Текст книги "Не погаси огонь..."

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Антон, приехав в Тифлис, сразу же отправился на розыски Васо.

Район Сололаки в противоположной стороне от вокзала, за Курой, и чтобы добраться до него, надо было пересечь весь город. Верийский мост седлал реку. Вода в ней была серо-зеленая, мусорная. За мостом, поднявшись по крутому склону, Путко вскоре вышел на Головинский проспект. По правую руку тянулась невысокая колрннада дворца наместника. Через две сотни шагов изгиб проспекта уперся в Эриванекую площадь.

Антон узнал бы ее и через сто лет. И день, тот июньский день, когда выполнял задание Леонида Борисовича – первое свое партийное поручение, он запомнил на всю жизнь… Он фланировал по площади в толпе бездельников, когда со стороны Лорис-Меликовской улицы появились два фаэтона, сопровождаемые верховыми казаками, раздались взрывы, выстрелы, и из клубов дыма вырвалась пролетка, а в ней – молодой офицер с бледным лицом и горящими глазами. Кони промчались в сторону дворца наместника. Месяц спустя Антон познакомился с этим человеком, а потом и подружился так, что тот стал его названым братом. Человек тот был Камо. А захват транспорта с деньгами царской казны послужил началом всех последующих невероятных событий в жизни Антона…

Теперь, как и тогда, четыре года назад, площадь была заполнена народом. Катили ландо, тяжеловозы-битюги везли телеги с бочками, ящиками и штуками тканей к торговым Солдатским рядам и Темному рынку; красовалась вывеска над зданием газеты «Кавказ»; у штаба военного округа вышагивали часовые… Путко свернул за угол, пошел вверх, к Коджорской горе по извилистым крутым улочкам Сололак. На Кахетинской он без труда нашел одноэтажный, выложенный как сакля из дикого камня дом с настежь распахнутыми дверьми. На стук высыпали замызганные детишки – мал мала меньше, женщины загомонили по-грузински.

– Мне нужен Васо, – попытался объяснить он. – Васо Гогишвили.

Женщины показывали вниз, в сторону центра города. Единственное, что он понял, – Васо нет дома. Решил, что придет вечером.

Спустился к набережной Куры. Напротив, у изворота реки, громоздился Метехский замок. Серо-желтый камень. У основания – плотный, такого же цвета, кирпич. Серые острые крыши. Высокая ограда опоясала тюремные строения, слилась с отвесно обрывающейся в реку скалой. Скала была голой, лишь кое-где вцепились в известняк пучки кустарника и чудом росла на камне пушистая ель. Из-под стены крепости сочилась вода, и по этой темной полосе живо зеленела трава. На половине расстояния от гребня скалы до воды была выбита пещера. То ли естественный облом, то ли память о труде человеческом. В стороне от замка лепились над обрывом дома: арки балкончиков, баллюстрады, открытые и застекленные террасы. Ветер колыхал развешанное пестрое белье. Жизнь! В нескольких шагах от стены каземата. А там, за неприступным камнем, – его друг… Как спасти его?..

Вечером Антон снова пришел на Кахетинскую. Дверь дома была все так же открыта настежь. На сей раз на его стук никто не обратил внимания. Он вошел. В доме не было коридора, Антон сразу попал в большую комнату. За столом сидели мужчины. На пришельца уставились несколько пар глаз.

– Я хотел бы видеть Васо Гогишвили.

Из-за стола поднялся огромный мужчина. Его голова едва не упиралась в потолок.

– Васо – я. Заходи, гостем будешь! Садись, дорогой гость! – Он показал волосатой ручищей на свободное место у стола, на котором возвышалась оплетенная бутыль емкостью ведра в два. Наполнил кружку. – Пей!

– Я по делу, – опасливо глянул на сосуд Путко.

– Дела потом, дорогой. Твое здоровье! За здоровье дорогого гостя!

Мужчины заулыбались, потянули свои полные кружки. По кругу пошли тосты. Говорили по очереди, на грузинском. Антон не понимал, но, видя обращенные к себе лица, догадывался, что речь идет о нем и славословят его. Что они знают о нем – и что он знает о них?..

