были отгорожены от полевого ветра и аромата лесов густым заслоном пыли, взбитой их ногами. Весной они видели, как склоны сопок цвели лиловым багульником, потом – марьиными кореньями, желтыми саранками, ландышами, но никогда не слышали запаха. Омерзительный смрад пропитал, казалось, все поры тела. Теперь легкие пили и не могли утолиться воздухом.

Июньская звездная ночь была холодна. Их холщовые рубахи, порты и сыромятные бродни набухли. Антон помог напарнику раздеться, поочередно протащить брючины сквозь кольца кандалов и разделся сам. Сорвал с шеи знак каторжника, медную бляху с номером. Как голубые призраки, они, нагие, плясали на склоне.

Выжали одежду, натянули. Что делать дальше?.. Полузатопленный штрек – это или заброшенная выработка их же рудника, или проходка древних рудознатцев, раскапывавших тот же подземный клад, только с другой стороны сопки. Значит, ствол с бадьей должен быть неподалеку. И если даже не хватились беглецов, горная стража на обходе обнаружит их. Надо уходить. Но в какую сторону?..

Звезды, большие и малые, голубые, желтые, хрустальные, усыпали небо. Но Антон знал разве что Большую да Малую Медведицы, – как выбрать направление?

– Пойдем к железной дороге. На север. Это куда?

– Не знаю… – Старик натужно, простудно закашлялся.

Они спустились в распадок, поросший высоким, в пояс, шелковистым пыреем. В свете молодой луны, по траве темнел оставляемый ими след. Перевалили через сопку, поднялись на следующую. На той стороне ее оказался лес: березняк, осинник по опушке, а в глубине – сосны и пихты. Буйно разросся кустарник – боярышник, ерник, отцветшие лозы багульника. Закованные в железо ноги привыкли к щебенке трактов. Кандальная цепь путалась в ветвях кустов, волокла сучья ветровала. Обручи, охватывавшие ноги поверх сырой холстины портов, снова в кровь растерли Антону щиколотки. Кожаные манжеты-подкандальники они в спешке забыли около ручья. А надо идти и идти. Как можно дальше от рудника…

Истратив последние силы, они упали на мягкую подстилку мха. Прижались друг к другу, как обычно лежали арестанты на нарах, чтобы сохранить тепло.

Антон во сне почувствовал, что замерз. Открыл глаза, увидел старика, стоящего над ним с поднятыми руками, в которых сверкал нож, пружиной вскочил и бросился, свалил с ног, припластал к земле, и, зверея, начал бить наотмашь куда попало:

– Жиган! Сволочь!

Старик кряхтел, пытался вырваться.

– Убить? Меня убить? Да я мог оставить тебя подыхать в шахте!

– За что? Что ты, что ты? – лепетал арестант и вдруг перестал сопротивляться, сник, заплакал в голос, как ребенок.

Антон приподнялся. Все еще упирая колено в его грудь, приказал:

– Где нож? Отдай!

– Какой нож? – простонал напарник. – Откуда?

«Действительно, откуда у него мог взяться нож?» –

с недоумением подумал Путко.

– Зачем хотел меня убить?

– Спятил…

Антон посмотрел на небо. Лезвием изогнулся и сверкал рожок молодой луны.

Он встал на ноги. Уже чувствуя свою вину, спросил:

– А зачем же ты вот так, надо мной? – он поднял руки.

– Озяб я, согревался, махал…

– Прости, наваждение какое-то… И сколько слышал от ваших, от воров, что убивают напарников после побега. Прости, старик.

Тот сидел понуро опустив голову. Уже светало. Студент видел его тонкую, дряблую, иссеченную морщинами шею, видел изъеденные сединой редкие волосы. Напарник повернул к нему лицо со скорбной щелью рта. Он еще больше съежился, и глаза его, слезящиеся под вспухшими веками без ресниц, злобно сверкнули:

– Старик?.. А тебе сколько от роду?

– Двадцать пять.

– А мне – двадцать девять.

– Не может быть! – ужаснулся Антон.

– Это ты – шпана, мразь, паскуда! А я, я по процессу двенадцати социалистов-революционеров за террор – к смертной казни, высочайше замененной вечной каторгой!.. – возраставший голос его сорвался, и он захлебнулся, затрясся, сгибаясь к земле.

