Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

охранного отделения подполковника Кулябки, не принявшего никаких мер для предотвращения покушения.

ИЗ ПИСЬМА НИКОЛАЯ II ВДОВСТВУЮЩЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ МАРИИ ФЕДОРОВНЕ

Севастополь, 10 сентября

Милая, дорогая мама.

Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными и грустными… Я порядочно уставал, но все шло так хорошо, так гладко, подъем духа поддерживал бодрость, как 1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина… Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно… На следующий день, 2 сентября, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров. Приехал сюда 8 сентября к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!

На следующий день сделал смотр Черноморскому флоту и посетил корабли «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст», и «Евстафий»… Многие из господ ездят в Ливадию и привозят очень приятные известия о новом доме; его находят красивым снаружи, уютным и удобным внутри… Я нахожусь в переписке с Коковцовым относительно будущего министра внутренних дел. Выбор очень трудный. Надо, чтобы вновь назначаемый знал хорошо полицию, которая сейчас в ужасном состоянии. Этому условию отвечает государственный секретарь Макаров. Я еще думаю о Хвостове, бывшем вологодским губернатором, теперь он в Нижнем. Не знаю, на ком остановиться.

Теперь пора кончать. Христос с тобою! Крепко обнимаю тебя, моя дорогая мама. Поклон всем. Сердечно тебя любящий твой

Ники

НАЧАЛЬНИКУ КИЕВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ

СРОЧНО. СЕКРЕТНО.

Предписание

В газетах упорно циркулирует слух, что револьвер, из которого Дмитрий Богров стрелял в статс-секретаря Столыпина, был получен им, Богровым, из вверенного Вам отделения. Прошу надписью на сем же сообщить мне насколько достоверны вышеуказанные сведения.

Генерал-майор Шредель

НАЧАЛЬНИКУ КИЕВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

СЕКРЕТНО. СПЕШНОЕ.

Акт

Комиссия в составе Отдельного Корпуса Жандармов ротмистра Вахнина, Отдельного Корпуса Жандармов штаб-ротмистра Богдановича и чиновника особых поручений Батюшкова произвела проверку всего оружия и огнестрельных припасов, состоящего в Киевском Охранном Отделении… При сем выяснили следующее:

1) Описи оружия и огнестрельных припасов не ведется.

2) Заведывание оружием и огнестрельными припасами никому не поручено.

3) Передача такового от одного лица другому не производилась. Откуда и когда получены, неизвестно. В делах Отделения не найдены препроводительные бумаги, указывающие на отправку оружия.

…Представляя при сем акт произведенного учета оружия, доношу, что указаний на то, чтобы револьвер, оказавшийся у террориста Богрова, находился в Отделении, не добыто.

И.д. начальника Отделения ротмистр Самохвалов

ТЕЛЕГРАММА ИЗ БЕРЛИНА КИЕВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ

Зная хорошо душевные наклонности моего злосчастного сына и имея на руках несомненные доказательства того, что до 30 августа он был вполне поглощен обычными житейскими заботами и делами, я глубоко убежден, что на ужасное дело он был подвигнут внезапным для него стечением обстоятельств, подстроенным более зрелым и коварным умом. Поэтому я решаюсь умолять ваше высокопревосходительство не передавать дела на рассмотрение исключительного суда, преследующего главным образом цели быстрого возмездия, а предоставить возможность неторопливым, но всесторонним исследованием нормального суда выяснить всю истину ужасного события и всех интеллектуальных виновников его. Если уж горькая моя судьба такова, что на склоне лет я должен видеть гибель своего детища, то пусть хоть злосчастный мой сын послужит искупительною жертвою для предупреждения такой гибели других сынов нашей родины.

Григорий Богров

ПИСЬМО ДМИТРИЯ БОГРОВА

Один лист бумаги выдан арестованному.

Караульный начальник штабс-капитан Орехов

10 сентября 1911 г.

Косой капонир.