– Пей, дорогой друг! Хор-рошее вино! Куришь? – Васо подал ему надорванную пачку папирос. – Кури. Хор-рошие папиросы!

Антон улучил момент и, понизив голос, сказал:

– Я от Леонида Борисовича.

– Понятно, – тряхнул черной, в густых кудрях головой хозяин. Отставил кружку и, что-то негромко бросив приятелям, вышел из-за стола. – Погуляем?

На улице Путко рассказал ему о цели своего приезда.

– Да ты что, неграмотный? Газет не читаешь? – изумился Васо. – Вай, не хорошо, кацо! Читать надо!

– Что случилось с Камо? – испугался Антон. – Был суд?

– Подожди до завтра.

Путно ничего не понимал.

– Приходи завтра в три часа. Захвати чистое белье, – сказал Васо и повторил. – А газеты читать надо. Интересно пишут! Нахвамдис! До встречи, дорогой!

Антон недоумевал. При чем тут чистое белье? Может быть, Красин не назвал ему пароля? И что произошло с Камо? Только бы не самое худшее…

В центре города, на освещенном Головинском проспекте он подошел к тумбе с газетными листами. «Кавказ» – официоз наместника – сообщал о царских рескриптах, смотрах полков, награждениях орденами. В разделе происшествий живописалось, как в номерах гостиницы «Прогресс» купец второй гильдии кутил с шансонеткой, однако должного сочувствия со стороны своей дамы не встретил, а потому, будучи в нетрезвом состоянии, произвел в нее два выстрела, но промахнулся, пули засели в стену выше головы певички. Шли сообщения об ограблениях, о дуэли гардемаринов, утоплениях и пожарах. Ничего интересного для Антона не было.

Как скоротать время до завтра? Над входом в кинематограф «Аполло» были вывешены щиты рекламы: «Жертва алкоголизма», «Дурашкин ревнивец» – смех без конца. «Испуг» – сцены из индо-американской жизни. Сверх роскошной программы, по настойчивой просьбе публики, демонстрировалась «Честь невесты» с пением. Антон купил билет.

На следующий день, точно в три пополудни, он был на Кахетинской. Васо уже ждал его у дома со свертком под мышкой.

– Гамарджоба! – встретил он гостя традиционным приветствием. – А где белье, кацо? – Загоготал, увидев его растерянное лицо. – Пошли! На Шайтан-базар!

Они спустились вниз и по кривым улочкам вышли к берегу Куры – как раз недалеко от того места, где вчера побывал Антон, против Метехского замка. Здесь, у подножия волнистых холмов, поросших редкими деревьями, среди прилепившихся домиков, то тут, то там бугрились над землей каменные глыбы с отверстиями в центре. Неподалеку от них каменные ступени вели в подземелье.

– Сюда, дорогой, сюда! – Васо подтолкнул Антона к ступеням.

Несколько шагов вниз – и они оказались в безоконном зале с могучими каменными сводами. Вдоль стен по кругу были расположены кабинки, посредине на столе пыхал паром и светился красными раскаленными углями в поддоне бочкообразный самовар, а вокруг стола и на скамеечках у кабинок сидели разморенные, краснолицые мужчины с накинутыми на плечи, подобно древнегреческим туникам, простынями. Тут только Антон догадался, что попал в баню. Он ожидал всего, чего угодно, только не этого.

– Тифлисскую баню знаешь? Мыться-париться любишь? – широко улыбался Васо, но улыбка его была напряженной. – Раздевайся, дорогой, с дальней дороги полезно.

У Антона не было никакого желания париться. Да и не мог он вот так, при всех, раздеться.

– Я не буду.

– Хочешь в отдельном кабинете? Пожалуйста! Проводи, Датико!

Грузин – такой же громадный, как и Гогишвили, в трусах и широком клеенчатом поясе, – кивнул, оскалил золотые зубы. Повел. Они оказались в сумрачном помещении. Воздух был влажным, спертым, и сильно пахло серой.

– Давай, давай! – хлопнул Антона по спине Васо. – Раздевайся. Наша баня – и от ревматизма, и от геморроя помогает!