– Не может быть… – прошептал Антон. – Как вас зовут?

– Федор Карасев.

– Я слышал! Читал! Даже в Париже в газетах печатали! – Студент оглядел скрюченную фигуру своего спутника, все еще не в силах поверить его словам. – Как же вас так уходили?

– Пять лет каторги – это тебе не курс в Сорбонне…

– Откуда вы знаете? Да, я учился в Сорбонне, я тоже не уголовник, я – политический. – И, как высший знак доверия, протянув руку, добавил: – Социал-демократ. Фракции большевиков. Антон Путко. Был студентом Петербургского технологического. Потом, в эмиграции, – в Сорбонне.

Федор качнул опущенной головой:

– Невыносимо вспоминать… Латинский квартал… Сен-Жермен… Невыносимо… – Он лег на траву. – Ври, что хочешь, мне все равно.

– Я правду говорю. Жаль, что раньше не знал. Думал, в артели одни уголовники… – начал оправдываться студент. И снова с жалостью и участием спросил: – Неужели каторга вот так может съесть за пять лет? Или раньше больны были?

– Раньше… Раньше я мог подковы разгибать… Не так каторга меня съела, есть такое, что в сто раз хуже каторги… – Федор повернулся к нему, присел, опираясь на локоть. – Слыхал об Азефе?

– Еще бы! Во всех газетах! И даже в Думе были запросы Столыпину!

– «Запросы»!.. – передразнил Карасев. – А из меня Азеф душу вынул. Все внутри разворотил, все святые нити оборвал. – Федор замолк, погрузившись в свои мысли. Потом будто очнулся: – Не каторга, он меня искалечил… Не одного меня. И тех, кто остался на воле, тоже…

После паузы опять заговорил:

– Азефа я знал годы. Он привел меня в организацию, воспламенил мою душу… Ты слышал о Северном боевом летучем отряде?.. Мы верили в Азефа больше, чем в бога. Гимназисты, девчонки-курсистки с бантами в косах… Он пестовал нас, как детей. Сам, из рук в руки, давал бомбу, обнимал и целовал на прощание: «Иди! Иди без страха – это твой высший долг перед народом!..» Иудин поцелуй! Семеро из нашего отряда повешены. А другие?.. Если утратил человек веру, он как лопнувший шар… И все это – Азеф!..

Федор снова захлебнулся. Гневный запал, словно бы наполнивший его, иссяк, и он, будто вправду пробитый шар, поник.

Антон дал ему время успокоиться, потом спросил:

– Что будем делать дальше?

После обвала они впервые подумали о еде. Ну да ведь не зима – июнь, не пропадут они в зеленом, уже обогретом первыми солнечными лучами лесу!..

Путко огляделся. Капли росы сверкали в паутине, осыпая травинки и иглы еловых лап. Разноголосили птицы, в кустах тренькало. Антон счастливо рассмеялся:

– Пошли!

Сделав шаг, споткнулся, поморщился от боли:

– Давайте собьем кандалы.

Кандалы были сработаны и заклепаны на совесть. Он вспомнил, как в прошлом августе, когда дотащились этапом до Горно-Зерентуйского централа, в три этажа громоздившегося на елани у подножия сопки, с них сняли легкие «дорожные» кандалы и начали заковывать в десятифунтовые. У полыхающего горна арестанты поочередно ставили ноги на деревянный брус; подручный кузнеца выбирал из кучи сизых от окалины кандалов подходящую по размеру «пару», охватывал щиколотку скобами, примащивал ушки на наковальне. Кузнец подносил красно-огненную заклепку, вставлял в ушки, ловким ударом молота плющил. Буднично, как лошадей в сельской кузне. Путко оступился, чуть не упал. Раскаленная головка клепки впилась в тело. «Но-но, не балуй!» – удержал его кузнец и в сердцах расплющил клепку с удвоенной силой. Ожог долго гноился, рана потом зажила, метка осталась, наверное, на всю жизнь. Теперь усердие кузнеца оказывалось роковым: скобы были намертво прижаты одна к другой.

Беглецы разыскали в лесу два валуна. Но камень лишь крошился о металл, и от ударов на ногах кровенились новые ссадины. Удалось сбить только цепь с кандалов Карасева.