Дорогие мама и папа! Единственный момент, когда мне становится тяжело, это при мысли о вас, дорогие мои. Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Что обо мне пишут, что дошло до сведения вашего, я не знаю. Последняя моя мечта была бы, чтоб у вас, милые, осталось обо мне мнение как о человеке может быть и несчастном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слышите, и примиритесь со своим горем, как я мирюсь со своей участью. В вас я теряю самых лучших, самых близких мне людей, и я рад, что вы переживете меня, а не я вас. Целую вас много, много раз. Целую и всех дорогих близких и у всех у вас прошу прощения.

Ваш сын Митя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На следствии и на суде Богров держался с упорством, озадачившим всех причастных к делу: «Сам! Один! По убеждению!..» Но поставил точку после «Ваш сын Митя» – и вся стойкость рухнула, как падает от единственного удара топором ранее подпиленное дерево.

Нет, он не хочет умирать! Он хочет жить! Ему же обещали!.. Пусть другие, но только не он!.. Пусть вечная каторга, кандалы, рудники – только не смерть!.. Почему о нем забыли?..

В порыве отчаяния он бросился к двери, которая только что затворилась за караульным начальником, унесшим его письмо. Начал бить кулаками в железо.

И – о, чудо! – дверь отворилась. В коридоре несколько человек. Один из них – в мундире жандармского подполковника.

Вспомнили!..

– Выставить в камере охрану? – осведомился у подполковника караульный начальник.

– Нет надобности. Мы побеседуем тет-а-тет.

Вошел в камеру, закрыл дверь.

– Разрешите представиться, господин Богров: помощник начальника губернского жандармского управления Иванов.

Дмитрий опустился на койку.

– Перейду прямо к делу. Ваш приговор подлежит конфирмации генерал-губернатора. В этой стадии он может быть и изменен. Разумеется, при наличии веских оснований. К слову сказать, Егора Сазонова, который совершил подобное… с министром фон Плеве, отнюдь не казнили, а отправили в Нерчинск. Хочу довести до вашего сведения, что родные статс-секретаря Столыпина ходатайствуют о смягчении приговора.

Он сделал паузу.

– Теперь все последующее зависит только от вас. Это слова генерал-лейтенанта Курлова.

– Что… Что же я могу?

– Вы держались героем. Но вы были герой на ходулях. Все, что вы говорили ранее, – ложь. А нужна истина. Только истина. Вы должны рассказать о действительных причинах, побудивших вас совершить убийство Столыпина.

Дмитрий с изумлением воззрился на подполковника:

– О… действительных?

– Вы должны убедительно показать, что пошли на это действие не по собственной воле, а по принуждению своих сотоварищей из революционной организации. Вот бумага. Соберитесь с духом – и напишите. Собственноручно.

Офицер разложил листки на откидном столе, вынул из портфеля флакон с чернилами и перо.

– Только прошу: не общие фразы, а конкретные эпизоды и факты и конкретные имена. Помните: это ваш шанс на спасение.

И Богров начал писать.

С мстительной жестокостью и надеждой он выводил на листах имена людей – всех своих «сотоварищей», с которыми когда-либо встречался. Рассказал о прошлогоднем свидании с Василием и Лукой, о недавнем визите Степана. Строка за строкой – с тем же усердием, с каким в недавние времена составлял донесения в охранное отделение.

Подполковник вынул из портфеля конверт, вытряхнул на стол фотографии:

– Назовите их имена. Не знаете – назовите их партийные клички.

Богров назвал.

– Продолжайте. Вспомните все, что только можете.

Когда он закончил, подполковник прочел и обнадеживающе улыбнулся:

– Как раз то, что надо. Я немедленно доставлю показания генерал-лейтенанту Курлову. Соблаговолите подписать.

Богров обмакнул перо в чернильницу и поднес его к листу. Этим последним росчерком он и решил окончательно свою судьбу: цель Курлова – добиться от террориста собственноручных показаний о его тесной связи с злоумышленниками-революционерами – была выполнена. Показания останутся… А Богров…

Одиннадцатого сентября, ближе к полуночи, лязг засова в дверях камеры разбудил заключенного. Дмитрий вскочил. Увидел солдат, офицеров и все понял. Его стал бить озноб. Он почувствовал подступившую к горлу дурноту, вскинул руки, чтобы оттолкнуть вошедших, но солдаты бросились к нему, ловко и быстро связали. Все происходило в полном молчании. Богров больше не сопротивлялся. Поддерживая, его повели вверх по бетонной трубе. Во дворе «Косого капонира» стояли еще несколько человек. Было совсем темно, только ветер раскачивал фонарь над полосатой будкой часового у ворот, прорезанных в палях.