Аптону ничего не оставалось, как сбросить с себя одежду. Васо кивнул, золотозубый сгреб ее и унес. Даже и в полумраке на щиколотках и запястьях Путко видны были темные полосы.

– Ясно-понятно, бичо! – присвистнул Гогишвили. – Теперь ясно.

Они вышли в коридор со множеством дверей.

– Сюда, пожалуйста.

В комнате, куда Васо втолкнул Антона, слева и справа от входа возвышались каменные, похожие на саркофаги, лежанки. На одной банщик уже растирал лежавшего на животе клиента. Со стены по трубе струей безостановочно текла зеленая вода.

– Сухим нельзя, помокни хорошо! – подвел Антона к трубе Васо. – Потом туда окунись, будешь подготовленный.

Он показал на маленький бассейн вровень с полом, до краев наполненный все такой же зеленой водой. Путко послушно встал под струю – и чуть не отскочил: вода была очень горячей.

– Нахвамдис! Когда кончит, приду. – Гогишвили скрылся в коридоре.

Банщик, мускулистый, поросший шерстью, с красными глазами, перестал тереть соседа, отошел в угол, загреб из корыта серую, остро пахнущую грязь и начал обмазывать клиента с головы до ног. Завершив процедуру, направился к Антону. Жестом показал, что надо окунуться в бассейн и потом улечься на каменном ложе, лицом вниз. Путко покорно лег. Он ничего не мог понять…

Банщик повел твердыми, будто стальными пальцами, вдавливая и пересчитывая позвонки. И вдруг вскочил ему на спину, уперся руками и ногами, и съехал по телу, вдоль позвоночника, всей своей тяжестью расплющивая Антона. Снова вскочил – и начал съезжать вбок, по ребрам. Потом одной рукой уперся в его плечо, а другой дернул Антона за руку так, что хрустнуло в суставе. Повторил то же с другой рукой. Подложил свою ладонь под его колено – и резко согнул голень, как бы замыслив вырвать коленную чашечку. Путко заподозрил, что его пытают. Однако железным пальцам банщика сопротивляться было бесполезно.

Кончив ломать и выкручивать его конечности, красноглазый начал цепко переминать каждую мышцу, тискать, щипать, бить ребрами ладоней, все так же молча, увесистыми шлепками то по левому, то по правому боку, подавая команды переворачиваться.

И это было еще не все: он заставил Антона подняться, окатил из ведра горячей водой, снова подвел к трубе, а сам тем временем расправил матерчатый мешок, плеснул в него, подул и как фокусник выжал на каменное ложе облако пушистой мыльной пены. Сделал так несколько раз, затем снова схватил свою жертву, уложил на нежнейшую мыльную перину – и принялся истязать с прежним усердием. Наконец, в последний раз окатив кипятком, облепил пахучей грязью и оставил в покое. Вышел, затворил дверь. «Вот это баня! Живым не выползешь!..»

Вымазанный грязью мужчина, лежавший на соседней плите, повернул голову:

– Гамарджоба, дзмао! Здравствуй, брат!

Голос его был сиплый, с трещинкой – как у заядлого курильщика. Голос, который Антон различил бы из тысячи.

– Камо! – вскочил он.

– Вот и снова встретились, – тоже опустил ноги с лежанки Тер-Петросян.

– Дружище! – Антон обнял его. Отстранил, разглядывая.

Но признать в Камо того парня, с которым Путко виделся в последний раз четыре года назад в Берлине, на Эльзассерштрассе, было невозможно: даже в полумраке лицо его было иссиня-бледным, отечным, с набрякшими веками.

– Откуда ты тут взялся?

– Где говоришь «здравствуй», умей сказать и «до свидания». Бежал, конечно.

– Когда?

– Три дня назад.

Антон изумился: три дня – а уже как ни в чем не бывало моется в бане в центре Тифлиса, напротив тюрьмы!

– Ну, рассказывай, рассказывай! – Он оглянулся на дверь.

– Не торопись, зачем торопишься? Время у нас есть, лучшего места для беседы во всей Грузии не найти.