Далеко ли уйдешь в кандалах? Первая же встреча с кем-нибудь из местных… Антон представлял, какой она может быть. Год назад их выгрузили из арестантского вагона на станции Сретенск, переправили паром через Шилку и погнали по тракту. На сопках лес обступал дорогу с обеих сторон. На таких участках стража теснила колонну, а начальник конвоя предупреждал: «Шаг в сторону – побег!» И давал команду: «Слушай, конвой, кто шагнет в лес – стреляй! Будет сопротивляться – коли штыком и бей прикладом! Штык в бок, пуля в лоб!» Гнали почти бегом: «Прибавь шагу! Не оглядываться!..» Привалы были только у сел, в огороженных тынами «этапах» – земляных дворах-загонах, устроенных по всему пути сразу за поскотинами, бревенчатыми загонами для скота. Ограды «этапов» – глубоко врытые в землю столбы-«пали», тесно прижатые друг к другу и похожие на оструганные гигантские карандаши. Антону невольно виделись на этих остриях срубленные головы.

Переходы были мучительно длинными, по двадцать – тридцать верст, а на одном из участков, от Кавыкучей Ундинских до Кавыкучей Газимурских, – даже все сорок, и бывалые каторжники понуро шутили: «От Кавыкучи до Кавыкучи глаза выпучи». Кончался лес, и открывались широкие пади, сочные луга. Посреди разнотравья горбились еще прошлогодние стога, лежали щедрые пашни. Наливались зерном колосья пшеницы, пушил метелки овес… Обильная, добрая земля. Но в селениях, запомнил Антон, жители смотрели на арестантов без сострадания и дети играли по обочинам в охотников, которые ловили «чалдонов», как называли в этом краю беглых, – то были станицы Забайкальского казачьего войска, верой и правдой служившего царю. Даже малолетки щеголяли в шароварах с желтыми лампасами и в фуражках с околышами. Не дай бог попасться беглому на глаза казакам!.. Да и встреча с крестьянином не сулила добра. Награда за поимку беглого – три целковых, и многие местные жители не гнушались такого промысла. Единственная надежда – набрести на деревню переселенцев. Там, как слышал студент от бывалых сидельцев, выставляют в домах, на полках, специально прибитых к глухим стенам, и буханку хлеба, и кринку молока. По пути на каторгу Антон видел такие поселения – черные избы и черные наделы. Строения были крепкие и суровые, без резьбы и иных украшений, приспособленные к условиям края, но поставленные без сердца на неприветливой земле. В таких поселениях и кузнеца можно найти, чтобы сбить кандалы. Только в какой стороне она, та деревня, где не спросят, кто ты и откуда и не продадут за три рубля?..

– Пошли, друг. Будем держать путь на север, к железной дороге…

ЦИРКУЛЯРНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ НАЧАЛЬНИКАМ ГУБЕРНСКИХ ЖАНДАРМСКИХ УПРАВЛЕНИЙ И ОХРАННЫХ ОТДЕЛЕНИЙ

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что на состоявшемся за границею совещании заграничных членов Центрального Комитета РСДРП была между прочим выработана резолюция, на основании коей постановлено в ближайшие 3 – 4 месяца созвать за границею всероссийскую конференцию, которая окончательно должна решить все формы Центрального Комитета, Центрального Органа, Заграничного Бюро, а также и другие партийные вопросы.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции… просит Вас обратить особое внимание на усиление работы социал-демократической организации и в случае устройства в местности, вверенной Вашему наблюдению, собрания членов местных социал-демократических организаций для выборов делегатов на означенную конференцию арестовывать участников таковых и о результатах доносить Департаменту.

Директор Н. Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

16-го июня. Четверг

Погода стала действительно поправляться. Утром покатался с Татьяной на двойке вокруг детского острова, на кот. высадились и погуляли. Начали завтракать командиры и офицеры нашил: конвоиров. С нами следуют миноносцы: «Украйна», «Донской казак», «Стерегущий», «Страшный» и «Забайкалец». После завтрака остался на яхте и читал Аликс вслух на палубе, а все дети съехали на берег.

В 6 час. отправился на байдарке вокруг нашего отряда. Занимался до обеда. Вечером хорошо порезвились в кости.