Тут же, посреди двора, ожидала запряженная карета – черный безоконный ящик с единственной боковой дверцей. Арестанта втолкнули в карету. Внутри она была разделена перегородкой и так узка, что стенки стискивали плечи.

Карета выехала из тюремного двора. За воротами ее окружили всадники-конвоиры. Путь был недалек. В нескольких верстах от «Косого капонира», на берегу Днепра, находилась Лысая гора. Со стародавних времен бытовала легенда – там справляли шабаш киевские ведьмы. На вершине горы был форт, огороженный высокой каменной стеной.

Рассвет уже брезжил. В призрачном полусвете проступила перекладина виселицы, табурет под нею, темные фигуры мужчин. В стороне, один, стоял человек в высоком колпаке, с маской на лице, в черном, ниспадающем складками одеянии.

Карета остановилась. Богрова подвели к табурету. Он ничего уже не понимал. Поводил помутневшими глазами, невнятно бормотал. Бормотание прерывалось икотой.

Прокурор военно-окружного суда прочитал постановляющую часть приговора. Один из мужчин, сопровождавший осужденного из «Косого капонира», – это был вице-губернатор – приказал человеку в колпаке:

– Выполняйте.

Палач подставил табурет, примерил, пододвинул еще, поднял лежавший тут же мешок и ловко набросил его на голову арестанта, потом привстал на носки и поймал раскачивающуюся веревочную петлю.

КИЕВСКОМУ ВОЕННО-ОКРУЖНОМУ СУДУ

Приговор суда от 9-го сего сентября по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове в исполнение приведен 12-го сего сентября в 3 часа 2 минуты утра.

Военный прокурор, генерал-лейтенант Костенко

КИЕВСКОМУ ВОЕННО-ОКРУЖНОМУ СУДУ

Прошу суд уведомить меня, были ли судебные издержки по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове.

Военный прокурор, генерал-лейтенант Костенко

ВОЕННОМУ ПРОКУРОРУ КИЕВСКОГО ВОЕННО-ОКРУЖНОГО СУДА

Судебных издержек по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове нет.

Председатель суда генерал-майор Рейнгартен[5]5
  С того сентябрьского дня и на долгие годы для России и всего мира так и остались невыясненными мотивы убийства премьера и министра внутренних дел Столыпина Дмитрием Богровым – бывшим анархистом, ставшим сотрудником охранного отделения. Выдвигалось множество версий, высказывались предположения, часто совершенно противоположные. Документы же хранились в секрете, а потом их посчитали утраченными.
  Так что же, подтвердилась еще раз теория идеолога провокатуры Зубатова: агент должен был поднять оружие, а остальное лишь умелая корректировка?..
  Но вот в одном из центральных советских архивов автором были обнаружены эти, считавшиеся уничтоженными, документы жандармского дознания, следствия и судебного разбирательства: тысячи пронумерованных и прошнурованных страниц в опечатанных гербовым сургучом папках. И среди этих тысяч страниц – в томе № 18, на листе № 202 – следующее сообщение:
  «…Получено письмо заграничного читателя, передающего слухи о том, что убийство П.А. Столыпина – последствие не оплошности охраны, а сознательное попустительство; Богрову якобы было обещано не только содействие побегу после убийства, но и вознаграждение в 200 тысяч руб. Автор цитирует какие-то полученные им письма, в которых указывается, что Богров побежал не сразу после выстрела, а лишь после паузы. Теперь эта непонятная пауза объяснилась: оказывается, Богрову обещано было, что в момент выстрела электричество в театре внезапно, как будто нечаянно, потухнет, чтобы, пользуясь темнотой, Богров мог броситься незаметно в оставленный без охраны проход, в конце которого ему были припасены военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами. Но механик-рабочий не допустил охранника к выключателю, и электричество не погасло. Богров, потратив время на ожидание темноты, бежал тогда, когда публика уже оправилась от потрясения, и был схвачен».
  Этому сообщению, судя по материалам «дела», чины прокуратуры и суда не уделили никакого внимания. Может быть, встал перед ними вопрос: против кого же вести следствие? Или показалось такое сообщение фантастическим?
  События второй половины нашего века побуждают отнестись к этому сообщению с бóльшим вниманием. Может быть, именно этот листок – ключ к решению «Загадки 1 сентября 1911 года»?..