И тут только Антон понял, как старательно была подготовлена их встреча. Вот это конспираторы! Если бы Камо не признал столичного гостя, приезжий бы и не догадался, кто лежит на соседней плите. А если в обличье «товарища от Леонида Борисовича» пожаловал шпик, несдобровать ему под каменными сводами: Путко представил могучую фигуру Гогишвили, зловещую улыбку Датико и молчаливого банщика с железными руками. Сунут головой в бездонный колодец с серой – поминай как звали!

– Свободен! – радостно улыбался Антон, продолжая разглядывать друга. – Жалею только, что не я помог тебе. Год назад выехал сюда из Парижа, да вот только сейчас добрался.

– А что с тобой было? Что делается на белом свете? Я все эти годы в каменном гробу пролежал.

– Нет уж, первое слово тебе! – продолжая улыбаться, сказал Антон.

– О чем рассказывать? – пробурчал Камо. – Обычное дело. – Но все же согласился. – Поделюсь опытом, может, пригодится: перепилил решетку и спустился по веревке. – Не удержался, рассмеялся. – Представляешь, дзмао, среди бела дня, на виду у всего Тифлиса! Ну, друзья встретили. Хотели сразу переправить в Гори. Но я решил, что самое надежное место – в доме полицмейстера.

– Где-где? – в изумлении переспросил Путко.

– Какому шпику в голову придет, а? Нет, в гости к полицмейстеру я, конечно, не пошел – пробрался в подвал его дома. Посидел там немножко, пока шум поутих и шпики разбежались в разные стороны. А теперь можно и баньку принять на Шайтан-базаре…

В этом рассказе был весь Камо – друг и названый брат Антона.

ЦИРКУЛЯР ОСОБОГО ОТДЕЛА КАНЦЕЛЯРИИ НАМЕСТНИКА НА КАВКАЗЕ

Гг. Губернаторам, Бакинскому градоначальнику, начальникам областей и отдельных округов Кавказского Края, начальникам Губернских, Областных и Железнодорожных Жандармских Управлений, Начальникам Тифлисского и Бакинского Охранных Отделений и Заведующим розыскными пунктами в гг. Батуме, Екатеринодаре и Владикавказе.

15 августа с.г. из психиатрического отделения тифлисской Михайловской больницы бежал подследственный арестант Семен Аршакович Тер-Петросян. Приметы бежавшего: 30 лет, роста

среднего, темный шатен, скулы сильно выдаются, на одном глазу (кажется, на левом) на радужной оболочке от осколка бомбы бельмо белого цвета, борода окладистая, усы большие.

Сообщая об изложенном, Канцелярия, по поручению наместника Его Императорского Величества на Кавказе, просит сделать распоряжение о розыске названного арестанта и, в случае его обнаружения, арестовать его, уведомив о сем Тифлисского Губернатора и Канцелярию Наместника по Особому отделу…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го августа. Среда

Отличным утром в 10½ отправился с Артуром в моторе в Красное Село на егерский праздник. Полк представился блестяще. Зашел в обе столовые и выпил здоровье полка. Закусывал у себя с немногочисленными представителями семьи. После завтрака вернулся в Петергоф. В 2½ ч. Дул SW и вода сильно прибыла. В 3 часа ко мне заехал Николай Мих. проститься перед отъездом в Боржом. Погулял, пришел домой как раз перед ливнем и сильным градом. Читал до 8 час. Обедали: Артур и Костя (деж.). Вечером читал Аликс.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Министерство внутренних дел заканчивало последние приготовления к киевским торжествам. Столыпин распределял оставшиеся роли.

Дирижерская палочка была в его руке. Но при всем том назначение первой скрипкой генерала Курлова – да еще именным царским рескриптом – состоялось без ведома председателя совета министров. Никаких обид для себя Петр Аркадьевич в этом не усматривал: для него такая роль была низка. Наверное, Николай II, остановив выбор на товарище министра как начальнике охраны на период торжеств, захотел лишний раз одарить Курлова. Что сие значило: проявление особого благорасположения императора или происки все того же дворцового коменданта Дедюлина? Крысиную возню можно оставить без внимания, но царем нарушена давняя традиция, согласно коей руководство охраной во время путешествий их величеств всегда возлагалось на представителя местной власти. Узнав о рескрипте, генерал-губернатор Киевский, Волынский и Подольский Трепов (брат «ушедшего» в отпуск сенатора) тут же телеграфировал Столыпину, что считает оскорбительным для себя отстранение от охраны, усматривает в этом акте признание несоответствия должности и посему ходатайствует об отставке. Премьер и сам понимал, что Николай II должен отменить рескрипт, хотя детали, связанные с организацией поездки и обеспечением охраны, пока продолжал обсуждать с Курловым.

Столыпин посоветовал Павлу Григорьевичу обратиться к опыту давних Саровских торжеств, проходивших под эгидой тогдашнего министра внутренних дел фон Плеве, который предусмотрел все – от сооружения овитых цветами арок и строительства специальных станций по пути следования к монастырю и святым мощам до возведения нарядных, под железом, домов в деревнях, и встреч с улыбающимися пейзанами у ломящихся снедью столов на коротких царских привалах. В ту трудную пору уже начинало глухо шуметь море смуты. Однако взору императора предстала матушка-Русь в исконном своем самодержавном настрое, довольная, обильная, процветающая под сенью крыл двуглавого орла. Может быть, тем нежданней и оказался пятый год. Ну да ладно, он минул, и в новые времена надобно рисовать самодержцам старую идиллическую картину, хотя и с некоторыми коррективами. Если при поездке в Саровскую Пустынь для охраны августейших особ были брошены несколько батальонов и командированы три сотни чинов петербургской и московской столичных полиций, то теперь следует выстроить по всей железнодорожной линии тысячи солдат, чтобы не подпускали они никого на ружейный выстрел. Нужно поднять на ноги весь жандармский корпус, лучших представителей дружин черной сотни, союзов «Русского народа» и «Михаила Архангела».

Сейчас, явившись к министру с последним докладом, Курлов уведомил, что в местах, кои осчастливит своим посещением государь, уже проверены все монашествующие, сомнительные личности высланы на дальние хутора под бдительный надзор сельских старост и волостных старшин. Там, где царь проследует по грунтовым дорогам, все строения, как жилые, так и холодные, за двое суток до проезда будут тщательно осмотрены и в каждый дом будет помещено по два стражника, за домами же расположатся солдаты. За день до проезда последует запрещение топить печи, а все винные лавки на десять верст в обе стороны от дороги будут закрыты. Отвлекшись от прямой темы, Курлов кстати доложил, что по указанию министра им тщательно изучен вопрос о продаже водки в целом по России и возможности уменьшения ее стоимости.

– Подобная мера вряд ли окажется целесообразной, – сказал генерал. – Промышленные центры, особенно Петербургская и Московская губернии, отмечены максимальным душевым потреблением вина. Оно достигло тридцати бутылок за минувший год на каждого, включая старого и малого. В целом же по империи, как видно из отчета главного управления казенной продажи питий, общее потребление возросло на двадцать семь тысяч ведер, не считая повсеместного самогоноварения.

– И не надо снижать цены, – согласился Столыпин, легко отказываясь от своего недавнего решения. – Пить все равно будут. А деньги понадобятся нам для реформы охраны…

Он не спешил делиться с Курловым своими соображениями о третьем «ките». Перевел разговор в прежнее русло:

– Как в Белгороде, так и в Киеве и в последующих пунктах предлагаю ограничить доступ лиц в ближайшее окружение государя, – подчеркнул он. – Пропускать исключительно по именным билетам за вашей подписью или подписью начальников губернских жандармских управлений.

– Соответствующие меры мною предусмотрены, ваше высокопревосходительство, – кивнул генерал. – Билеты различного цвета и формы уже отпечатаны. Они будут выдаваться строго по разбору.

День ото дня к министру поступало все больше сведений об активности революционных организаций. Шли тревожные донесения из промышленных центров. Не в пример недавним годам, больше стачек и иных выступлений работного люда.