[Закрыть]

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

12-го сентября. Понедельник.

Чудный день. В 10 час. поехал на Северную сторону и произвел смотр второй очереди гарнизона: 4-м батальонам Брестского и Белостокского полков, саперной и двум минным ротам, креп, телефонной команде, воздухоплавательной роте и двум батальонам Севастопольской крепостной артиллерии. Кроме того, на смотру участвовали потешные учебных заведений. Нашел всех в отличном состоянии и порядке и вернулся на яхту в 10½. Завтракало начальство. Вечером игра в кости.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
СВИДАНИЕ НА АВЕНЮ Д’ОРЛЕАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Подготовка к конференции шла полным ходом.

Серго Орджоникидзе приехал из Баку в Питер. Побывал на Путиловском, на «Фениксе», «Лесснере», на Балтийском судостроительном, на «Коппеле», «Гоф-марке»… Концы-то какие: с Петергофского шоссе на Полюстровскую набережную, с Сампсониевского – на Кожевенные линии. Ни дня, ни ночи. Ни поесть, ни поспать. Зато среди питерских рабочих еще раз удостоверился: опасения, что Столыпину удалось задавить революционное движение, преувеличены.

Издалека казалось: аресты за арестами сломили организацию. Охранка громила районные комитеты, городской комитет, пятнадцать массовых арестов за три года в одном только Петербурге. А они проводят митинги, массовки, даже небольшие демонстрации. Печатают на гектографах листовки. Живы! Как и в Киеве, Ростове, Баку, – живы! На всех крупнейших заводах и фабриках действуют социал-демократические группы. И как никогда прежде, остра потребность в едином партийном центре. Оказывается, питерцы сами, еще не зная о предстоящем приезде посланцев Ленина, думали взяться за создание такого российского практического центра.

Серго ждал в Питере Семена, они договорились об этом заранее. Но Семен засел где-то на Урале. Прислал подробное письмо: все – за общепартийную конференцию, и, чтобы быстрее подготовить ее, считают необходимым создание российского центра. Будто сговорились с питерцами. Молодцы!..

Наконец однажды ночью в квартиру, где на несколько часов нашел приют Серго (он менял квартиры каждые сутки), заявился Семен. Это была их первая встреча после отъезда из Парижа.

– Как рад тебя видеть! Ты даже не представляешь, как рад!

– И я не меньше! – обнял его Семен. – Что пишут тебе оттуда?

– Ну их к чертовой матери! Ни слова! А тебе?

– И я им письмо за письмом, как камни в колодец, – сердито махнул тот рукой. – И совет нужен, и с голоду бы подох, если бы не старые друзья. Ну да ладно, рассказывай…

Каждый поведал о своем: где побывал за эти месяцы, что успел.

– Сдвинули воз, – удовлетворенно проговорил Орджоникидзе. – Пошло дело. – И снова вернулся к наболевшему: – Не возьму в толк, почему Заграничная организационная комиссия так ведет себя?

– Уже одно это подтверждает: надо создавать

Российскую коллегию, – отозвался Семен. – На ЗОК надежды мало.

Следующим вечером они отправились к фабрике «Торнтон». Неподалеку от нее, на правом берегу Невы, собрались представители социал-демократических районных комитетов Питера. Разговор пошел о налаживании техники, об острой нужде в нелегальной литературе, особенно в «Рабочей газете» и «Социал-Демократе». Потом подступили к главному: кто будет представлять столицу на конференции. Предложили делегатом Воробьева. Серго уже слышал о нем – рабочий-металлист, участвовал еще в Обуховской обороне, хорошо проявил себя и в пятом году. Стойкий большевик-ленинец.

– А кого пошлете в коллегию по подготовке конференции?