– Что это за забастовка судовых команд в Одессе? После Киева государь намерен проследовать в Ливадию, а это рядом.

– Одиннадцать агитаторов арестовано, следствие начато, – успокоил Курлов. – Взамен забастовщиков на пароходы направлены команды добровольцев из состава полиции и корпуса жандармов.

– Снова горят дворянские усадьбы, – не оставил темы Столыпин. – Жгут и дома зажиточных крестьян, выселившихся на хутора. Это внове.

– Соответственные решительные меры, ваше высокопревосходительство, уже принимаются, – заверил генерал.

Продолжая беседовать, Петр Аркадьевич наблюдал за своим помощником. Как противно ему это лицо с прижатыми к черепу ушами, с гладко зализанными на пробор, как у приказчика, волосами. Брови Курлова сходились к переносью углом. Углом же обвисли усы. Рот вдавлен. Тонкие, змеиные губы поджаты. Постная, ханжеская физиономия человека, снедаемого завистью, лицемерного и настойчивого в своих коварных замыслах. Какие соки питают это дерево? Темные страсти и желания отражаются на лице, как бы ни пытался человек изменить его выражение на людях. Кажется, Юлий Цезарь сказал: «Я не боюсь цветущих и блестящих фигур Антониев, но я опасаюсь этих худых, бледных и мрачных лиц Брутов и Кассиев»?.. Впрочем, какой из Павла Григорьевича Брут, – мелкий интриган, распускающий слушки, копающийся в грязном белье, обуреваемый желанием во что бы то ни стало вскарабкаться повыше. И такая бездарность – его «товарищ»?.. Впору бы умерить его пыл. Правда, в последнее время царские милости сыплются на Курлова как из рога изобилия: уже и генерал-лейтенант, и шталмейстер двора. А дед был крепостным, свиней пас. У кого хочешь вскружится голова. Ну да ладно – есть глаз, который и во дворце, и в предстоящей поездке присмотрит за ним. Этот глаз – полковник Додаков.

Нет, Курлов мало заботил Столыпина, Петр Аркадьевич полагал, что видит его насквозь. Строит козни за его спиной? С богом! В присутствии министра «товарищ» всегда выказывает почтительность, граничащую с холопским подобострастием, чего Столыпин особенно не любил.

Однако сегодня Курлов был скуп в проявлении эмоций, отвечал без торопливости и даже с ноткой небрежения в голосе. С чего это?.. Надо приказать Додакову, чтобы тот взял его «на короткий поводок», то есть усилил наблюдение за ним.

Уловив нечто новое в поведении «товарища», Столыпин недооценил своего соперника – он не знал о разговоре во дворце накануне их встречи.

Курлов же, приоткрыв карты, проявил неосторожность лишь потому, что все еще находился во власти этого недавнего разговора с дворцовым комендантом, флигель-адъютантом Дедюлиным. Выслушав его доклад о подготовке к путешествию царя, комендант неожиданно сказал:

– Почему, несмотря на мой приказ, не снято филерское наблюдение за Распутиным?

– Это не я, – оторопел Павел Григорьевич. – Это министр. По его распоряжению департамент…

– «По его распоряжению»! – мрачно передразнил флигель-адъютант. – Кто он такой, чтобы мне перечить! – На висках Дедюлина начали вспухать сизые вены. – Столыпин! Столыпин! Ишь, возомнил! Нет, не тот человек, который нам нужен!

Курлов был поражен откровенностью коменданта.

– Кто, кроме Столыпина, может столь твердо держать в руках бразды правления? – осторожно возразил он.

– Твердо? Мы с терпением ждали, когда проявит себя сей успокоитель. Дождались! Новых волнений! Студенты. Чернь. А на днях мужики спалили одно из моих имений! Хватит! Мы разочаровались. Чем скорей избавимся от него, тем лучше! Чересчур вознесся!

Дедюлин был известен как человек непреклонный. Его широкое, четырехугольное лицо с холеной скобелевской бородой, крупным носом и мрачными глазами под кустистыми бровями выявляло характер грубый и решительный. Уж если что-нибудь втемяшится в голову, не отступит. Чем досадил ему Столыпин? Крестьяне спалили имение? У флигель-адъютанта их с десяток по всей России, да и не сам же министр поджигал. Может быть, уязвило, что премьер выставил из Государственного совета его приятелей Дурново и Трепова?.. Или от Распутина ниточка?.. Или… Дворцовый комендант был ближе к государю, чем премьер-министр. Может быть, мысль исходит от самого Николая II? Почему же император не предложит Столыпину отставку? Странно, очень странно… И так сложно!..

– Где обещанное Столыпиным успокоение? – продолжал грохотать Дедюлин. – Кому на руку его реформы? Дай им палец – они руку откусят! «Выпустить пар»? – передразнил он. – Столыпин сам стал одиозной фигурой. Пусть сам и улетучивается – для успокоения России!

– Я не представляю, кто бы иной мог… – пробормотал Курлов, опасаясь высказаться откровенно и в то же время не смея молчать.

– Не скромничайте, генерал, – уставился в его лицо комендант. – Есть достойные люди. Такого же мнения и Григорий.

– Боюсь я этого чертоглазого! – Курлов даже перекрестился.

– Божий человек свое дело сделает. Но и вам следует подумать. От вас, генерал, мы ждем многого.

Павел Григорьевич не мог отвести взгляда от цепких глаз флигель-адъютанта. В голове его зашумело. Как хорошо было бы, если б Столыпин ушел! Он – как стена, которую не прошибешь. А если уйдет?.. Премьер – уж очень высоко. А министром – почему бы и нет? От товарища министра – одна ступенька. Стена… Однако теперь?.. «Есть достойные люди…» Уж он ли недостоин! Родословной не вышел?.. Отец отказался от деда-холопа, и Павел Григорьевич никогда о нем не упоминал. При дворе, конечно, знают. Тот же Дедюлин. А милости – невзирая… Значит, гож. Так оно и есть: за право быть во дворце, за царские милости он готов и отхожие места чистить!..

Курлов почувствовал зуд нетерпения. Скорей бы! Жаждать министерского кресла заставляло его не только честолюбие: смирявший себя во всех иных страстях, он был подвержен одной – картам. И на днях проиграл огромную сумму. Долг повис над ним векселями как дамоклов меч. А тут – три миллиона неподотчетного секретного фонда! Можно представить, сколько Столыпин перекладывает в свой карман!.. Курлов отнюдь не считал это зазорным. Сам царь однажды изрек: «Если полицейский возьмет слишком много, то это преступление, а если „по чину“, то это как дополнение к жалованию». Сколько «по чину» министру?.. Не дай бог спугнуть момент!..

– Мне известно, что у Столыпина есть во дворце человек, который держит его в курсе всех событий, – проговорил он.

– Кто такой? – рявкнул Дедюлин.

– Полковник Додаков.

– Обломаем, – пыхнул в усы флигель-адъютант. – А вы, генерал, подумайте. – Он помассировал тыльной стороной ладони поясницу. – И не вздумайте отсутствовать на приеме, который устраивается во дворце по случаю окончания успенского поста. Государь должен чаще видеть достойных своих слуг. – И заключил: – Мы ждем от вас доказательств вашей преданности.

После того разговора Курлов терялся в догадках: чего хочет от него комендант? Однако решительность слов Дедюлина, подчеркиваемое флигель-адъютантом «мы» убеждали, что говорит он не только от своего имени. Малиновым звоном звучало в ушах Павла Григорьевича дважды повторенное царедворцем: «достойный».

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

18-го августа. Четверг

В 8½ утра поехал с Фредериксом в моторе через Ропшу и Кипень на маневры в незнакомые мне места к югу от Нарвского шоссе. 22-я пех. дивизия действовала против всей кавалерии с конной артиллерией. Отбой был дан около дер. Горки в первом часу. Мочило порядочно и дуло сильно. После разбора проехал верст 10 верхом до моторов у дер. Переярово и Нисковицы. Вернулся тою же дорогою в Петергоф в 4¼. После 6 час. принял Бенкендорфа и читал. Обедали: Сандро и Артур.