– Его же и в коллегию.

Ночью Серго обсудил с Семеном план действия. В самое ближайшее время должна быть создана коллегия, или, иными словами, Российская организационная комиссия (РОК), – о ней шла речь еще в Париже и даже раньше, в Лонжюмо, в разговоре с Владимиром Ильичем. В РОК войдут представители местных комитетов.

– Где нам всем собраться? Вот загвоздка… И в Питере опасно, и в Москве охранка зверствует…

– Я стою за Баку, – сказал Серго. – Город пролетарский, разноплеменный. Бакинцы – парни боевые, все обеспечат.

– Далековато. Сколько денег понадобится на до^ рогу! А эти прохвосты…

– Придется наскрести. – Серго вынул бумажник. – Вот у меня.

– А вот мои. Не густо.

– Знаешь, как у нас на Кавказе говорят? Для голодного и соль с перцем – хорошая еда. Продержимся. Поделимся с товарищами, а они с нами поделятся. Давай так: ты заканчивай дела в Питере, а я с первым же поездом выеду в Баку, чтобы там все подготовить. По дороге сделаю остановку в Ростове. Мне сообщили, что туда заявился вояжер от Троцкого и примиренцев, пытается внести смуту в умы. – Орджоникидзе начал складывать вещи в саквояж. – Воробьеву дашь адрес моего брата Николая. На всякий случай вот еще две явки. А с тобой мы встретимся в Балаханах.

Они обнялись.

ИЗ ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…По полученным агентурным сведениям делегатом от столичной организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию намечен крестьянин Тверской губернии, Кашинского уезда, Кесовской волости, деревни Фролово Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»), работник Обуховского завода… Докладывая об изложенном Вашему Превосходительству, имею честь присовокупить, что намеченный делегат Василий Цаплин состоит под наблюдением Отделения под кличкой «Нижний».

Полковник фон Коттен

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

16-го сентября. Пятница

В 9½ отправился с четырьмя дочерьми на 4-й бастион, парк которого очень украсился за последние два года. Осмотрел панораму «Севастополь», привезенную недавно из Петербурга. Оттуда заехал в музей обороны, кот. значительно заполнился со времени последнего посещения нашего. Вернулся на яхту в 11½. День стоял чудный и тихий. В 4 ч. съехал с Ольгой и Татьяной. У Графской пристани пропустил более моторов, пришедших из Петербурга – русских и иностранных. Затем прошел в Морское Собрание. Народа там было страсть. После обхода всех, было взаимное питие здоровья и потом чая. Вернулся на яхту в 5½ час. За обедом играли балалаечники. Вечером кости.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эхо киевских выстрелов еще не угасло. Кто же убил Столыпина: революционеры или охранники?

«Действительно, все здесь так запутано, что трудно разобраться в истине и выяснить, кто виноват», – писала газета «Новое время».

Царь, вынужденный согласиться с настойчивым советом нового председателя совета министров Коковцова, назначил наконец для проведения официального расследования сенатора Трусевича. Коковцов посчитал эту фигуру самой подходящей: сенатор был вне сферы влияния министерства внутренних дел, а в то же время досконально знал все департаментские уловки. Немаловажным выглядело для премьера и то, что Трусевич с преклонением относился к бывшему своему шефу, и можно было не сомневаться, что уж он-то постарается вытащить на поверхность упрятанные в воду концы столь запутанного клубка.

Еще не ознакомившись с документами следствия, а лишь собрав сообщения газет, Максимилиан Иванович Трусевич склонился к мысли, что чины охраны замешаны в покушении. Ко всему прочему он не терпел генерала Курлова – в свое время тот немало постарался, чтобы Трусевич освободил для него директорское кресло в департаменте полиции.

Докапываться до истины надо было на месте. Но как ни поспешал сенатор, в Киев он прибыл к шапочному разбору: злоумышленника уже казнили. Кто-кто, а Трусевич знал, с приведением в исполнение смертных приговоров торопятся тогда, когда хотят скрыть правду. Каляева держали живым после суда три месяца, других террористов – по полгода и долее: естественно, если надобно еще что-либо прояснить или выставить самих осужденных в качестве свидетелей. Под страхом неотвратимо приближающейся казни у многих сдавали нервы, даже у тех, кто держался на суде героями. Каляев – тот выдержал: «Не считаю для себя возможным просить о помиловании…» Богров был куда слабее, он мог бы многое прояснить. Не потому ли и поторопились убрать его столь быстро?

– На каком основании террорист был казнен буквально на второй день после вынесения приговора? – задал сенатор вопрос тотчас по прибытии в Киев.

– На основании распоряжения Столыпина, – не растерялся вице-губернатор.

– Позвольте, но сам Петр Аркадьевич, а затем и его родные просили помиловать злоумышленника!

– Вы, ваше превосходительство, запамятовали, по всей видимости, распоряжение министра внутренних дел Столыпина от тысяча девятьсот шестого года: неукоснительно приводить в исполнение приговоры военно-полевых и военно-окружных судов не позднее, чем через двадцать четыре часа, – терпеливо разъяснил вице-губернатор. – Грешны, позадержались на лишние сутки.

Продолжать препирательство было бесполезно: Богрова не воскресишь. Но Трусевич был наделен чрезвычайными полномочиями – он мог расследовать действия всех лиц из охраны царя в Киеве. В распутывании сложных интриг он был профессионалом. Итак: Курлов, Веригин, Додаков и Кулябко. Кто из них?..

У Веригина в Киеве власти было меньше, чем у остальных: департаментский чиновник, присутствовавший при сем. Додаков?.. Максимилиан Иванович помнил, какими милостями осыпал Столыпин молодого жандармского офицера, как быстро поднял его в чинах и продвинул вверх. Но как гласит мудрая пословица: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Людей, подобных Додакову, сенатор нередко встречал на жизненном пути. Чем выше поднимался сам, тем их становилось вокруг все больше – теснили на ступеньках. Без железной хватки, точного расчета не удержишься, а принцип один: цель оправдывает средства. Но почему Додаков вдруг решил столкнуть своего патрона? Лишь в том случае, если нашел более надежную опору. Есть над чем подумать… Однако полковник оказался исключенным из круга лиц, на которых простиралась власть сенатора: распоряжением дворцового коменданта Дедюлина он был отозван в Царское Село для исполнения обязанностей. Государь пребывает в Крыму. Зачем же такая поспешность с отъездом Додакова в Петербург? Ответ прост: новый покровитель полковника – флигель-адъютант Дедюлин. Так высоко Трусевич не намеревался заносить свой кулак.

Оставались Кулябко и Курлов. Бывший начальник Киевского охранного отделения – родственник Додакова, и за этим тоже могло что-то скрываться. Но Максимилиан Иванович помнил Кулябку еще со времени своей службы в департаменте. Этот – дурак дураком. Таких используют «втемную», а потом подставляют под удар. Значит, Курлов?..

Трусевич не позволил себе увлечься заманчивой версией. Он обратился к протоколам допросов и собственноручным показаниям террориста. Даже если судить лишь по этим свидетельствам, юноша был неврастеником. Подобые личности способны на любые сумасбродные поступки, вплоть до самоубийства и даже убийства. Но действуют они всегда под влиянием момента: в сию минуту готовы, а в следующую уже не хватит духа. Однако Богров пробивался к своей цели настойчиво, день за днем. Кто поддерживал в нем огонь? Бывшие сотоварищи-анархисты, потребовавшие оправдаться «делом»?.. Возможно… Но если даже судить по последнему, от десятого сентября, протоколу допроса, сотоварищи встречались с Богровым всего два-три раза, да и за много дней до происшествия в Городском театре. А вот Кулябко и Курлов – эти держали его мертвой хваткой, не давая передышки ни на сутки. И все же почему именно Столыпин? Не государь, не Кассо, Коковцов или другой сановник, а именно министр внутренних дел?.. Вот какой вопрос надо было бы поставить перед самим убийцей!.. Оставалось же искать косвенные улики.

Прежде чем пригласить для беседы Курлова, Трусевич собрал разнообразные сведения о товарище министра и в ряду их наткнулся на весьма любопытный факт: генерал весь в долгах. Последний проигрыш, «долг чести», он обязался вернуть не позже рождественского поста. Где он рассчитывал добыть такую сумму?

В ближнем окружении Курлова все знали о пристрастии его к картам и вряд ли кто вознамерится ссудить ему большие деньги. Так, может статься, генерал польстился на министерский фонд – на три миллиона, коими Петр Аркадьевич, как и его предшественники, распоряжался бесконтрольно, а стало быть, мог распорядиться и последователь?.. Последователь? Неужели эта мелкая, трусливая душонка могла возмечтать о министерском жезле?..

Сенатор назначил генералу время встречи.

Вот какие игры устраивает судьба! Три года назад Павел Григорьевич первым сообщил директору департамента об его отставке – с холодной, любезно-беспощадной улыбкой. Запомнил посеревшее лицо Трусевича. А теперь сам, как нашкодивший пес, отводит в сторону глаза и чувствует, как трепещет, трепещет в груди… Трусевич не пощадит.

Но зачем начали копать? Чтобы успокоить общественное мнение? Павлу Григорьевичу всегда было наплевать на «мнение» этой бесформенной, бесхребетной «общественности», представлявшейся в его воображении серым студенистым душеотворотным рисовым отваром. Вспомнить хотя бы минскую бойню. Как взволновалась тогда общественность! Ну и что? Тьфу на нее – и растереть подошвой. Генералу важно лишь то, о чем говорят наверху. И чего желают там. Ведь кажется расслышал, понял. Сам Дедюлин… Или не так понял?..

Трусевич не скрывал своей цели:

– Моя задача, Павел Григорьевич, выяснить все обстоятельства сего дела, исходя из мысли о предумышленном убийстве. Факт преступления сам по себе весьма прост. Но эта простота как раз и удивительна. И кто направил на незабвенного Петра Аркадьевича руку убийцы?

Взгляд сенатора, скорбный и немигающий, был неотступен. Взгляд питона, завороживающего свою жертву.

– Проследим последовательно, – рассуждая вслух и как бы приглашая к участию в плетении своей паутины, повел беседу Максимилиан Иванович. – Ни у ваших помощников, ни у вас, Павел Григорьевич, не возникло никаких сомнений в достоверности первых сообщений Богрова о пресловутых Николае Яковлевиче и девице-соучастнице, хотя вся эта версия шита белыми нитками: почему злоумышленники обратились за содействием не к надежным своим сотоварищам, коих в Киеве пруд пруди, а к сему юнцу, давным-давно отошедшему от сообщества, да к тому еще и заподозренному в связях с охраной? Первый вопрос.

Он погладил ладонью, словно повел по шерсти, обложку пухлого тома следственного «дела».

– Далее. Почему ваши помощники или вы сами, Павел Григорьевич, не потребовали срочной разработки сведений об указанных злоумышленниках ни от заведующего заграничной агентурой, ни от особого отдела департамента полиции? Вопрос второй.

Теперь он повел ладонью как бы против шерсти.

– Почему, вопреки прямому требованию закона, вы не распорядились о надлежащем дознании и не сообщили о явном преступлении – приготовлении к убийству – судебным властям, как того требуют соответствующие статьи Уложения о наказаниях и статьи Установлений? – Трусевич перечислил все шесть таких статей. – Вопрос третий. Далее. Почему вы, Павел Григорьевич, вступив в переговоры с Богровым, судя по его версии вошедшим в состав преступного сообщества, допустили его содействие приезду в Киев лиц, приготовлявших покушение, и даже разрешили предоставить им квартиру, а не приняли мер к немедленному задержанию преступников? Вопрос четвертый.

Сенатор поглаживал папку, будто ласкал любимое дитя.

– Почему вы и ваши помощники дали возможность Богрову выполнять поручения злоумышленников по собиранию необходимых для их замысла сведений и с этой целью допустили юношу и в Купеческий сад, и в Городской театр, доступ в кои был строго ограничен? Вопрос пятый. И наконец, вопрос шестой: почему, в нарушение всех инструкций, прежде всего –

«Инструкции по ведению внутреннего наблюдения» и «Инструкции об организации охраны высочайших особ», согласно коим по двум наиважнейшим параграфам сей Мордко Гершкович, в прошлом анархист, ни в коем разе не должен был быть подпущен на пушечный выстрел к местопребыванию государя императора, вы лично, Павел Григорьевич, не только собственноручно выписали Богрову пригласительные билеты, но и затем не озаботились учредить за самим осведомителем неотступный надзор?

Трусевич перестал гладить папку, лишь глухо пробарабанил по ней пальцами.

– Таким образом, еще и не выслушав ваших ответов на поставленные мною вопросы, я все же осмеливаюсь сделать предварительные выводы: лишь благодаря вам, милостивый государь Павел Григорьевич, и вашим помощникам Богрову были созданы исключительные условия для осуществления его преступного замысла. Даже не услышав ваших ответов, а лишь по совокупности данных означенного дела, я мог бы предъявить вам обвинения или в бездействии власти, или, в самом малом случае, в превышении предоставленной вам власти.

Курлов, еще полминуты назад почувствовавший себя проглоченным и разжеванным, в момент воспрянул духом: «Только-то и всего!.. О, господи!..»

Но сенатор тягуче-монотонным голосом вновь медленно вернул его к прежнему состоянию безысходности:

– Однако отправной точкой для ответов на все поставленные мною вопросы могла быть несуразная мысль о том, что вы, генерал, – совершеннейший профан в деле охраны, в жандармской и полицейской службе, чего я, исходя из соображений о вашем многолетнем преуспеянии на сем поприще, высоких постах и наградах, коими вы удостоены, предположить не осмеливаюсь. Напротив. Вы – товарищ министра и командир корпуса жандармов – не новичок и не профан. Посему не буду от вас скрывать, что окончательные результаты расследования могут понудить меня, Павел Григорьевич, и к обвинению вас в прямом соучастии в убийстве Столыпина.

В медлительно-тягучем голосе сенатора звучала скорбь.

– Каким бы ни оказался результат расследования, в любом случае я вынужден буду настаивать на возбуждении против вас уголовного преследования.

Максимилиан Иванович тяжело поднялся с кресла, обеими руками снял с сукна так и не раскрытый том «дела» и взгромоздил его сверху на усеченный прямоугольный столб таких же папок. Сооружение это походило на кирпичную кладку стены каземата. Курлову почудилось, что это не тома «дела» Богрова, а его собственное «дело».

Коль поднялся сенатор, Курлову тоже следовало бы встать. Но у него не было сил – будто приплющило к креслу. Трусевич же, сложив на животе руки и, как китайский болванчик, покачивая головой, прежним тоном продолжил:

– Хочу быть предельно откровенным с вами, Павел Григорьевич: результатом судебного разбирательства, предполагаю, может быть приговор такой же, если не более строгий, как в отношении Александра Александровича Лопухина – да разве сравнить его проступок с вашим?

«Лопухина!.. Пять лет каторжных работ!.. Бывший директор департамента, предшественник Трусевича, раскрыл имя Азефа, за это и поплатился. А я… О, господи!..»

– Без обиняков скажу: Владимир Николаевич Коковцов полностью разделяет высказанные мною соображения. Ибо, согласитесь сами, Павел Григорьевич, если правительство позволит себе устраниться от расследования, у общественности смогут возникнуть подозрения о причастности к киевской драме не только охранной службы, но и… – Сенатор оборвал фразу и неожиданно, будто выстрелив, закончил: – Кстати, попрошу вас, генерал, дать сведения об имеющихся на ваше имя вкладах в банках и о ваших долгах.

«Схватил! – обреченно подумал Курлов. – За горло схватил…»

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…Задержан на вокзале в Москве проездом следовавший в Баку упоминаемый в агентурной записке делегат от С.-Петербургской организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»). Обнаруженные при нем адреса разрабатываются. Подробности почтой.

Полковник Заварзин

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-го сентября. Понедельник

Погода поправилась и стало тепло. Утром погулял по молу. В 11½ принял гос. секрет. Макарова, вызванного мною перед назначением его министром внутренних дел. После завтрака возил Алексея в тележке по рельсам на молу и долго прогуливался и сидел там. Читал до обеда. Вечер был лунный и теплый. Поиграл в кости и выиграл более 7000 очков.